All About You

Утро понедельника встретило Лиама серым лондонским небом и мелким дождëм со снегом, который барабанил в окно дробью, похожей на то, как Юки отбивает ритм на малом барабане перед концертом. Он проснулся за полчаса до будильника — непривычно рано, но тело само выдернуло его из сна, полного обрывков воспоминаний о вчерашнем вечере: гитарные риффы, смех в гримёрке, жар софитов и тёплый коньяк, обжигающий горло. И Исак. Конечно, Исак. Лиам перевернулся на спину, уставившись в потолок, где от уличного фонаря плясало желтоватое пятно. Он прокрутил в голове вчерашнюю переписку — короткие фразы, которые почему-то запомнились почти дословно. «Вы особенные...» И это — «вишенка». Исак назвал его гитару «вишенкой». Никто никогда так не делал. Обычно говорили «твоя гитара» или «твой телекастер». Но «вишенка» — это было... ласково. По-свойски. Будто Исак знал её, эту гитару, знал, сколько лет Лиам с ней не расставался, сколько песен было сыграно, сколько струн порвано. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и понял, что улыбается. Глупо. По-детски. Так, будто ему снова шестнадцать и он впервые идёт на свидание, не зная, куда деть руки. — Прекрати, — сказал он вслух, и голос в пустой квартире прозвучал глухо и неубедительно. Он встал, налил в чайник воду, пока та грелась, залез в душ. Вода была обжигающе горячей, почти такой же, как коньяк прошлой ночью, и Лиам стоял под струёй дольше обычного, чувствуя, как напряжение, скопившееся после концерта, понемногу уходит из мышц. С утра был запланирован лишь мастер-класс Алекса, на котором он обычно помогал с аккомпанементом. Он натянул джинсы, чёрную футболку и косуху — ту самую, с логотипом их первого альбома, не потому, что хотел что-то сказать, а потому, что она была удобной. Посмотрел в зеркало: волосы ещё мокрые, под глазами тени от недосыпа, но взгляд — живой, почти лихорадочный. — Спокойно, — сказал он себе. — Просто сходим на барахолку.

***

Время на мастер-классе пролетело незаметно. Алекс был прекрасным оратором, всегда легко и просто объяснял, что нужно для того, чтобы красиво петь. Он не стремился дать много информации, напротив, давал лишь самое нужное. Этой простотой и наслаждались те, кто приходил на его мастер-классы. Помимо вокала, он учил и поведению на сцене, и эти знания в самом начале музыкального пути очень пригождались и самому Лиаму.

***

Он вышел из студии. Дождь к тому времени прекратился, сменившись тяжёлыми свинцовыми облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. Лиам сунул руки в карманы и двинулся к станции метро, стараясь не думать о том, что через час увидит Исака. По пути он заскочил в маленькое кафе, где купил сэндвич и стакан американо — кофе был горьким, почти невыносимым, но это было именно то, что нужно, чтобы привести мысли хоть в какой-нибудь порядок. Он ел на ходу, наблюдая за прохожими: женщины с колясками, мужчины в офисных костюмах, подростки в наушниках, живущие в своих мирах. Лондон жил своей привычной, будничной жизнью, и этот контраст с вчерашним вечером, с клубом, полным людей, казался почти нереальным. Он вышел из метро за пятнадцать минут до трёх. Сердце билось быстрее обычного, и Лиам мысленно обругал себя за это. Он стоял у входа, прислонившись к перилам, и смотрел на поток людей, выходящих из подземки. Каждое новое лицо заставляло его внутренне напрягаться, но Исака всё не было. «Опоздал. Или я рано. Или...» — Лиам. Голос раздался сбоку, мягкий, чуть хрипловатый, и Лиам резко обернулся. Исак стоял в трёх шагах от него — в чёрной куртке-косухе поверх тёмно-серого свитера, джинсах и тяжёлых ботинках. Волосы были слегка влажными — видимо, он тоже попал под дождь. На его лице играла лёгкая, почти робкая улыбка, и в ней не было ничего от того напряжённого, сосредоточенного выражения, с которым он обычно стоял в зале. — Привет, — сказал Лиам, и голос прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Я не опоздал? — Нет, я тоже подошёл пару минут назад, — Исак кивнул в сторону улицы, уходящей от станции. — Стоял вон там, ждал, пока ты выйдешь. Не хотел тебя смущать. — Смущать? — Лиам поднял бровь. — Ну, знаешь, — Исак пожал плечами, и его улыбка стала шире. — Стоять и пялиться на выход из метро, как потерявшийся турист. Я решил, что лучше подойти, когда ты уже будешь здесь. Лиам усмехнулся. В этой простоте, в этом «не хотел тебя смущать» было что-то удивительно обезоруживающее. Исак не пытался казаться крутым или загадочным — он был просто собой. — Пошли, — сказал Исак, разворачиваясь. — Барахолка уже работает вовсю. Успеем до того, как основные толпы подтянутся. Они пошли по Брик-лейн — мимо индийских ресторанов, пахнущих карри и пряностями, мимо магазинов с яркими тканями и бижутерией, мимо уличных торговцев, зазывающих прохожих громкими криками. Лиам бывал здесь раньше, но обычно — в палатках, где продавали винтажную одежду и пластинки. То, куда вёл его Исак, оказалось в стороне от основной туристической тропы — узкий переулок между двумя зданиями, заваленный ящиками и картонными коробками. — Сюда, — Исак свернул в этот переулок и, пройдя метров двадцать, толкнул тяжёлую металлическую дверь, на которой почти нечитаемой краской было выведено: «Old School Guitars & Stuff». Внутри пахло пылью, старым деревом, маслом для грифа и чем-то ещё — неуловимым, но знакомым. Запахом мастерской, в которой живут инструменты. Лиам огляделся. Помещение было большим, с высокими потолками и голыми кирпичными стенами. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные гитарами — акустическими, электрическими, басами, а также усилителями, педалями и кусками каких-то запчастей, назначение которых Лиам даже не сразу мог определить. В центре стояли несколько столов, на которых громоздились инструменты в разной степени разобранности — от почти новых до тех, которые, казалось, видели ещё рождение рок-н-ролла. И в глубине этого помещения, за одним из столов, сидел парень. Он был одет в простую чёрную футболку и джинсы, и его длинные пальцы что-то выкручивали внутри распотрошённой акустической гитары. Услышав шаги, он поднял голову, и Лиам увидел его лицо — молодое, с острыми скулами и очень светлыми, почти прозрачными глазами. — Исак, — сказал парень, откладывая отвёртку. — Ты сегодня рано. — Привёл друга, — Исак кивнул на Лиама. — Шарль, познакомься. Это Лиам, гитарист группы ALABU. Лиам, это Шарль. Лучший мастер на Брик-лейн, а может, и во всём Лондоне. — Лестно, — Шарль усмехнулся, вытирая руки о ветошь. Он встал из-за стола и протянул руку. Лиам пожал её — ладонь была тёплой, с длинными, музыкальными пальцами, на которых виднелись следы от струн и канифоли. — Исак меня уже замучил рассказами о вашей группе. Говорит, вы лучшие в своём деле. — Исак преувеличивает, — Лиам покосился на своего спутника, который сделал вид, что рассматривает гитару на ближайшем стеллаже. — Не уверен, — Шарль внимательно посмотрел на Лиама, и в его взгляде было что-то изучающее, почти профессиональное. — Я был на вашем концерте прошлой весной. В «Freedom». Вы играли тогда «Покинувший рай» целиком. Я запомнил. Лиам удивился. «Freedom» был их домашней площадкой, но не каждый раз на их концерты приходили мастера по ремонту гитар — обычно они были слишком заняты своей работой. — Серьёзно? — спросил он. — И как вам? — Ты был очень хорош, — Шарль улыбнулся, и в этой улыбке не было лести — только спокойная констатация факта. — Я тогда ещё подумал: у парня рука чувствует гриф. Это не каждому дано. — Спасибо, мне приятно, — Лиам кивнул в сторону, где на стене висело несколько готовых к выдаче инструментов. — У вас тут... много всего. — А вы посмотрите, — Шарль махнул рукой в сторону стеллажей. — Если что, Исак знает, где что лежит. А мне нужно закончить с этой красавицей. — Он кивнул на гитару на столе. — Клиент ждёт. Они отошли к стеллажам, и Лиам почувствовал, как напряжение, которое держало его всё утро, понемногу отпускает. Здесь, среди старых гитар и запаха дерева, он был в своей стихии. — Шарль — монстр, — тихо сказал Исак, пока они шли вдоль стены. — Он из Монако, представляешь? Приехал в Лондон три года назад, потому что здесь, по его словам, «пианино звучит иначе». — Пианино? — переспросил Лиам. — Он же с гитарами работает. — Он со всем работает, что может издавать звук, — Исак пожал плечами. — Но пианино — его первая любовь. Говорит, что в Монако инструменты слишком стерильные, а в Лондоне — живые. Я не совсем понял, что он имел в виду, но звучит красиво. Лиам кивнул. Он понимал. Инструменты, как и люди, дышат атмосферой места, где они живут. Его «вишенка» — та самая, потёртая, с царапинами — была куплена в маленьком магазине на окраине Лондона, и в ней было что-то от этого города — упрямство, характер, немного грязи и много музыки. — А ты как познакомился с Шарлем? — спросил Лиам, останавливаясь у стеллажа с педалями эффектов. — Он чинил мою гитару, — Исак провёл рукой по корпусу старой акустики, висевшей на стене. — Два года назад. У меня сломался гриф, я пришёл в отчаяние, думал, всё, инструмент можно выкидывать. А он посмотрел, сказал: «Ерунда, через три дня будет как новая». И сделал. С тех пор я только ему доверяю обслуживание инструментов. — А твоя гитара? — Лиам обернулся. — Ты сегодня без неё? — Дома, — Исак улыбнулся, и в его улыбке было что-то почти виноватое. — Не хотел тащить через весь город. Думал, мы просто посмотрим, поговорим. Если захочешь что-то попробовать — у Шарля полно инструментов. — Я, наверное, воздержусь, — Лиам провёл пальцем по струне одной из гитар — та отозвалась чистым, певучим звуком. — Но посмотреть интересно. Они бродили по мастерской, и Лиам чувствовал, как между ними устанавливается какая-то новая, непривычная лёгкость. В клубе, под светом софитов, в окружении толпы, Исак казался почти недосягаемым — сосредоточенным, замкнутым, будто он был не совсем здесь. А сейчас, среди старых гитар и запаха дерева, он был просто парнем, который знал, где найти лучшего мастера, и который называл гитару Лиама «вишенкой». — Слушай, — сказал Исак, когда они остановились у стеллажа с бас-гитарами. — Я вчера не спросил... Вы как вообще после концерта? Доехали нормально? — Нормально, — Лиам кивнул. — Такси вызвали. Алекс на переднем сел, в телефон уткнулся, Юки с Пьером сзади... — Он запнулся, вспомнив, как Юки сжал руку Пьера в темноте салона. — В общем, всё хорошо. — Ваш вокалист... Алекс? — Исак поднял бровь. — Он всегда такой энергичный на сцене или это только на концертах? — Всегда, — Лиам усмехнулся. — Даже когда мы просто репетируем. Он не умеет по-другому. Либо на сто процентов, либо никак. — Я заметил, — Исак кивнул. — У него есть эта... одержимость. Как будто он каждую песню проживает заново. — Так и есть, — Лиам вздохнул. — Иногда это выматывает. Но без этого мы бы не были ALABU. Они помолчали. Тишина была не неловкой, а скорее уютной — такой, какая бывает между людьми, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. — А у вас в группе... — начал Исак и замолчал, будто раздумывая, стоит ли спрашивать. — У вас все отношения... профессиональные? Или есть что-то большее? Лиам посмотрел на него внимательно. Исак не отвёл взгляда, но в его глазах было что-то осторожное, будто он боялся переступить какую-то черту. — Есть, — сказал Лиам после паузы. — Но это не моя история, чтобы рассказывать. Исак кивнул, и Лиам увидел в его глазах понимание. — Ясно, — сказал он просто. — Извини, если спросил что-то не то. — Ничего, — Лиам покачал головой. — Ты спросил. Я ответил. Всё нормально. Они снова замолчали, и теперь тишина была другой — наполненной тем, что осталось недосказанным. Лиам чувствовал, как между ними что-то происходит, что-то, что не укладывается в рамки «просто два музыканта на барахолке». Исак, казалось, чувствовал то же самое, потому что он вдруг шагнул ближе и провёл рукой по грифу гитары, висевшей рядом с Лиамом. — У тебя хорошая техника, — сказал он тихо. — Я смотрю на твои пальцы, когда ты играешь. Они... живут своей жизнью. Как будто гитара — это продолжение тебя. Лиам почувствовал, как сердце пропустило удар. Он слышал комплименты о своей игре сотни раз — от фанатов, от других музыкантов, от журналистов. Но сейчас, в этой пыльной мастерской, от этого парня, который смотрел на него так, будто видел что-то, чего не видели другие, эти слова звучали иначе. — Спасибо, — сказал он, и голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Я... я не знал, что ты замечал такие детали. — Я замечаю многое, — Исак убрал руку и сделал шаг назад, возвращая между ними безопасное расстояние. — Может быть, даже слишком многое. Они снова замолчали, и на этот раз тишина была почти осязаемой — тяжёлой, сладкой, пугающей.

***

— Лиам! Голос Шарля разорвал эту тишину, как лезвие. Они оба вздрогнули и обернулись. Шарль стоял у своего стола и махал им рукой. — Идите сюда! У меня тут кое-что есть, вам должно понравиться! Они подошли к столу. Шарль держал в руках нечто, что Лиам сначала принял за сломанную гитару — корпус был явно старым, с потрескавшимся лаком и потемневшим от времени деревом. Но когда Шарль перевернул инструмент, Лиам увидел, что это была не совсем гитара — что-то среднее между акустикой и электрогитарой, с незнакомой формой корпуса и необычной разметкой на грифe. — Что это? — спросил Исак, наклоняясь ближе. — Это... — Шарль сделал театральную паузу, — арктоп. Полуакустическая гитара с вырезом под правую руку. Сделана вручную в шестьдесят восьмом году, в Чехии. Я нашёл её на распродаже у одного старика, который собирался выкинуть её на свалку. — Он покачал головой. — Люди иногда не понимают, что у них в руках. — Можно? — Лиам протянул руку. Шарль кивнул и осторожно передал ему инструмент. Гитара была тяжёлой — тяжелее, чем его телекастер, — и пахла старым деревом и, кажется, немного дымом. Лиам провёл пальцами по струнам — они отозвались глубоким, певучим звуком, который, казалось, шёл не от инструмента, а откуда-то изнутри. — Она живая, — тихо сказал он, не зная, как объяснить это чувство. — Именно, — Шарль улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Лиам видел у Алекса перед выходом на сцену. — Она ждала, когда её возьмут в руки. Двадцать лет пролежала на чердаке, а сейчас — слышите? — Она поёт. Лиам взял несколько аккордов — простых, почти примитивных, но гитара отвечала на них так, будто ждала этого момента всю свою жизнь. Исак стоял рядом и слушал, и на его лице было то самое выражение — сосредоточенное, почти благоговейное, которое Лиам видел в зале, когда играл «Розу». — Ты должен её взять, — сказал Исак, когда Лиам закончил. — Я... — Лиам посмотрел на Шарля. — Сколько? — Для тебя — триста, — сказал Шарль. — Для Исака — пятьсот, — он усмехнулся. — Шучу. Двести пятьдесят, и она твоя. Лиам подумал о деньгах на счету, о предстоящих расходах на запись, о том, что его «вишенка» вполне ещё послужит. Но рука уже тянулась к карману, потому что эта гитара — эта старая, пыльная, забытая всеми гитара — говорила с ним на языке, который он понимал. — Беру, — сказал он, и в голосе прозвучала такая решимость, что Исак усмехнулся. — Я знал, что тебе понравится, — сказал Шарль, принимая деньги. — Она будет готова через пару дней. Нужно немного подтянуть гриф и поставить новые струны. Приходи в четверг. Они распрощались с Шарлем, и Лиам вышел на улицу с чувством, будто сделал что-то важное. Не просто купил инструмент — а обрёл что-то, чего не хватало. Исак шёл рядом, и между ними снова установилась та уютная, почти домашняя тишина. — Спасибо, что привёл, — сказал Лиам, когда они вышли на Брик-лейн. — Я бы сам ни за что не нашёл это место. — Не за что, — Исак улыбнулся, и в его улыбке было что-то тёплое, почти нежное. — Ты хороший музыкант, Лиам. Такие места должны знать такие, как ты. Они остановились у выхода из переулка. Люди сновали мимо, толкаясь и крича, но для Лиама весь этот шум был где-то далеко — он слышал только свой пульс и тихий голос Исака, который говорил: — Слушай... может, как-нибудь сыграем вместе? У меня есть пара идей, но одному скучно. — Давай, — ответил Лиам, даже не думая. — Когда? — В пятницу? — Исак достал телефон. — Я знаю пару студий в Сохо. Там недорого, но оборудование хорошее. — В пятницу я занят до шести, — сказал Лиам, вспомнив, что у них запланирована репетиция с Алексом. — А после — давай. — Договорились, — Исак убрал телефон и посмотрел на Лиама долгим, изучающим взглядом. — Ты... ты необычный, Лиам Лоусон. — Это плохо? — спросил Лиам, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Нет, — Исак покачал головой. — Это хорошо. Это очень хорошо. Они попрощались у станции метро — просто кивнули друг другу, как старые знакомые, но в этом кивке было что-то большее, чем просто вежливость. Лиам спустился в подземку и всю дорогу домой сжимал в кармане телефон, перечитывая сообщения от Исака, которые теперь казались ему совсем другими — не просто словами, а обещаниями чего-то, что только начиналось.

***

Вечером, когда Лиам вернулся в свою крошечную квартиру, он застал там сообщение в общем чате группы: Алекс: Ребята, завтра в студии в три. Нужно обсудить новый материал. Юки, не опаздывай. Юки: Я никогда не опаздываю Пьер: Ты опоздал на прошлой неделе на два часа Юки: Была уважительная причина Лиам улыбнулся и отложил телефон. Он снял косуху, повесил её на спинку стула, подошёл к своей гитаре, стоявшей в углу. Провёл пальцами по струнам, и инструмент отозвался знакомым, уютным звуком, который он слышал тысячи раз. Но в голове уже звучала другая музыка — та, которую он не играл, которую только предстояло создать. С Исаком. В пятницу. В студии в Сохо.

***

На следующий день Лиам приехал в студию группы за полчаса до назначенного времени. Алекс уже был там — сидел на диване с чашкой кофе и листал ленту в телефоне. Увидев Лиама, он поднял голову и усмехнулся: — Выглядишь подозрительно довольным. Что случилось? — Ничего, — Лиам пожал плечами, вешая куртку. — Просто хороший день. — Ага, — Алекс не поверил, но не стал допытываться. — Ты вчера на барахолку ходил? — Ходил. — И как? — Хорошо, — Лиам сел на диван рядом с Алексом. — Купил гитару. Старую, чешскую, полуакустику. Шарль сказал, что она шестьдесят восьмого года. — Шарль? — Алекс поднял бровь. — Мастер. Монегаск. Он работает в той мастерской, куда меня Исак привёл. — Исак, значит, — Алекс отставил чашку и посмотрел на Лиама внимательно, почти по-отечески. — Ты с ним... вы встречаетесь? — Мы просто сходили на барахолку, — Лиам почувствовал, как уши начинают гореть. — Он показал мне мастерскую. И мы договорились сыграть вместе в пятницу. — Сыграть, — Алекс кивнул, и в его голосе не было насмешки, только спокойное принятие. — Это хорошо. Ты давно не играл с кем-то кроме нас. Свежий взгляд не помешает. — Ты не против? — спросил Лиам, сам не зная, почему ему нужно одобрение Алекса. — С чего бы мне быть против? — Алекс пожал плечами. — Ты взрослый парень. Делай что хочешь. Главное — не забывай про группу. — Не забуду, — пообещал Лиам. В дверь постучали, и в студию вошли Пьер и Юки — вместе, как обычно в последнее время. Юки был в приподнятом настроении, что-то рассказывал Пьеру, жестикулируя, а Пьер слушал с той самой едва заметной улыбкой, которая появлялась на его лице, только когда он смотрел на Юки. — Привет, хищники! — Юки рухнул на диван рядом с Лиамом. — О чём говорите? — О гитарах и мастерах, — ответил Алекс. — Лиам вчера познакомился с одним мастером из Монако. — Из Монако? — Пьер сел напротив. — Это тот, который пианино чинит? Я слышал о нём. Говорят, он может починить что угодно — от расстроенного клавесина до сломанного синтезатора. — Он же не только пианино чинит, — уточнил Лиам. — У него в мастерской полно гитар. — Как-нибудь и я до него доберусь, — сказал Пьер. — У моего баса гриф немного повело, никто не может нормально настроить. — Спроси у Исака, — Алекс кивнул на Лиама. — Он его знает. Юки посмотрел на Лиама с тем самым выражением — любопытным, почти лукавым, — которое появлялось на его лице, когда он хотел что-то спросить, но не решался. — Что? — спросил Лиам, чувствуя себя под прицелом. — Ничего, — Юки отвёл глаза. — Просто рад за тебя. — За что? — не понял Пьер. — За то, что он нашёл хорошую гитару, — быстро сказал Юки. — Ты же знаешь, как Лиам переживает из-за своего звука. Пьер посмотрел на него, потом на Лиама, и, кажется, что-то понял, потому что его брови удивлённо поползли вверх, но он ничего не сказал. Только кивнул и перевёл разговор на другую тему: — А Тина когда приедет? — В среду, — ответил Алекс. — После обеда. Мы запишем её партии, и если останется время, поработаем над новым материалом. — Каким? — оживился Юки. — Ты написал что-то новое? — Не я, — Алекс кивнул на Лиама. — Он. Все посмотрели на Лиама. Он почувствовал, как внутри всё сжалось — не от страха, а от неожиданности. Он не говорил Алексу о своих набросках, о тех мелодиях, которые записывал на диктофон в три часа ночи, когда не мог уснуть. — Откуда ты... — начал он. — Я слышал, как ты играл вчера после мастер-класса, когда думал, что никто не слушает, — спокойно сказал Алекс. — Ты напевал что-то, когда выходил из студии. Я запомнил. — Это ещё не готово, — сказал Лиам, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Не готово — значит, пора делать, — Алекс встал и подошёл к микшерному пульту. — Давай, показывай. Лиам вздохнул. Он не любил показывать незаконченные вещи — они казались ему слишком сырыми, слишком личными. Но Алекс был прав: если не начать сейчас, можно никогда не начать. Он достал телефон, открыл диктофон и нашёл нужную запись — ту, которую сделал вчера ночью, вернувшись с барахолки, когда в голове всё ещё звучал голос Исака и запах старого дерева. — Вот, — сказал он, передавая телефон Алексу. — Это просто набросок. Идея. Алекс включил запись. Из динамиков полилась тихая, почти шёпотная мелодия — Лиам напевал её в пустой квартире, аккомпанируя себе на гитаре. Мелодия была грустной, тягучей, с неожиданными переходами и странной, ломаной гармонией. Юки слушал, прикрыв глаза. Пьер сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть звук. Когда запись закончилась, в студии повисла тишина. — Это... — начал Юки и замолчал, подбирая слова. — Это не похоже на то, что ты обычно пишешь. — Я знаю, — Лиам кивнул. — Я сам не понял, откуда это пришло. — Это хорошо, — сказал Алекс, возвращая телефон. — Это очень хорошо. У неё есть душа. Она... живая. «Живая», — подумал Лиам. То же слово он сказал о гитаре Шарля. То же слово он хотел сказать об Исаке, но не решился. — Мы должны это записать, — сказал Пьер. — Нельзя такое терять впустую. — Давайте дождёмся Тину, — предложил Алекс. — Её голос может идеально лечь на эту мелодию. — Ты думаешь? — спросил Лиам. — Уверен, — Алекс кивнул. — У неё низкий, глубокий тембр. Он добавит песне... глубины. Они начали обсуждать аранжировку — какие инструменты добавить, как построить динамику, где сделать паузу. Лиам слушал и чувствовал, как внутри растёт что-то новое — не просто радость от творчества, а что-то большее. Будто он наконец нашёл то, что искал. Не только в музыке. Во всём.

***

В среду, когда Тина приехала в студию, Лиам уже был там. Он сидел за пультом с Алексом, настраивая микрофоны для записи. Тина вошла с улыбкой — яркой, лёгкой, совсем не похожей на ту сосредоточенную серьёзность, с которой она выступала на сцене. — Привет, ребята! — она скинула куртку и повесила её на крючок. — Ну и погодка сегодня. Лондон как будто решил напомнить, кто тут главный. — Он всегда напоминает, — усмехнулся Алекс, вставая и протягивая ей руку. — Спасибо, что согласилась. Я знаю, что у вас в группе сейчас много дел. — Дела делами, — Тина пожала его руку и села на диван. — А петь в студии — это всегда кайф. Тем более ваш материал я люблю. Вы настоящие. — Мы стараемся, — Алекс сел рядом с ней, и Лиам заметил, как его голос изменился — стал мягче, теплее. Будто он разговаривал не с коллегой, а с кем-то более близким. «Интересно», — подумал Лиам, вспоминая, как Алекс смотрел на Тину во время выступления Melodixian. Как замер, когда она запела. Как не мог отвести взгляд. — Лиам, ты готов? — спросила Тина, поворачиваясь к нему. — Да, — он кивнул и указал на микрофон в кабинке. — Мы хотим, чтобы ты спела эти вот партии. Вот текст и мелодия. Он передал ей лист с нотами и словами — простыми, почти примитивными, но в них было что-то, что трогало до глубины души. «Навеки покину тебя я, прости, Ты в этом мире без меня не грусти. Быть может мы встретимся вновь, Когда мир наполнит любовь.» Тина прочитала текст, и её лицо стало серьёзным — не тем выражением, с которым она выходила на сцену, а чем-то более глубоким, почти уязвимым. — Это красиво, — сказала она тихо. — О чём она? — Не знаю, — честно ответил Лиам. — Она просто пришла. — Лучшие песни так и приходят, — Тина кивнула, встала и пошла в кабинку. — Давайте попробуем. Она встала перед микрофоном, надела наушники и кивнула Алексу. Алекс включил запись и начал отсчёт. Тина запела. Её голос — низкий, глубокий, чуть хрипловатый — наполнил студию, проникая в каждую щель, в каждую пору. Лиам слушал, затаив дыхание. Он написал эту мелодию, он знал каждую ноту, каждую паузу, но сейчас, с голосом Тины, она звучала иначе — более живой, более настоящей. Алекс стоял у пульта и смотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но Лиам видел, как он сжимает край стола, как пальцы впиваются в дерево. «Он чувствует то же, что и я», — понял Лиам. — «Только, может быть, даже сильнее». Когда Тина закончила, в студии снова повисла тишина. Потом Юки, сидевший в углу на диване, сказал: — Офигеть. — Да, — кивнул Пьер, сидевший рядом с ним. — Офигеть. Тина вышла из кабинки, и на её лице была улыбка — счастливая, почти детская. — Это была классная песня, — сказала она, обращаясь к Лиаму. — Вы должны еë продвигать. — Обязательно, — пообещал он. — Мы все поможем, — добавил Алекс, и его голос прозвучал твёрдо, будто он давал клятву. — Это будет наш лучший трек.

***

Вечером, когда все разошлись, Лиам остался в студии один. Он сидел за пультом, переслушивая запись с Тиной, и думал. Думал о том, как Исак смотрел на него в мастерской Шарля. Как сказал: «Ты необычный». Как предложил сыграть вместе в пятницу. Думал о том, как Юки сжал руку Пьера в такси. Как Пьер улыбался, глядя на него. Как они обменивались теми быстрыми взглядами, которые говорили больше, чем любые слова. Думал о том, как Алекс смотрел на Тину, когда она пела. Как его пальцы впивались в край стола. Как он сказал: «Это будет наш лучший трек», будто речь шла не только о музыке. Он достал телефон и написал Исаку:

Лиам:

В пятницу в семь?

Ответ пришёл через минуту: Исак: Да. Жду. Я уже нашёл место. Называется "The Attic". Это на верхнем этаже, там хороший звук. И пианино есть. Шарль говорил, что настраивал его лично. Лиам улыбнулся.

Лиам:

Тогда до пятницы.

Исак: До пятницы. Спокойной ночи, Лиам)

Лиам:

Спокойной ночи, Исак

Он отложил телефон, взял в руки гитару, — и тихо, почти шёпотом, заиграл мелодию новой песни. Ту, которую напел вчера ночью. Ту, которую теперь будет петь Тина. Ту, которую он посвятил Исаку, даже если никогда не скажет ему об этом.

***

В четверг Лиам снова приехал на Брик-лейн — забрать гитару, которую оставил у Шарля. Мастерская встретила его тем же запахом дерева и металла, тем же уютным полумраком, который так контрастировал с яркими огнями клуба «Freedom». Шарль сидел за своим столом, на этот раз не с гитарой, а с чем-то, что Лиам сначала принял за пианино. Маленькое, старомодное, с пожелтевшими клавишами и потёртым корпусом. Шарль что-то крутил внутри, держа в руках отвёртку и маленький фонарик. — Привет, — сказал Лиам, закрывая за собой дверь. — Я за гитарой. — А, Лиам! — Шарль отложил инструменты и встал. — Готова. Даже лучше, чем я думал. Подожди секунду. Он отошёл к стеллажу, снял с него гитару и протянул Лиаму. Инструмент выглядел иначе, чем три дня назад — лак засиял, гриф блестел, новые струны переливались на свету. Лиам взял гитару в руки и провёл пальцами по грифу — он скользил идеально, без единой шероховатости. — Ты волшебник, — сказал Лиам, беря первые аккорды. Гитара запела — чистым, глубоким звуком, который, казалось, шёл из самого сердца дерева. — Не волшебник, — Шарль усмехнулся, вытирая руки о ветошь. — Просто умею слушать. Каждый инструмент говорит на своём языке. Нужно только понять, что он хочет сказать. — И что сказала эта? — спросил Лиам, кивнув на гитару. — Что она устала ждать, — Шарль посмотрел на него внимательно, почти пронзительно. — Что она хочет играть. Что у неё есть что рассказать. Лиам кивнул. Он понимал это чувство. — Сколько я должен? — спросил он, доставая кошелёк. — Ничего, — Шарль покачал головой. — Я уже взял с тебя за инструмент. Настройка — в подарок. За то, что ты дал ей второй шанс. — Спасибо, — Лиам убрал кошелёк и повесил гитару на плечо. — Я буду приходить. У меня есть ещё одна, старая. «Телекастер». Она в порядке, но ей бы не помешала профилактика. — Приноси, — Шарль кивнул. — Я посмотрю. Лиам уже повернулся к выходу, когда Шарль окликнул его: — Лиам. — Да? — Исак... — Шарль замялся, будто не знал, стоит ли говорить. — Он хороший парень. И очень талантливый. Но он... закрытый. Ему трудно доверять людям. Не знаю, что у вас происходит, но будь осторожен. И с ним, и с собой. Лиам посмотрел на него. В глазах Шарля была не просто предосторожность — была забота. Настоящая, мужская, без лишних слов. — Спасибо, — сказал Лиам. — Обязательно. Он вышел на улицу и вдохнул холодный, влажный воздух. Гитара на плече казалась продолжением его тела — тёплой, живой, настоящей. Он достал телефон и написал Исаку:

Лиам:

Гитара готова. Шарль — гений. В пятницу сыграем на ней. У меня есть, что тебе показать.

Ответ пришёл сразу: Исак: Не сомневался. Я тоже кое-что придумал. Покажу в пятницу.

***

В пятницу Лиам приехал в Сохо за час до встречи. Ему не терпелось — руки чесались сыграть что-то новое, выплеснуть ту энергию, которая накопилась за неделю. Он нашёл «The Attic» — маленькую студию на верхнем этаже старого здания, с окнами, выходящими на шумную улицу, и звукоизоляцией, которая отрезала весь внешний мир. Внутри было уютно — стены обиты тёмной тканью, на полу — несколько ковров, в углу — старое пианино, которое, видимо, и настраивал Шарль. Инструмент выглядел так, будто помнил ещё джазовые вечера пятидесятых. Лиам подошёл к нему, провёл пальцем по клавишам — они отозвались чистым, певучим звуком. — Хорошая штука, — раздался голос сзади. Лиам обернулся. Исак стоял в дверях, держа в руках гитарный чехол — старый, потёртый, с наклейками групп, которые Лиам не узнал. На нём была та же косуха, что и в понедельник, но под ней — простая белая футболка, и Лиам впервые заметил татуировку на его предплечье — какой-то символ, похожий на ноты, сложенные в странный узор. — Привет, — сказал Лиам, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. — Ты рано. — Я всегда рано, — Исак закрыл дверь и прошёл в студию. — Не люблю опаздывать. Чувствую себя виноватым. Он поставил чехол на пол, расстегнул молнию и достал гитару. Это была акустика — старая, с потемневшим от времени деревом, с потёртым грифом и царапинами на корпусе. Но в ней было что-то такое, что заставляло смотреть и не отрываться. Будто она хранила в себе сотни историй, сотни песен, которые никто никогда не слышал. — Красивая, — сказал Лиам. — Сколько ей? — Не знаю, — Исак пожал плечами, садясь на стул. — Я купил её на барахолке пять лет назад. Она уже тогда была старой. Шарль сказал, что ей, наверное, лет пятьдесят, а может, и больше. Но она поёт, как молодая. Он провёл пальцами по струнам, и гитара отозвалась тёплым, певучим звуком. Лиам сел напротив, положив свою новую гитару на колени. — Что ты хотел показать? — спросил он. — Сначала ты, — Исак кивнул на его инструмент. — Ты говорил, что есть идея. Лиам кивнул. Он закрыл глаза, вспоминая новую мелодию, которая пришла к нему в среду, когда сидел в студии, переслушивая запись с Тиной. Мелодия была грустной, почти тоскливой, но в ней была надежда — та самая, которая заставляет просыпаться по утрам, даже когда не хочется. Он начал играть. Медленно, почти шёпотом, будто боялся спугнуть звук. Гитара отзывалась на каждое его движение, на каждый нажим, будто она ждала именно этой мелодии всю свою жизнь. Исак слушал, не двигаясь, не дыша. Его глаза были закрыты, и Лиам видел, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно подрагивают — будто играют вместе с ним. Когда Лиам закончил, в студии повисла тишина. Потом Исак открыл глаза и посмотрел на него. — Это... — начал он и замолчал, подбирая слова. — Это про что? — Не знаю, — честно сказал Лиам. — Про что-то, что только начинается. Исак кивнул, будто понял что-то, что не было сказано. Он взял свою гитару и начал подбирать аккорды — к тем, что играл Лиам, добавляя свои, создавая нечто новое, неожиданное, прекрасное. — Вот так? — спросил он, сыграв короткий пассаж. — Да, — Лиам кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Именно так. Они играли вместе — без слов, без нот, просто следуя за музыкой, которая рождалась между ними. Это было что-то большее. Что-то, что невозможно объяснить, но что чувствуешь каждой клеткой тела. Когда они закончили, Исак отложил гитару и посмотрел на Лиама долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — я ходил на ваши концерты два года. Два года я стоял в зале и смотрел на тебя. И каждый раз хотел подойти, но не решался. — Почему? — спросил Лиам, чувствуя, как внутри всё замирает. — Боялся, — Исак опустил глаза. — Боялся, что ты окажешься не таким, каким я тебя себе представлял. Что ты будешь... обычным. — А теперь? — Лиам сглотнул. — А теперь я понял, что ты не обычный, — Исак поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь, который Лиам видел в зале. — Ты совсем не обычный. Они сидели в тишине, и Лиам чувствовал, как между ними происходит что-то важное. Что-то, что не укладывается в рамки «просто два музыканта». Что-то, что начиналось там, в клубе, когда их взгляды встретились впервые. Что-то, что продолжалось на барахолке, среди старых гитар и запаха пыли. Что-то, что сейчас, в этой маленькой студии на верхнем этаже старого здания, наконец обретало форму. — Исак, — сказал Лиам, и голос его прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Я... — Не надо, — Исак покачал головой, но в его голосе не было отказа — была только просьба подождать. — Давай просто... давай просто поиграем. А всё остальное — потом. Лиам кивнул. Он взял гитару и снова начал играть — ту же мелодию, но теперь она звучала иначе. В ней было что-то, чего не было раньше. Надежда. Ожидание. Что-то, что начиналось и не хотело заканчиваться. Исак подхватил — сначала тихо, почти неслышно, а потом всё громче, всё увереннее, и их голоса, их гитары, их сердца слились воедино, создавая музыку, которую никто до них никогда не слышал.

***

Из студии они вышли только в одиннадцатом часу. Лиам чувствовал, как горят кончики пальцев, как ноет спина от долгого сидения в неудобной позе, но на душе было легко и тепло. Исак шёл рядом, и их плечи иногда касались — случайно или нет, Лиам не знал, но каждый раз, когда это происходило, внутри вспыхивало что-то, похожее на искру. — Слушай, — сказал Исак, когда они вышли на улицу. — Ты голоден? — Немного, — признался Лиам. — Там есть одно место, — Исак кивнул в сторону, где виднелись огни маленького кафе. — Не очень пафосное, но кормят вкусно. Хочешь? — Хочу, — ответил Лиам, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Они зашли в кафе — маленькое, уютное, с деревянными столами и запахом свежезаваренного кофе. Заказали по порции картошки на углях и по чашке чая, сели у окна, наблюдая за прохожими, которые спешили по своим делам. — Спасибо за сегодня, — сказал Исак, отпивая чай. — Я давно так не играл. По-настоящему. — Я тоже, — Лиам кивнул. — С группой — это одно. А так... с кем-то одним — другое. Более личное. — Личное, — повторил Исак, и на его губах заиграла лёгкая улыбка. — Да. Именно. Они замолчали, но тишина была не неловкой, а уютной — такой, какая бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. — Исак, — сказал Лиам, собираясь с духом. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — Спрашивай. — Ты... — Лиам запнулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты один? Или... есть кто-то? Исак посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой: — Нет. Никого. А у тебя? — Тоже нет, — Лиам выдохнул, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. — Давно уже. — Давно, — эхом отозвался Исак. — Я думал, что мне хватает музыки. Что мне больше ничего не нужно. А потом я пришёл на ваш концерт и увидел, как ты играешь «Дьяволицу». И понял, что ошибался. Лиам смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутились тысячи мыслей, но ни одна не могла облечься в слова. — Я не знаю, что это, — продолжал Исак, глядя в свою чашку. — Я не знаю, куда это ведёт. Но я хочу это узнать. С тобой. — Я тоже, — сказал Лиам, и голос его прозвучал твёрдо, уверенно, как самый сильный аккорд, который он когда-либо брал.