Four-armed God

Солнце греет землю, деревья в саду тихо шелестят, переливаются разными оттенками зелени: от молодого и свежего до насыщенного и зрелого, насекомые ненавязчиво жужжат в мягкой сочной траве, медовый аромат акации витает в воздухе — сладостная летняя истома окутывает усадьбу. Шестая луна близится к концу, но пока еще не уступает свои владения седьмой. Изысканная музыка льется, нежит слух. Стройно поют кото, бива, флейты, сё, барабаны — гагаку звучит также торжественно и возвышенно, как и в императорском дворце во время Праздника урожая. Нарядно разодетые наложницы медленно и плавно делают заученные движения веерами: то изящно водят перед собой, точно отодвигают воздух, как невесомые занавески, то степенно складывают и открывают почти неслышно шурша бумагой, идеально следуя размеренной мелодике. Домашние чаще прежнего снуют по галереям: ищут повод выйти на улицу, чтобы насладиться музыкой и представлением. Слуги, идущие по саду, сбавляют шаг, засматриваются, а затем сразу же торопятся поскорее сделать должное, чтобы вернуться и хотя бы издали еще немного поглядеть да послушать — все околдованы мастерством музыкантов и грацией танцовщиц, и лишь Сукуна — единственный, кто невесел. Он лежит в тени яркого разноцветного шатра и безразлично глядит на старания выступающих: красиво — да; изысканно — да; приелось — тоже да. Удрученно вздыхает, чувствуя как кулак болезненно впечатывается в скулу, поддерживая голову. Кажется, в том месте, где костяшки давят кожу, скоро созреет синяк. А еще он чувствует как задницу с каждым днем всё сильнее тянет к земле, сшивая с татами и ситонэ невидимыми нитями лени и покоя; как немощью расходятся прежде стальные мышцы. Того гляди пролежни появятся от бесконечного лежания то на одном боку, то на другом. Сукуна переворачивается на спину, лениво разваливаясь на циновке и давая бокам и щеке заслуженный отдых. Ковыряет пустым взглядом цветастую крышу шатра, едва дрожащую от легкого теплого ветерка. За последние пару месяцев ни один шаман не явился, чтобы бросить вызов Королю проклятий. Ни один. Прежде такого не случалось: хоть пара безумцев-то всегда находилась, а теперь, вот, тоска. Неужели все, кто имел дерзновение и честолюбие мериться способностями с Королем проклятий уже перевелись? Сукуна изнывает без битв, подавляя исподволь грызущее предчувствие неотвратимо надвигающихся изменений. Неужели то, о чем говорила сумасшедшая — правда? Неужели эпоха магии уходит? Тогда ему показалось всё это невообразимой чушью, зато сейчас он на своей шкуре ощущает каково это — закат эпохи, правителем которой ты был. Ни сражений, ни побед, ни чествования — шаманское небытие. В шатер заходит Ураумэ, и Сукуна резко поворачивает голову в его сторону: — Что там? — Новости из столицы. — И какие новости? — На прошлой неделе монах, которого называли «Дитя огня», сошелся в схватке с лесной ведьмой из Синано. Оба погибли. — А? — Говорят, он решил расширить монастырь, но как только начали вырубать деревья, она явилась и разом смела почти все постройки. Камня на камне не оставила. Вот и сцепились. Да уж. В закате эпохи шаманов виноваты, похоже, сами шаманы: вечные междоусобные стычки, клановые войны и смертельные поединки неумолимо забирали лучших, в то время как слабаки и бездари, вовремя затихорившиеся по углам, продолжали себе жить. Уцелели и так и продолжают себе оставаться слабаками и бездарями, прячущимися по углам. Если так, то выходит, Сукуна и сам, во многом, ко всему этому руку приложил. Даже все четыре, учитывая, что милосердием к проигравшим он никогда не славился, а о том, что рано или поздно сильные соперники могут закончится даже и не думал. От собственной недальновидности особенно горестно. — Еще сообщают, что в прошлом месяце почила та старуха с сотней мечей, а Бога ветра приковала к постели смертельная болезнь. Старость, бедствия, болезни — они тоже утаскивают с собой не мало. Причем эти тащат всех без разбора: сильных, слабых, колдунов, людей — всех. Никто не властен ни над временем, ни над природой и даже с некоторыми особенно злыми хворями сладу нет. Головная боль — яркий тому пример, но хоть не путь прямиком в могилу, как некоторые иные. — А придворные шаманы что? Новых так и не набрали после той нашей маленькой потасовки? — Набрали, только вот осведомитель пишет, что сплошные посредственности. Кроме, конечно, той сумасшедшей, — слуга кривится, точно юдзу надкусил. — Она выжила? Ты не добил ее? — Сукуна кривится, словно доел всё остальное. — Нет. Вы приказали добить, если она поднимется, но она не поднялась. Хваленая скрупулезность Ураумэ имеет одну непередаваемо неприятную особенность — буквальное, почти чиновничье, следование приказам. Никакой самодеятельности — как сказано, ровно так и сделает: ни больше, ни меньше. В большинстве случаев это хорошо, однако порой случаются подобные оплошности. — А с тем, что сильнейшим из Фудзивара звался, что? — Глухо. Пропал без вести. — Получается… — Сукуна приподнимается на локтях и с немым вопросом смотрит на Ураумэ. Что же он теперь, один остался? Самая опасная и самая последняя тварь в горшочке Гу? Сумасшедшая, как и Ураумэ, не в счет — ни умалишенную, ни слугу воспринимать как соперников невозможно. Слова излишни: Ураумэ всё понимает по одному лишь его взгляду. Отводит глаза и вперивается ими в землю. Что-то прикидывает в уме, поочередно подергивая пальцами, словно ведет подсчет. Через пару мгновений он отмирает и растерянно разводит руками: — Похоже, известных шаманов кроме вас больше нет, — Ураумэ просто констатирует факт, но для Сукуны это звучит как приговор. Чудится, что молчание воцаряется не только в шатре, но и вообще во всем саду — стихает музыка, не щебечут птицы, перестают стрекотать кузнечики, больше не играет в кронах мягкий южный ветер. Сукуна сраженно валится обратно на татами, морально раздавленный тяжестью осознания. Отклячивает губу, но быстро возвращает себе прежний безучастный вид, хотя подобные новости, определенно, безрадостны. Чутье не обмануло: ситуация, и правда, паршивая: мало того, что смельчаки, кажется, иссякли во всей Нихон, так и достойных противников, похоже, не осталось. — Мельчают, — вслух подытоживает свои размышления Сукуна. — Того гляди, и совсем изведутся… — Может и так, — Ураумэ прячет руки в рукава. — Новостей о шаманах всё меньше, да и новые имена не гремят. — Гадство. Музыканты, вызванные из столицы для развлечения Короля проклятий, теребят инструменты; наложницы — веера. Ураумэ сосредоточенно глядит куда-то перед собой. Все напряженно молчат. Сукуна крепко задумывается, пытаясь представить себе грядущую жизнь без выдающихся магов и захватывающих сражений: как сдуваются мышцы, постепенно заменяясь жиром; как разжижаются мозги; как одну за другой он забывает мудры, в конце концов приходя к тому, что не может вспомнить даже печать собственной территории. Он безотчетно делает легкие движения руками, убеждаясь, что мастерство и рассудок пока еще при нем. И что теперь? Может в империю Сун наведаться? Раз там изготавливают проклятое оружие, то должны быть и шаманы. И хорошо бы, чтобы они здешним не уступали… Но это, конечно, если совсем невмоготу станет: до Сун еще добраться надо. Хочется надеяться, что это просто временное затишье и прямо сейчас где-то таятся и подрастают новые дарования и новые храбрецы… Однако, что если нет? Он воображает себе как вместе со всем остальным миром начинает ездить на праздники в столицу, чтобы хоть чем-то развлечься; как от безделья посещает храмы и святилища, учит молитвы, читает сутры; как днями напролет играет с наложницами в сёги и го, осваивает стихосложение, становясь повадками всё больше и больше похож на презренных, никчемных человечков… По затылку пробегает дрожь: сущий кошмар! Он отрицательно мотает головой, не желая примерять на себя столь невзрачную бытность, несомненно не достойную Короля проклятий. — Нет ли новостей про мага, что заключает сделки с сильными шаманами? Ураумэ виновато поджимает губы и мотает головой. — Неужели вообще ничего интересного не происходит? — Ну, остальное уже слухи — не могу ручаться. — Говори. — Недавно услышал одну историю… О перекрестке дорог, что в дне езды отсюда. Там, где северо-восточный тракт пересекается с дорогой на побережье Вакасы. Местные теперь называют его «крестьянским перекрестком», потому как простолюдин может его пересечь, а особа знатного происхождения — нет. Они пропадают без вести. Говорят, наместник несколько раз отправлял туда военные отряды, но они либо возвращаются с пустыми руками, либо не возвращаются вовсе. — Может там просто разбойники ошиваются? Нашли доходное место, да и прикормились, — отмахивается Сукуна, ощущая, как безнадега пронимает всё сильнее. — Не похоже: ни тел, ни следов расправы, ни дощечки гисся по всей округе не находят. Пусто. Пропадают с концами. Как сквозь землю проваливаются. Он немного ободряется, цепляясь за призрачную возможность хоть чем-то разбавить отравляющий мозг избыток досуга. — Хочешь сказать, там орудует шаман или проклятие, достаточно умелое, чтобы иметь свою территорию, чтобы скрыть тела, да и которое еще и условия на барьер может поставить? — Полагаю, что…так. Если верить слухам… — Ураумэ говорит тихо и неуверенно вопреки своему обычному тону. Звучит интригующе. Интригующе в достаточной мере, чтобы самому посмотреть на то, что же там такое обитает. — Как думаешь, на что реагирует барьер: на знатное происхождение или просто на убранство экипажа или что-то в этом роде? Купцы и чиновники там пропадают? — Не могу знать, господин. Все говорят только про знать. Может и пропадают, однако до тех, кто именем не вышел, никому дела нет. — Что ж. Тогда сделаем всё наверняка, — Сукуна ехидно улыбается поглядывая на девушек. — Какая из них самая родовитая? Наложницы тревожно переглядываются между собой. — Должно быть средняя наложница Саю, ведь ее отец — Правый министр; отец старшей наложницы Иноко — вице-советник, если я верно помню, а отец младшей наложницы… Там и говорить не о чем. — Решено: берем Плаксу. В то время как Иноко и Мэйлин облегченно вздыхают и обмякают, расслабляя зажатые плечи, и без того круглые угольно-черные глаза-колодцы Саю становятся еще круглее. Всё ее лицо приобретает печально-жалобный вид: растерянный взгляд, взметнувшиеся вверх бровки, маленький приоткрытый ротик с розовыми пухлыми губками. Средняя наложница всегда выглядит младше своих лет, но сейчас, в миг отчаяния, еще больше напоминает ребенка. — Ураумэ, прикажи запрячь гисся. А ты — живо собирайся! — Сукуна спешно покидает тень шатра, — Выдвигаемся немедленно, не то еще чуть-чуть и я лежачими язвами покроюсь. Он быстро поднимается по ступеням синдэна. Путешествие недолгое — набирать вещей смысла нет, достаточно взять одну единственную — оружие. Но что же взять? Хитэн? Камутоке? Что-то, что давненько не видело солнечный свет и уже зачахло во мраке хранилища? Или же наоборот: что-то, что в последнее время находится под солнцем слишком часто и слишком редко бывает в тени…самую таинственную, ни разу не опробованную в бою игрушку. Есть проверенные варианты, а есть сомнительные. Крайне сомнительные. Но и их можно использовать, если ставка не столь высока, потому что нераскрытый секрет Зеленого дракона томит не хуже гнусной праздности. Остается надеяться, что в настоящем сражении оно проявит себя и даст какие-то подсказки. Что ни говори, а магическое оружие, как и любое другое, любит кровь. Страстно жаждет ее, тоскуя по резне, пока прозябает на лакированных подставках или под сводами сундуков. Сукуна распахивает дверь в хранилище. Зеленый дракон стоит около самого входа — ждет своего часа, нетерпеливо топчась на пороге. Сукуна берет оружие в руки и замирает: за прошедшие месяцы, пока он тренировался обращаться с гуань дао, он приобрел и привычку и навык отслеживать даже малейшие изменения в ощущении его веса, вплоть до нескольких моммэ. Это, конечно, требует спокойствия и предельной концентрации, однако, как оказалось, вполне возможно. Опять. Опять эта прожорливая палка чуток потяжелела. Помимо того, что Сукуна окончательно убедился в том, что субъективный вес гуань дао действительно прирастает, он обнаружил еще одну довольно неприятную особенность этого свойства: увеличения эти непостоянны и неравномерны, что особенно сбивает с толку. Зеленый дракон может несколько дней оставаться неизменен, а затем, ни с того, ни с сего, набрать несколько десятков моммэ или даже целый кин. Так что хорошо бы успеть его опробовать, пока он еще терпимо лежит в руке, а не тянет к земле тысячеканным валуном. Иного подходящего случая может и не представиться: сейчас или никогда. Стоит выйти к воротам, как взору предстает унылейшее зрелище: слуги, выбранные сопровождать экипаж, угрюмо прощаются с друзьями и родными; погонщик сочувственно гладит черного, пышащего здоровьем быка по откормленному боку; служанки подбадривают объятую ужасом наложницу — судя по общему настроению, в дорогу собирается траурная процессия, а не охотничья свита. Сукуна недовольно закатывает глаза, не в силах выносить чрезмерность, граничащую с наигранностью. Не то что бы он сильно дорожил своей челядью или даже наложницей, но возвратиться исключительно в компании Ураумэ, всё же, не входит в его планы: домашние всё равно потребны — эти-то уже вышколены, а с новыми и мучаться заново. Не ему, конечно, Ураумэ, однако всё равно нечего допускать избыточное расточительство. Завидев господина, второпях собранная Саю незамедлительно поднимается на уступку и скрывается в глубине гисся. Следом за ней, с лицом человека, отправляющегося на верную смерть, залезает немолодая служанка. Скороходы становятся по обе стороны экипажа. Остающаяся дома прислуга безмолвно склоняется к земле, готовясь проводить в путь господина и в последний путь — всех остальных. — Подвиньтесь, — Сукуна складывает гуань дао в повозку к наложнице и служанке. Погонщик бережно поправляет ярмо на шее вола, проверяет упряжь, слегка подергивая ремни, чтобы еще разок, напоследок, убедиться в их крепости, и тянет быка за собой, выводя за ворота. Гисся, тихо поскрипывая колесами, выкатывается за ворота.