Four-armed God

Тряска. Теснота. Навязчивый стук колес. Путешествовать в повозке невыносимо: седалище ноет, спина затекла, ноги одеревенели, но идти пешком через пол Нихон еще более мучительно, так что приходится терпеть. Сейчас Сукуна с превеликим удовольствием вылез бы из короба и прошелся, потакая желанию размяться и проветриться, но нельзя: старик прав, заприметив его, самозванец точно не явится. Сквозь щели в плетеной шторке виднеется мощный лошадиный круп, вихляющий туда-сюда, спины слуг, сопровождающих повозку, и спина Ураумэ, идущего впереди и высматривающего желанного гостя. Ауру он, как и Сукуна, скрыл, оружия отродясь не носит, а вид у него и вовсе обманчиво-хрупкий — ничто не выдает в нем опасного противника. Ни единожды бывало, что самонадеянные глупцы расплачивались жизнью за попытку обокрасть Ураумэ. Особенно забавно было наблюдать, как он, еще будучи четыре сяку от земли, Сукуне чуть выше пупка, таких охотчиков до легкой добычи по кустам раскидывал. По частям. — Ураумэ, — слуга оборачивается на голос, ожидая распоряжений, — когда он нападет, ни в коем случае не убивай его, — неизвестно как обернется связующая клятва, если смертельный удар будет нанесен чужой рукой. — Как прикажете, господин. Богатая повозка; крепкая, здоровая кобыла, хорошо одетые слуги: со стороны всё должно выглядеть так, словно в город направляется высшая знать — идеальная приманка для любого грабителя. Сукуна сидит в середине короба, стараясь держаться подальше от окон, чтобы их не раскрыли раньше времени, и считает мгновения до появления самозванца, настукивая ногтями сбивчивую мелодию по древку гуань дао. Все известные ему песни он уже перестучал и теперь сочиняет на ходу. — Ураумэ, в первом же письме домой прикажи наложницам разучить новые песни, а заодно и танцы к моему возвращению. — Как прикажете, господин. Сидеть в засаде ужасно скучно, но самому гоняться за двухголовым засранцем лень, да и много чести. К величайшему сожалению самозванец не торопится на встречу: от Такаямы они уже отъехали примерно на две стражи, а напасть он так и не соизволил. До Инадзавы около дня езды: надо было спросить у старика на каком участке дороги этот разбойник имеет обыкновение нападать, вот только ни Сукуна, ни Ураумэ об этом не подумали. Прискорбно. Это бы ничего не изменило, но хотя бы внесло определенность. Если самозванец не явится до сумерек, то придется остановиться на ночлег на ближайшем постоялом дворе: неприятно будет, если их застигнут в пути после захода солнца. Хотя… он может выходить на дело ближе к ночи, как раз поджидая запоздалых путников, не успевших попроситься на ночлег. О его повадках и тактике боя, так-то, тоже стоило спросить заранее, но чего уж теперь сожалеть о несделанном. Придется ехать и в темноте, если при свете дня он не вылезет. Ночные бои отвратительны, но что поделать, если именно таковыми окажутся его предпочтения. Навязчивый стук колес. Теснота. Тряска. Три стражи. Четыре стражи. Пять страж. Время тянется медленно. Ужасно медленно. Даже медленнее, чем дома, когда днями лежишь на боку, разлагаясь от безделья. Слово «скука» в дороге начинает играть новыми красками, еще более серыми и унылыми, так что всё предыдущее времяпрепровождение, что прежде казалось томительным и бесцельным, теперь выглядит увлекательным и недосягаемо желанным. В следующий раз надо будет взять с собой Саю или Иноко, чтобы развлекала в пути чтением стихов или же пением. Мэйлин хороша лишь в танцах и потому совершенно не пригодна для дорожных развлечений. Сукуна сейчас даже на партию в го или сёги с радостью согласился бы, вот только Ураумэ не умеет играть, да и набор они с собой не взяли. Теперь ясно, что и то, и другое — упущение. Он сидит, изнуренно прислонившись к стенке, и омертвело глядит, как в просвете между оконными занавесками начинает мелькать лес. Тряска усиливается, и Сукуна чуть приподнимается, чтобы взглянуть в другое окно и убедиться в своей догадке: да, они въехали на горную тропу — с одной стороны лес, с другой стороны склон. — Господин, темнеет. Стоит ли нам остановиться в следующей на пути умая? — голос Ураумэ звучит устало. — Нет. Подождем луны и, если он не явится, тогда остановимся на ночлег. — Как прикажете, господин, — слуга не спорит, но разочарование так и сквозит в словах, — Господин… — Чую. Аура незнакомца липкая, вязкая, грязная. За ри чувствуется, что ее обладатель промышляет делами неблагородными. Она сочится откуда-то сверху, со стороны склона: либо не умеет скрывать, либо не считает нужным. По ощущениям, посильнее Ураумэ будет. Осталось только выяснить насколько он преуспел в колдовстве. Слуги будут только мешаться. Если помрут во время нападения, то Зеленый дракон может счесть Сукуну повинным в их смертях, ведь он взял их с собой, прекрасно понимая, что они тоже будут приманкой: хадзитомэгурума без сопровождения скороходов выглядела бы неестественно и чересчур подозрительно. — Ураумэ, защищай слуг. Никто из них не должен сегодня умереть, — сделал, что мог, остальное на Ураумэ. Лиц прислуги не видно, но Сукуна готов поспорить, что они сейчас выглядят так, словно увидели, как подброшенное яблоко вместо того, чтобы упасть на землю улетело прямиком в небеса и так никогда и не вернулось. — Я понял. Как прикажете, господин. Сукуна кое-как подвязывает шторку к верхнему краю повозки, чтобы не мешала обзору: аудиенция скоро начнется — ложный король на приеме у истинного короля. Даже поболтать немного охота: узнать, как ему такая сумасбродная идея в голову-то пришла. И в какую из двух: в правую или в левую, если сохэи не врут. На дорогу приземляется огромное нечто. Головы, и правда, две. На одном теле. Чудно. Чудно и мерзко. Руки четыре. Лиц не разглядеть: замотаны в тряпки сверху до низу, одни глаза торчат — типичный придорожный бандит, существо, по сути, жалкое и ничтожное. Как же оскорбительно знать, что их спутали, и даже то, что самозванец не совсем уж слабак нисколько не утешает. — Давайте сюда всё ценное и, может быть, я пощажу ваши жалкие жизни, — распрямляется, становится в полный рост — громадный. По бокам висят ножны с оттисками каких-то фамильных гербов, в каждых, как полагается, по два меча: тати и танто — видать, не только богатеи привлекают его внимание, но и заплутавшими самураями не брезгует. Четыре руки; четыре клинка — даже не будь он шаманом, редкий вояка с таким бы справился. Теперь понятно чего храмовые служки не сдюжили. Сукуна отлипает от стенки и садится скрестив ноги. Подпирает щеку рукой, с интересом наблюдая за происходящим: его, в отличие от Ураумэ, грабят впервые. — А ты вообще кто, заморыш? — интересно кем же назовется, неужели так прямо и скажет: «Я — Король проклятий, Двуликий Сукуна!»? Даже под тряпьем видно, как оба лица разбойника резко меняются, стоит ему только повнимательнее рассмотреть кто же сидит в повозке. Удивление, ужас, досада — чувства быстро проносятся одно другим. От былой самоуверенности нет ни следа: — Вот ведь… Сукуна ехидно ухмыляется и мягко разминает шею, не сводя глаз с гостя. Кажется, самозванец уже понял с кем будет иметь дело, а значит ауру можно больше не скрывать. — И давно ты придумал прикидываться мной? Левая и правая головы мельком переглядываются между собой, и по этому короткому, обрывистому взгляду Сукуна сразу же понимает, что гаденыш сейчас даст деру, так что на разговор по душам можно не рассчитывать. То, что происходит в следующие мгновения слегка сбивает с толку: левая голова моментально уменьшается и рассасывается, втягиваясь в плечо, отчего скрывающие ее лицо тряпки просто падают на землю; вторая пара рук тоже бесследно втягивается в туловище; здоровое, мускулистое тело сжимается до размеров обычного человека, становясь при этом сухим и жилистым — разбойник изменяется на глазах, подбирая наиболее подходящую форму для побега. Никакой он не двухголовый и не четырехрукий. Просто техника его позволяет водить вокруг пальца недалеких деревенщин. Жаль. — Не хочешь утолить мое любопытство? Ну и ладно. — Сукуна выкидывает руку вперед, выставляя два пальца, чтобы поточнее прицелиться: лошадь, слуги, Ураумэ — слишком много всего, чтобы запустить вдогонку щедрое, неизбирательное рассечение. Разрезы приходятся уже в спину убегающему самозванцу: от левого плеча к правому бедру, от правого к левому и поперек туловища. Одежда порвана, но крови не видно — крепкий. Сукуна вылезает из повозки и потягивается, глядя на то, как поддельный Двуликий уже скачет вверх по скале с проворством молодого сероу: перепрыгивает с уступа на уступ, не теряя ни скорости, ни равновесия. Поразительно быстро движется к вершине. Еще немного и скроется из виду, но кто же ему это позволит? Рассечение срезает часть склона, и она осыпается, увлекая за собой в облако пыли и обломков пытающегося ускользнуть самозванца. — Господин, Ураумэ… — кто-то из слуг жалобно стенает за спиной. Горный обвал вот-вот докатится до дороги и похоронит под собой не только разбойника, но и всю свиту Короля проклятий, в чем он, наверняка, опять же будет виноват. Как невыразимо утомительно заботиться о существах, что не в состоянии позаботиться о себе самостоятельно! — Ураумэ. Без лишних указаний слуга незамедлительно возводит ледяную стену между дорогой и подножием скалы. Скатывающиеся по склону глыбы с оглушительным хрустом влетают в толщу льда, отчего тот расходится длинными трещинами. Грохот, треск, хруст и, наконец, долгожданная тишина. Спрятавшиеся слуги испуганно выглядывают из-за гисся. — Он жив. — Жив, — соглашается Сукуна, — Пойду разомнусь. Предел крепости самозванца пока не ясен, но ее точно достаточно для того, чтобы пережить разрезы, падение с высоты и погребение под обломками. Кроме того он умеет изменять структуру тела и, наверняка, владеет оружием, раз увешался мечами. Это первый бой за долгое время. Хочется верить, что удастся хоть немного развлечься. Сукуна достает из повозки гуань дао и водружает себе на плечи: самозванец со своими игрушками, а он — со своими. Несколько прыжков и Сукуна оказывается по ту сторону ледяной стены. Под камнями ощущается проклятая энергия. Некоторое время она остается неподвижной, но затем начинает стремится к поверхности. В месте, где крупные глыбы оказались раздроблены на более мелкие камни начинается шевеление. Наружу показывается одна рука, затем вторая; голова; плечи; туловище — самозванец, с упорством таракана, стремящегося к объедкам, выбирается из-под завала. — Ну точно, таракан, — сам себе поддакивает Сукуна, глядя на то, как тот изворачивается, извлекая остальное тело, — и насколько же живучий. Разбойник резко поворачивается на него, привлеченный голосом. — Не отпустишь? — Нет. — Черт. Тело самозванца опять начинает изменяться. Он возвращается к облику, схожему с предыдущим, только на этот раз рук у него уже шесть. Верхняя пара достает из ножен тати, нижняя — танто, а средняя так и остается свободной — то ли для печатей, то ли для блокировки ударов. — Ты же вроде не совсем уж слабак, так чего пытался сбежать, поджав хвост? — Сукуна неторопливо снимает гуань дао с плеч и перехватывает поудобнее. — Не слабак, да помирать не хочется. — А чего головы-то две отрастил? У меня же она одна. — Да какая разница? — засранец скидывает капюшон и с заметным облегчением стягивает намотку с лица. — Урод? Урод. Люди верят? Верят. А у уж насколько ты там урод — наплевать. Сукуна осуждающе фыркает: сплошная профанация и небрежность. Даже внешность самозванца и та — разбойничья: кривой, переломанный нос, щетина, маленькие, недобро блестящие, хищные, как у ястреба, глаза, сам бритый. Такого за одну только рожу можно в темницу посадить. — Да и не смогу я со своим лицом сотворить такое, — самозванец многозначительно кивает на правую часть лица Сукуны. — и у моих извращений есть предел. — Значит ты даже подделку толковую сделать не можешь. Даже служек храмовых не добил. — Сукуна тоже давит на больное, тыча гаденыша носом в его промахи. — Я был с перепоя. — Оправдываешься? В ответ разбойник вздыхает и разводит безоружными руками в стороны, признавая свою несостоятельность. Однако расслабленность этого жеста наигранна: не теряя больше ни мгновения на болтовню, он делает первый ход — рывок вперед, и тати почти смыкаются на шее Сукуны. Сукуна без колебаний резко уходит вниз, присаживаясь на корточки, и получает два крепких симметричных удара в виски и два кинжала в шею — гаденыш рассчитывал на такое уклонение. За краткий миг головокружения и потери ориентации, самозванец успевает выдернуть танто из шеи, оставляя на память две колотых раны, перехватить рукояти тати, направляя мечи лезвиями вниз, и раздавить верхнюю пару глаз, напоследок еще и частично ослепляя. Еще через миг Сукуна чувствует как длинные острые лезвия крест-накрест входят в основание шеи, проходя мимо костей ключицы, и насквозь протыкают легкие. Прелесть. Неплохое начало. Один лишь просчет: прием рассчитан на двуглазых, а Сукуна к ним не относится. Самозванец действует молниеносно. Без сомнений, без промедления и отдыха. Делает всё так слаженно и заученно, что становится совершенно очевидно, что проворачивает он это далеко не в первый раз. Скорее всего, абсолютное большинство его боев на этом и заканчивалось… но не этот. Древком гуань дао Сукуна бьет поперек живота, отталкивая противника на несколько дзё назад. — На проклятое оружие так и не накопил? — поднимается на ноги, вытаскивает тати из плеч и кидает на землю. Обратная техника легко восстанавливает глаза и поврежденную плоть: оружие не магическое — раны затягиваются быстро и бесследно. Не ноют, не чешутся, как иная заживающая царапина. Приятно. Теперь очередь Сукуны наступать: широкий замах и лезвие гуань дао несется прямо под ребра противника. Тот пытается блокировать удар танто, но клинок не выдерживает напора, ломаясь под натиском Зеленого дракона. Самозванец успевает увернуться и лезвие только слегка задевает левый бок. Порез неглубокий, но он орет так, словно его до самого позвоночника разрубило. Мучительно кривится, гнется пополам, пытаясь унять боль. По серой накидке расползается небольшое кровавое пятно. — Что за…? — непонимающе смотрит то на свою разорванную бочину, то на гуань дао. Разбойник силится затянуть рану, но бок не восстанавливается: не видно, чтобы кожа срасталась, прикрывая нутро. Это он такой неумеха или же очередное свойство Зеленого дракона? От следующего удара самозванец нервно уворачивается. И от следующего. И от последующего. Не нападает, не приближается, только скачет и скачет, как лягушка от сколопендры. Видать, напуган: рассечение его даже не поцарапало, зато лезвие гуань дао вошло, как нож в масло. Получается, для него оно кратно опаснее проклятой техники. Сукуна колит, рубит, подсекает: неспешно, но неотвратимо теснит к горе, зажимая между собой и склоном. Очередной замах — и Зеленый дракон со скрежетом входит в горную породу вместо головы разбойника. Застревает. Самозванец тут же пользуется возникшей заминкой: последним оставшимся в его распоряжении танто отсекает кисть и сразу же отпинывает Сукуну подальше от себя. Теперь Сукуна безоружен, а у него — гуань дао, так еще и танто. Если в этом и был его план, то, в целом, разумно, но он всё же просчитался: Зеленый дракон, в его случае, не преимущество, а бремя — с его-то разбойничьими «подвигами» он тоже должен весить около сотни кан. Поддержание противоестественной формы, скорее всего, требует энергии; лечение обратной техникой, очевидно, требует энергии; размахивание Зеленым драконом требует целую прорву энергии — рано или поздно он выдохнется, исход боя предрешен. Однако расслабляться не стоит: Сукуна то и дело поглядывает на никак незаживающую рану на боку самозванца. — Вот же тяжесть! — самозванец вытаскивает оружие из скалы. — Смотри, не надорвись, — Сукуна восстанавливает отрезанную кисть верхней правой руки, — кстати, сколько он весит? — А тебе зачем? — Да так. Самозванец прячет танто в ножны и опять меняет себя: убирает две дополнительные пары рук, оставляя только держащую гуань дао — сокращает расход энергии. Крепче сжимает древко обеими руками, изо всех сил замахивается, аж из-за головы, и бросается на Сукуну, который легко уклоняется от столь бесхитростного лобового удара, просто отскакивая назад. Замах. Отскок. Выпад. Отскок. Атаки неловкие, неуклюжие, но подставляться под них всё равно не хочется. Бегать надоело, пора наступать. Сукуна кидается вперед, проскальзывает ниже траектории движения лезвия, резко вырастает прямо перед носом самозванца, хватается верхними руками за лицо, запуская разрубание по черепушке с обеих сторон, а двумя нижними работает по туловищу: левая держит, пока правая слету проникает ладонью в открытую рану, разрывая внутренности. Вблизи отчетливо видно, как кожа лица самозванца уплотняется, противостоя технике. Разрубание оставляет после себя только жалкие царапины. Лучше, чем рассечение, но всё равно недостаточно, чтобы ранить. Пусть голова и цела, зато желудок и селезенка у него теперь в кашу. Похоже, упрочнять он может только кожу, в то время как мякоть совершенно беззащитна. Сукуна хватается за древко, пытаясь вырвать гуань дао, но противник собирается с силами и тоже атакует: к лицу летит не кулак — ладонь. В последний момент она увеличивается и пальцев на ней становится вдвое больше. Атака снова приходится по глазам, но на этот раз ослепляет сразу все четыре — учится на своих ошибках. Затем следует мощный, совершенно безжалостный удар в пах, и Сукуна болезненно морщится и шипит. Ублюдок! Гаденыш играет грязно, но действенно. Чувствуется, что не за титул Короля проклятий борется, а за собственную шкуру. Кисти правых рук жжет — опять отрезал, опять забрал гуань дао. Сукуна быстро отпрыгивает назад, увеличивая расстояние. Невидяще вертит головой, пытаясь прочесть противника по потоку энергии. Без зрения сделать это на грани возможного, но это не значит, что невозможно вовсе. Выпад, и он почти уклоняется, ощущая лишь легкое скольжение холодного лезвия по животу прямо над пастью. За этим нежным холодком следует такая невероятная, ошеломляющая боль, что на ее фоне боль в паху уже не чувствуется. Такая, словно его не просто порезали, а рассекли пополам. Пасть стонет, скалится. Сукуна немощно сгибается, стараясь перетерпеть мучения. Рана пульсирует и горит. Ни одна другая рана за всю жизнь не ощущалась столь кошмарно ярко. Надо взять себя в руки, но никак не получается — боль нестерпима. Глаза еще не зажили, но и без зрения понятно, что гаденыш сейчас нанесет еще удар. Только вот никак не догадаться куда: боль заглушает все чувства, не дает сконцентрироваться ни на миг. Свист воздуха. Хруст льда. Ощущение холода. — Невежливо вмешиваться в чужой бой. — Тебя спросить забыл, — голос Ураумэ совсем близко, — прошу прощения, что вмешался, просто… — не заканчивает предложение, всё молчит и молчит. Зрение, как и руки, восстанавливается, и первое, что отчетливо видит Сукуна — по-настоящему испуганное лицо Ураумэ. Стало быть, тот удар должен был быть смертельным. — Двое на одно — нечестно, — самозванец уже отступил подальше, встревоженный появлением Ураумэ, — хотя с этой штукой и вам непросто придется, но всё же предлагаю закончить на этом и разойтись по домам. — Ураумэ, не лезь. Сам его прикончу. Боль чуть-чуть поутихла, и теперь можно хотя бы распрямиться, но порез продолжает кровоточить и беспокоить. Сукуна, наконец, опускает взгляд на живот, чтобы оценить тяжесть ранения. С виду ничего серьезного и жизнеугрожающего — совсем не под стать пережитым страданиям. Однако, как и бок самозванца, рана не затягивается, сколько усилий не прикладывай. Значит, не в мастерстве владения обратной техникой дело. Повезло, что лезвие рассекло плоть лишь на пару бу вглубь. Войди оно сильнее, и Сукуна бы оказался на грани смерти. Теперь схватка уже не развлечение: вероятность погибнуть от ранений Зеленым драконом слишком высока. Пора заканчивать игру. Рассечение и разрубание бессмысленны; расширение пространства использовать нельзя: техника может перемолоть Зелёного дракона, и все планы пойдут прахом, остается лишь одно: — Чуть-чуть ты меня развлек, но мне уже надоело, — ладони смыкаются, а размыкаясь, рождают огонь. Гаденыш хоть и сверхпрочный, но едва ли выдержит божественное пламя в его предельно сжатой форме. Никто не вынес, и этот не вынесет. Самозванец готовится защищаться, чувствуя неладное: кожа лица и рук становится настолько плотнее и грубее, что издалека видно насколько она изменилась. Тонкая, изящная ярко-оранжевая стрела входит между бровей и, преодолевая сопротивление незамысловатой техники разбойника, пробивает череп навылет. Вот и всё. Бой окончен. С гуань дао или без у него с самого начала не было ни шанса. Тело разбойника слегка проседает в коленях, а затем плашмя валится на землю. Бесславному ублюдку бесславный конец: за пару дней оголодавшее зверье обглодает его труп, и он обратится в неизвестные кости, чья история будет похоронена в грязи и пыли, ведь он не показал ничего выдающегося, чтобы его настоящее имя заинтересовало Короля проклятий. Хотя Сукуна всё равно запомнит его. Запомнит как нахального самозванца, который имел дерзость назваться Двуликим Сукуной. Забавно: безымянный, но незабвенный. Сукуна подходит ближе. Поддевает труп носком и переворачивает на спину, скидывая мертвую тушу с гуань дао. Хочет наклониться, чтобы поднять оружие, но сразу же останавливается, чувствуя острую боль от раны. Медленно и аккуратно приседает на корточки. Пытается поднять Зеленого дракона, но сразу же оставляет попытки — опять боль отзывается. Рана неглубокая, ничем, на первый взгляд, не примечательная, но уже чувствуется, что она еще доставит проблем. — Господин, — подошедший Ураумэ выглядит еще более обеспокоенным, чем прежде — ваша рана не заживает. — Не заживает, — подтверждает Сукуна, — И это погано.