Невада: Дух под Куполом

Лука проснулся не от звука, а от ощущения. Настойчивого, ритмичного трения в районе паха, от которого по животу растекалась волна густого, сладкого жара. Он приоткрыл глаза в полумраке. Над ним, оседлав его бёдра, сидел Невада. Совершенно голый. Его тело, обычно такое бледное и хрупкое на вид, сейчас было покрыто лёгким влажным блеском. Он двигал бёдрами, его собственный, твёрдый как камень, член с натугой терся о низ живота Луки, оставляя влажные, липкие дорожки. Воздух в хижине был густым и тяжёлым — его вытеснил запах. Сладковато-приторный, с горьковатой нотой, запах морозной хвои и спелых персиков. Феромоны. Они висели в воздухе плотным туманом, пьянили, лишали воли. Лука не мог отвести взгляд. Видеть это могущественное, почти божественное существо, этого полубога с крыльями, рабом своего инстинкта, восседающим на нём… это сводило с ума. Его собственное тело ответило мгновенно и властно — под тканью брюк вспыхнула ответная, нестерпимая твердь. Невада заметил, что он проснулся. Его губы, пухлые и влажные, изогнулись в хитрой, знающей ухмылке. В его сиреневых глазах не было и тени принуждения или того пугающего забытья, что было в первый раз. Была только жажда — острая, обоюдная, и полная, безоговорочная уверенность в ответе. — Проснулся, мой малыш? — его голос был низким, хрипловатым от возбуждения. Он наклонился ближе, и его горячее дыхание обожгло ухо Луки. — Я весь горю. Мне тебя не хватает. Я там… пуст. Так пуст… Лука не мог вымолвить ни слова. Ему не нужно было повторять приглашение. Его бёдра сами приподнялись навстречу, его скрытое естество, тугое и жаждущее, настойчиво терлось о раздвинутые ягодицы Невады. Там, между идеально округлых половин, уже сочилась густая, прозрачная смазка, делая кожу скользкой и сияющей. Всё было пропитано ею, пахло ею. Лука терся, как зверь, теряя остатки разума в этом сладком трении. — Что ж ты не торопишься, милый? — прошептал Невада, и его тон был нарочито приторным, сладким, сводящим с ума. — Входи. Я хочу тебя. Сейчас. Это было последней каплей. Ремень расстегнулся с щелчком, брюки сползли. Трусы хотели порвать, но какая-то жалкая часть разума велела снять. И вот он — его собственный член, налитый кровью, с выступающей каплей на головке, — прижался к розоватому, влажному, манящему отверстию. Руки Луки впились в упругие ягодицы, и он чуть не застонал от их совершенства. Крылья Невады зависли в воздухе, нервно подрагивая. Хвост же, неистово бьющийся по простыне, вдруг обвил талию Луки и потянул его вперёд, к себе — немой, но ясный приказ. Невада издал сдавленный звук, вцепившись пальцами в подушку. Лука терся о вход, и их обоих трясло от немыслимого возбуждения и неловкости этого момента, переполненного ожиданием. И вот… головка вошла. Тишину разрезал стон Невады — высокий, сдавленный, тут же перешедший в глубокое, вибрирующее мурчание, полное такого облегчения и наслаждения, что у Луки самого потемнело в глазах. Боже, как хорошо… Смазка делала движение невероятно лёгким, а внутренности Невады были обжигающе горячими, влажными, тугими. Лука терял фокус, его разум плавился в этом ощущении. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, а Невада только подыгрывал ему, то сжимаясь мучительно туго, то расслабляясь с мурлыкающим вздохом, будто говоря: «Не бойся. Войди. Заполни меня». Насчёт размера Невада не шутил. Лука был… велик. И это, как выяснилось, было не проблемой, а безумным преимуществом. Невада просто таял под ним, его стоны становились громче, мурчание прерывистее, а в его глазах, полных слёз от переполняющих чувств, плескался целый океан блаженства. — Быстрее… — наконец выдохнул он, и в его голосе была жалобная, по-кошачьи настоятельная нотка. — Пожалуйста… Это спустило курок. Лука перестал сдерживаться. Он вошёл резко, до упора, выжав из Невады новый, срывающийся крик. Потом отступил почти полностью, чувствуя, как те самые стены сжимаются, не желая отпускать. И снова вогнал себя внутрь. Начался безумный, неистовый ритм. Шлепки кожи о кожу, прерывистое дыхание, стоны, смешивающиеся в единую, животную симфонию. Голова кружилась, мир сузился до точки соединения их тел. Они меняли позы — Невада оказывался сверху, садясь на него с рычанием удовлетворения, потом снова падал на спину, закидывая ноги на плечи Луке. Им всего было мало. Лука терял счет времени и разуму. Член Невады, казалось, не знал покоя, извергаясь снова и снова, покрывая их обоих липкими, жемчужными потоками. Пять раз? Десять? Больше. Они сходили с ума, утоляя ненасытную жажду течки, жажду друг друга. Вымотанные, облитые потом и семенем, они уснули, лишь когда тело Невады, наконец, дрогнуло в последней, изнуряющей судороге, и его хвост бессильно шлёпнулся на матрас. Течка бушевала пять дней. Три из них были почти бессонными ночами, наполненными подобными вспышками страсти, прерываемыми короткими, тяжёлыми забытьями. Невада обходился почти без еды и воды, его тело черпало энергию из какого-то внутреннего, древнего источника. Лука же делал короткие перерывы, чтобы жадно хлебнуть воды — есть ему не хотелось вовсе. Его мир, его воздух, его пища теперь были здесь, в этой хижине, в запахе этого существа, в тепле его тела и в том глухом, довольном мурчании, что Невада издавал, засыпая у него на груди, полностью отдавшийся, полностью его. И в эти пять дней между вспышками животной страсти рождалось что-то новое. Нежность, проступающая сквозь пот. Доверие, крепнущее в самой уязвимой близости. И понимание, что это — не просто ритуал выживания. Это — начало всего.