Утром

      Лучи утреннего солнца ласково гладили плечо и правую щёку, повёрнутую к окну, но левая, тем не менее, горела сильнее — к ней прижимались губы. Спину гладили тоже — но не лучи, а пальцы, которые так и норовили спуститься ниже, поддеть резинку белья и закончить на этом всю шутку. С шутки-то всё и началось. Вернее, как: Шуичи проснулся в свой выходной, намереваясь сегодня хотя бы встать с кровати, но стоило ему приподняться, как чужая рука потянула обратно. И он, удивленный, едва ли ни упал на Кокичи сверху. Тот сипло рассмеялся и начал это утро с идиотской штуки о том, что его дядя вряд-ли будет против, если Шуичи решит отдохнуть в выходной день, а не разгребать застоявшиеся дела в агентстве. Шуичи только сморщился, не желая думать о работе и дяде, лёжа в кровати с мужчиной. Теперь целовались. Шуичи допустил ленивую мысль, что это, наверное, закончится подъёмом и кофе. Но, боже мой, как же он ошибся. Очевидно, с Кокичи утренние поцелуи могут легко уйти в другую степь. Даже если сначала тот лишь шутит и кривится от солнца из окна, откидывая волосы с лица. Но Шуичи никогда не бывает против. Шуичи совсем не против — он с удовольствием обвивает руками талию и пытается только пробудившимся разумом понять Кокичино бормотание. — Мог бы и ради приличия послушать, — недовольно фыркает Кокичи, отрываясь от его шеи. Впрочем, Шуичи уже и в таком состоянии научился различать ложь и шутку в его голосе. Тем более, когда тот, хихикая, принимается расцеловывать ему лицо. — А, ну, конечно... Что-то я совсем забыл, что оказываю на тебя такое... — он замирает, подбирая с напускной серьёзностью слово, — ...дурное влияние. И снова трясутся плечи от смеха. Шуичи закатывает глаза, желая закрыть ему рот хотя бы на секунду-другую. Но то не серьёзное желание — скорее наглая ложь самому себе. С другой стороны болтовню Кокичи хочется слушать и так, и постоянным фоном, и вдумчиво, чтобы каждое слово тщательно переваривалось. А сейчас бы послушать, как он, склонившись к нему напряжённой спиной, нашёптывает всякую дурость на ухо... И Шуичи бы постыдился от этого, если бы в паху не стянуло от сладкого жара — Кокичи уже добрался ладонью до живота и теперь пытался проникнуть в самую его суть своим голосом. — Tu veux que je t'embrasse partout? — игриво лепечет он на французском. Шуичи упрекающе тыкает его пальцем в плечо: что это ещё за проверка на знание французского с утра пораньше? — Что за вопрос? — переведя, риторически спрашивает он. На груди вспыхивает от поцелуя. Вздрогнув, Шуичи прикрывает глаза и снова пытается вспомнить, зачем собирался спорить с Кокичи. Бред, всё бред. Разморённый, он едва замечает, как прогибается матрас, и как встаёт тот, взмахивая халатом. Это ненадолго — Кокичи удаляется всего на минуту и возвращается с кухни с бутылочкой оливкого масла. И выглядит так, словно сейчас, за эти секунды, успел выдумать насчёт этого целую кучу шуток. И вправду: стоит ему сесть перед Шуичи на кровати и открыть крышку, как губы гнутся в ухмылке: — Сейчас кто-то будет пахнуть как очень вкусный итальянский салат... Шуичи не выдерживает — закрывает рукой глаза и тяжело вздыхает. Понахватался драматизма от него, надо же... И несмотря на шуточное недовольство, стянуть пижамные штаны хочется как можно скорее. Кокичи точно слышит его мысль — вернее, видит всё его напряжение, — и, не медля, стаскивает их вместе с бельём. Маслянистыми пальцами мажет по тазу и бедру; улыбкой жмётся в колено. — Ого-го, смотри-ка... Как мы реагируем! Однако шуточная маска слезает с лица в ту же секунду: он, уже нисколько не сонным взглядом, ищет согласие на лице Шуичи. Шуичи жмурится от знакомых движений руки, откидывая голову на подушку. Кивает. Живот напряжённо сжимается, в то время, как одна фаланга пальца плавно скользит внутрь. Серьёзные глаза успокаивают, призывают расслабиться. Палец теперь скользит глубже. Напряжение вместе с остальными неприятными ощущениями постепенно уходят. Остаётся только щекотное дыхание у колена и желание растянуть это на подольше. Тот, конечно, всё замечает сразу. Мягче становится взгляд, расслабляются плечи. На губах вновь расцветает озорная улыбка. — Как ощущения? — старательно двигая пальцем, спрашивает Кокичи; и в глазах вновь горит смешинка. — Уже чувствуешь себя овощем в салате? Шуичи нервно смеётся, но тут же давится стоном. Уже спустя пару движений у Шуичи слабеют колени, приподнятые над кроватью. Он пытается было сжать их на боках Кокичи, чтобы ему было удобнее, но только вздыхает, выпрямляя спину. Господи, как же хорошо. — А ты... Когда успел поваром стать? Кокичи, судя по его сжатым губам, тянуть не хочет совсем. И всё равно старается, не спешит, отвлекаясь шутками. К тому же, Шуичи знает: Кокичи нравится заниматься подготовкой не меньше него. Как минимум потому, что у Шуичи, по его словам, восхитительная реакция. Становятся точнее движения; Кокичи выгибает бровь и наклоняется ближе к лицу, придерживая его за колено. С его плеча, точно хитон с греческого бога, спадает тёплый фиолетовый халат. — А ты не знал? — с притворным недоумением спрашивает он, однако, сразу же усмехаясь, — Я пару лет назад работал шеф поваром в одном заведении... Врёт. Конечно, врёт. Нигде он поваром не работал. Но Шуичи-то всё равно сейчас, ложь это или нет. Пусть хоть ему всю свою биографию расскажет, пусть сто раз соврёт — только бы не останавливался. Ему бы сейчас обхватить руками спину и окончательно развалиться под чужими бёдрами, а не думать и, уж тем более, пытаться что-то говорить. Кокичи теперь не просто растягивает изнутри, как то происходит обычно. Он его ублажает. И Шуичи вдруг думается, что этого — и голоса, и пальцев, — вполне достаточно, чтобы кончить. Над ухом сдавленно смеются: — Неужели так приятно, mon amour? — одно мгновение — и хитрый голос переходит в томный, соблазнительный тон: — Ты же знаешь, я могу сделать ещё лучше... Только потерпи. О, боже. Уж Шуичи потерпит, постарается. В конце концов, всё придёт к тому, что он растает и без сомнений останется лежать в кровати до полудня. И такой исход его никогда не разочаровывал. Прижимая его колено к своей груди, Кокичи едва ли ни доводит его до экстаза одной лишь рукой. Но Шуичи собирает всю свою выдержку в кулак, сжимает зубы и закрывает глаза, чтобы, не дай боже, не смотреть на разрумяненное, хитрое лицо. Солнечный свет на мгновение скрывается за облаком. Прогибается под изогнутой поясницой старая кровать. Кокичи и сам замолкает, раздвигая внутри пальцы. За собственными стонами Шуичи слышит его частое дыхание и шелест ткани. Ещё чуть-чуть, совсем немного, и не выдержит. — Ну всё, всё, — натянутым голосом бормочет Кокичи, всё же прекращая. А жаль. Когда Шуичи открывает глаза, в них снова бьёт свет. Зато теперь от этого света видно, как тянутся чужие руки, намереваясь стянуть халат. — Подожди, — внезапно останавливает он рукой на плече. Кокичи выгибает бровь, но повинуется. — Я просто... Я думаю... Слова путаются, и Шуичи судорожно пытается подобрать их пьяным рассудком. Очевидно то, что Кокичи в этом халате ужасно красивый. Без него, разумеется, тоже — Шуичи любит наблюдать, как блестит взмокнувшая грудь и напрягается весь стан, когда, глубокими Лондонскими вечерами, тот раскачивает их в ритме страсти на этой же самой кровати. Но когда ленивым утром Кокичи лепечет ему что-то таким разным голосом — сначала озорным, потом — влекущим — и при этом выглядит, даже в домашней одежде с растрёпанными волосами и лёгкой щетиной, как Дионис, Шуичи просто распадается на части. Красавец. Ловелас, как однажды про себя пошутил Кокичи. Он, может, и пошутил, а у Шуичи сейчас от его образа внутри всё скручивает. Вырывается признание: — Он тебе очень идёт. Оставь, пожалуйста? Кокичи, кажется, так удивлён, что не может придумать по этому поводу глупый каламбур или ещё чего. И только соглашается с ним, довольно улыбаясь. — Как скажешь. Халат не спадает с него совсем — остаётся сливовой тканью на плечах, распахиваясь на груди. Шуичи скользит по нему очарованным взглядом и с удовольствием сжимает пальцы на мягком ворсе спины. Тепло в паху давно уже разгорелось жарким пламенем и теперь требовало внимания. Но у Шуичи выдержки предостаточно, чтобы дождаться, когда чужая ладонь обхватит его и доведёт до края. Так и происходит. Кокичи, продвинувшись ближе, аккуратно скользит внутрь собой и тут же берёт его в руку, стараясь сместить фокус внимания с боли на удовольствие. И всё у него, фокусника, получается. Удовольствие приходит не сразу — накатывает горячими волнами вместе с медленными толчками и шёпотом. Кокичи не торопится, мурлычет у шеи что-то по-французски, целует в плечо. — Ça te fait plaisir? — с искрящимся взглядом спрашивает он. Шуичи не может переводить, не может думать, когда к нему жмутся так тесно и горячо. Губы захватывают кожу на шее, потом — на челюсти. Впиваются в рот, глотая стоны. Отрываясь, Кокичи довольно щурится и спрашивает опять: — Приятно, да? Шуичи выдавливает согласное мычание и вцепляется в поясницу сильнее. От удовольствия разговаривать совсем нет сил. Лопатки выгибаются под халатом, спина наверняка вспотела — Шуичи становится даже немного стыдно за свою просьбу не снимать его. Но Кокичи, напротив, не выглядит хоть каплю этим недовольным. Всё, чем он может быть недоволен — это дыхание, которое сбивается чересчур быстро, едва ли он пытается ускорить ритм. И брови у него хмурятся только от напряжённого наслаждения — Шуичи знает. Собственные бёдра начинают двигаться навстречу, но сбиваются сразу же — Кокичи своей ловкой ладонью двигает по основанию вверх и обводит большим пальцем головку. Хорошо, ужасно хорошо. Ноги вздрагивают и обвиваются вокруг поясницы, вжимаясь в неё пятками. Кокичи перед ним расплывается в фиолетово-бежевое хихикающее пятно. Его слова доносятся до Шуичи не сразу, и ему остаётся только бессильно кивать на каждое французское выражение. Что ж, Кокичи наверняка только этого — потери контроля — и добивался. Подступает, уже лижет в живот и дрожащие колени финал, от которого под веками пляшут лиловые пятна. Шуичи пыхтит и в очередной раз ошалело распахивает глаза от того, как плавно, почти до конца выскальзывает Кокичи, чтобы потом неожиданным рывком вернуться назад. И несмотря на всю озорную и пылкую натуру Кокичи, его пальцы под коленями держат почти нежно, любовно. И улыбками он жмётся к коже мягко — кто бы знал, что этот беспечный мужчина, выпивающий по вечерам в барах, бывает таким ласковым. Отвечая на эту нежность, Шуичи обхватывает его затылок руками и крепко целует. Выдыхает, отрываясь от губ, какой-то пьяный бред, в надежде, что это прозвучит не жалко, а искренне благодарно. Глупой жалости в его голосе не оказывается — Кокичи такой жест лишь подталкивает дальше. Он наклоняется ещё, стонет в рот, скатывается рукой на пышущий жаром бок и расцеловывает в ответ. И снова прокатывается хитрой усмешкой по ушам. — Какой ты, оказывается... Страстный по утрам, Шуичи... У Шуичи от остатков стыда краснеет лицо. — Это ты начал... Кокичи хохочет громче — Шуичи стонет и втягивает ртом воздух, потому что смеяться так сексуально должно быть незаконно. — Никто и не спорит, mon amour... — с азартом шепчет в щёку Кокичи, ускоряя вместе с толчками движения ладони у паха. Изнутри сладостно сжимается, вздрагивает. Тот жадно цепляется взглядом за разомлевшее лицо Шуичи и спрашивает: — Ты скоро, да? Он может разве что судорожно кивать, глядя на посерьёзневшие аметистовые глаза. И, жмурясь от накатывающего оргазма, совершенно без предупреждения, изливаться в его руку. За свистом своего дыхания Шуичи едва слышит сдавленный стон — Кокичи выскальзывает и, вздрогнув грудью, кончает на его живот. За мутной пеленой экстаза приходит вялость и желание уткнуться в подушку, чтобы, прямо так, липким и обнажённым, заснуть, прижавшись к Кокичи. Хорошо бы, да только придётся рано или поздно встать и пойти в ванную. А после — на кухню, чтобы сварить им кофе и приготовить какой-нибудь завтрак. Кокичи перекатывается на бок и фыркает, сдувая с лица прядь. Хотя... Может быть, он захочет сегодня устроить полный выходной и скажет Шуичи, что им стоит пойти в пекарню за углом. Но это лишь предположение. — Я бы не советовал сегодня идти на кухню. Там... Очень страшный, большой паук, — лениво бормочет Кокичи, уткнувшийся в его плечо. Шуичи фыркает — угадал. — Да? — решает подыграть он, — Насколько большой? Кокичи подпирает рукой лицо и усмехается, бесполезно пытаясь завернуть их обоих не в одеяло, а в свой халат. — Достаточно большой, чтобы мы сегодня пошли не туда, а, скажем... В какую-нибудь пекарню. Да, такое утро Шуичи очень по душе. А пару булочек на поздний завтрак наверняка сделают его ещё лучше. В этом никаких сомнений. — Согласен, — с облегчением выдыхает он, решая, что им, скорее всего, необходимо полежать ещё пару минут. А может и полчаса.