Смерть в цвете

Он отложил кисть и сделал шаг назад, в плотную как загустевшая кровь тишину. Луч галогеновой лампы выхватывал из кромешной тьмы студии холст - смерть в её отвратительной красоте. Густые, фактурные мазки создавали иллюзию влажной, только что остывшей плоти. По спине пробежала знакомая дрожь - не от холода, а от опустошающего прилива истомы. В воздухе висел едкий, сладковатый коктейль из скипидара и масляных красок – запах его творчества. Героин в крови делал своё дело. Он не просто притуплял боль. Он обострял восприятие, превращал воспоминания в тактильные ощущения. Сейчас, глядя на картину, творец снова чувствовал в ладони отдачу – тот сокрушительный, влажный хруст, с которым лезвие ножа разрывало плоть и встречалось с костью. Через рукоять передавалась последняя судорога жизни, трепет, похожий на взмах крыльев пойманной птицы. Он вспоминал тот рвущий перепонки немой крик, застывший в широко раскрытом рту жертвы, и страх – чистый, животный, беспомощный, прочитанный в глазах, залитых слезами и кровью. Это было одно из немногих чувств, способных пробиться сквозь вечную апатию и наполнить его холодную грудь чем-то, отдалённо напоминающим тепло. Взгляд скользнул к настенным часам. Время. Сегодня был день встречи с дилером, а запасы на исходе. Его пальцы, ещё дрожащие, сами потянулись к самой тонкой кисти. Он обмакнул её в остатки киновари на палитре. Взгляд упал на нижний угол холста. Лёгкое движение запястья – и на багровом фоне расцвела каллиграфичная, витиеватая буква «А». Его печать. Клеймо. «Таинственный А». Как банально и скучно звучало это прозвище, данное ему правоохранителями. Оно не передавало ни масштаба его искусства, ни глубины его послания. Они все были слепы к симфонии смерти, которую он создавал. Все, кроме одного. Офицера Сайно. Проводя кистью по завитку буквы, он представил его. Одержимого. Холодного. Он был другим. Особенным, интересным, он был бы идеальным убийцей. Руки того, наверняка, тоже были перепачканы, но кровью протоколов, а не живой плоти. Интересно, как долго продержится этот блистательный офицерик? Было даже жалко такого красавца. Сколько уже сменилось следователей по его делу за два года? А Сайно был ещё так молод, так блистателен… Художник даже чувствовал лёгкое возбуждение от предвкушения такого катастрофического провала. Информации о юном полицейском в сети было до смешного мало. Ни следов в социальных сетях, ни цифрового отпечатка. В этом они были странно похожи – два призрака, движущихся в мире, одержимом демонстрацией каждодневной банальности. Только один призрак продавал свои кошмары за бешеные деньги на чёрных аукционах, а другой сходил с ума и отчаянно пытался поймать его за руку. По меркам общества - злейшие враги. По меркам «А» - единственный достойный собеседник в этом скучном спектакле. Кисть со стуком упала в стакан, перепачканный маслом, составив компанию пустому шприцу. Художник поморщился, ощущая, как теряется то недосягаемое состояние блаженства. Героин для него был не просто веществом, он был катализатором творчества, ключом, отпирающим тёмные чуланы памяти и воображения. Без него мир терял краски, а кисть в его руке становилась просто куском дерева и щетины. С помощью маленькой иглы он писал произведения искусства, и завтра, после новой дозы, напишет ещё одно. Очередную надежду для Сайно. Очередное разочарование для него же. *** В это же время, в участке, на складе с уликами, который больше напоминал склеп для пыльных бумаг, офицер Сайно действительно был близок к одержимости. Воздух казался тяжёлым и густым от запаха старой бумаги, кофе и табачного дыма. Последние полчаса его взгляд всё больше размывался, перед глазами плыли цветные пятна, а тиканье часов казалось сказочной колыбельной. Блаженный сон не продлился долго, время неумолимо погоняло, не оставляя и шанса на передышку. Тишина была нарушена до ужаса раздражающим писком наручных часов, которые полицейскому сразу же захотелось с размаха кинуть в стену, но прислушавшись к здравому смыслу, он осторожно надавил на кнопку, отключающую будильник. Перед глазами вновь всплыло тëмное пятно, которое со временем проявилось как большой холст. Перед ним на стеллаже стояла искусно написанная картина. На ней был изображён человек, а если говорить правильно, то уже труп. По мертвенно-бледной коже стекали алые ручейки крови, каждый из которых был прорисован настолько вкрадчиво и точно, что захватывало дух. Масляные краски создавали особую неровную фактуру, которая оживляла картину, заставляла чувствовать смерть, дышащую зрителю в затылок. А самым жутким было то, что она в точности повторяла маленькую фотографию, зажатую в руках офицера. Очнувшись ото сна, он в очередной раз поражался точности деталей, хотя смотрел на эту картину уже несметное количество раз. Страх был для Сайно роскошью, эмоцией из другой жизни. Здесь же, среди фотографий мертвецов и их живописных двойников, было только холодное, цепкое внимание, выжигающее всё лишнее. Поднеся к губам тлеющую сигарету, он опустил взгляд в нижний правый угол картины и перед тем, как затянуть новую порцию отравляющего дыма, тихо усмехнулся. Большой палец скользнул по тонким, словно кружевным завиткам каллиграфичной буквы А, которая не давала ему покоя последние несколько лет, а теперь, уже на протяжении полугода это дело занимало всё его свободное и большую часть рабочего времени, ведь находилось полностью под его юрисдикцией, и никто не смел вмешиваться в него. Именно Сайно смог сделать первое, пусть и незначительное, продвижение в этом «мёртвом» деле. Теперь картины с новыми убийствами не приходилось по несколько месяцев выискивать у частных лиц, так как юный полицейский наладил связь с чёрным рынком, и правоохранительные органы выкупали их сразу, как те появлялись на аукционах. Пусть это и помогло ему взлететь до нужной вершины, сам он не был так уж горд своим достижением. Деньги уходили в тёмную сеть обезличенных аукционов и крипто-кошельков, обрываясь в цифровой пустоте. «А» продавал тени, сам оставаясь тенью – неуловимой, неосязаемой. Офицер ненавидел этого человека. Презирал, осуждал, хотел придушить собственными руками. Но также он восхищался им. Восхищался художественными навыками, точностью деталей, поражался, как тот виртуозно заметал следы, с какой надменностью взирал на полицию. И от этого сильнее ненавидел. Офицер хотел бы вырезать из себя все чувства, оставить один всепоглощающий гнев, но не мог этого сделать. Он давился этой яростью. Яростью от того, что где-то в глубине, вопреки всему, шевелилось восхищение. Восхищение мастерством кровавого творца. С тех пор, как в серую блеклость его дней ворвался Таинственный А, он создал себе смысл жизни, вернее увидел его в нëм. Прозвище, конечно, дали ему не самое лучшее, можно даже сказать слишком приторное, зато оно полностью отражало личность этого А. Почему «таинственный»? Так потому, что этого талантливого засранца никто никогда не видел и не нападал на его след. Почему «А»? Такова была подпись на его творениях. На столе, под лампой с зелёным абажуром, в хаотичном порядке были разбросаны фотографии - откровенные, шокирующие в своей прямолинейности снимки с мест преступлений, а у стеллажа напротив были расставлены их зловещие эхо – холсты в тяжёлых рамах. Совпадение было не просто до мельчайших подробностей точным, оно было художественным, выверенным, издевательским. Убийство как финальный аккорд этюда. Искусство как доказательство насилия. Это дело, которое он с таким трудом вырвал из чужих рук полгода назад, стало его личным Священным Граалем и проклятием одновременно. Он откинулся на спинку кресла, и пепельная прядь длинных волос, выскользнув из небрежного хвоста, упала ему на лицо. Сайно раздражённо смахнул её назад, и его пальцы на мгновение задержались на висках, где пульсировала начинающаяся головная боль. Его глаза, цвета тёмного рубина, неестественно яркие на фоне смуглой кожи, бесстрастно скользили с фотографии на картину и обратно. Он искал не следы – криминалисты проделали свою работу отлично и подтвердили, что визуально раны жертвы в жизни и на картине совпадают, о ничего конкретного они не давали, «А» не оставлял следов. Он искал подсказку, намёк, ошибку, малейший изъян в безупречной, отполированной до блеска маске психопата. Он чувствовал интеллект этого человека, его насмешку, его глубочайшую, почти интимную потребность быть замеченным, быть в центре. Вся эта история с картинами… Сколько же временных и денежных ресурсов было потрачено на то, чтобы выловить каждую из них на чёрных аукционах. Этот поганец точно делал это ради «игры». Он считал себя особенным, гением, не таким как все. Его забавляли эти догонялки, но игра бы стала скучной, если бы «воду» связали. Но на сегодня этому самому «воде» пришлось прервать игру. На него свалили очередную ерунду - поимку мелкого, назойливого дилера, облюбовавшего его район. К сожалению, вместе с новой должностью и делом, о котором он так мечтал, Сайно получил ответственность. Он мог отправить на дело своих ребят, но слишком высок был риск в случае провала. Взвесив все «за» и «против», он понял, что лучше проконтролировать всё лично, чем потом получить от начальства словно провинившийся ребёнок. Его роль в деле была не самой важной, нужно было лишь отшиваться рядом и в случае чего действовать как подкрепление. Зачастую мелких торгашей ловили и без сторонней помощи, так что Сайно оставалось лишь подпирать фонарный столб и ожидать сигнала. К его удивлению, место было до ужаса людное, но для него, человека не самой обычной внешности это было в плюс. Слишком уж часто на работе офицер слышал, что его внешний вид мешает скрытности и так он никогда не сольётся с толпой, но что с этим можно было поделать? Уродился таким, какой есть: необычным, странным, заметным издалека. Он был вечным инородным телом, и это его бы никогда не беспокоило, если бы не мешало работе. Операция прошла быстро и тихо, без его прямого участия. Сайно лишь изредка раздавал короткие указания через рацию и наблюдал за обстановкой. Офицер увидел лица своих подчинённых ещё до того, как они вышли из подворотни с дилером, которому заломили руки. Никакого триумфа не наблюдалось, вместо него раздражённая растерянность. Горящая сигарета на его губах стала отдавать пеплом и горечью. Казалось бы, оставалось лишь затолкать дрожащего дилера в патрульную машину, конфисковать всё, что у него имелось, а затем разобраться с парой бумажек и дело с концом, но тот день обещал стать одним из самых неудачливых в репутации их отделения. Слушая отчет своего подчинённого, Сайно мог лишь раздражённо потирать переносицу. Яркие огни мигалок на полицейской машине никак не давали ему сосредоточиться на разговоре и собрать мысли в нечто полезное. Через пару минут он не выдержал и прикрикнул на водителя, который в спешке дрожащими руками выключил сине-красную смерть для глаз. Было бы глупо отрицать, что то, как работники тряслись перед старшим по званию, иногда доставляло ему садистическое удовольствие. Конечно, он старался не злоупотреблять своей властью, но и от такого развлечения не смел отказаться. В тот момент правда это не сильно веселило. Дилер был пойман, но вот товара при нём уже не было, зато была внушительная стопка денег. Подворотня, в которой проходила сделка была отлично просматриваема с другой стороны улицы, где расположился Сайно, но патрульные машины стояли слишком далеко и под неудобным углом. Выходило, что только офицер и мог увидеть покупателя. Он раз за разом прокручивал в голове текущую по улице толпу, пестрящую людьми разных полов, возрастов, в разных одеждах и с разными причёсками, но не мог найти среди них того самого, который уносил пакеты с запретным товаром. – Сер, – голос рядового прозвучал извиняюще-заискивающе. – Нам нужно лишь ещё немного времени... Сайно так устал от его болтовни, что предупредительно поднял руку, от чего тот ожидаемо замолчал. – Я разберусь. Везите этого. Кинув свою последнюю фразу уже на ходу, полицейский направился к парковке неподалёку, где оставил машину. По пути он вынул из кармана телефон и быстро набрал сообщение, в котором было всего пару строк – адрес улицы, на которой они только что арестовали торговца. Заменив гаджет в руках на ключи, он прокрутил их на указательном пальце, а после зажал в ладони. Через мгновение короткий сигнал и щелчок двери уже пригласили водителя в машину, где он поудобнее устроился: кинул на пассажирское сиденье пачку Мальборо с ментолом и зажигалку, а телефон расположил на приборной панели. Дверь захлопнулась, отсекая шум улицы. Внезапная тишина в салоне оказалась обманчивой - её тут же заполнил навязчивый гул в ушах и тяжёлый стук сердца в висках. Сайно откинулся на сиденье, но расслабиться не получалось. Мышцы были сведены в тугой узел. Он закрыл глаза, и под веками поплыли лица из толпы, сливаясь в одно размытое пятно. Кто? Взгляд упёрся в телефон на панели - чёрное, немое зеркало. Каждая секунда молчания тянулась, как пытка. Он представлял, как где-то на другом конце города, он уже знает. Чует провал полиции на расстоянии. И, возможно, усмехается той самой кривой, беззвучной усмешкой, которую Сайно научился читать по холстам. Эта мысль обожгла сильнее стыда. Он ждал не звонка информатора. Он ждал разрешения вернуться к единственному диалогу, который имел значение - к немому разговору с призраком, ставившим свою витиеватую подпись на вспоротых животах и холстах. К своему личному демону, чтобы наконец почувствовать вкус настоящей, неразбавленной победы. Через полчаса салон автомобиля стал газовой камерой. Сайно без зазрения совести продолжал вдыхать едкий дым, прикрыв глаза и откинув голову на сиденье, не в силах по-другому заглушить нарастающую дрожь на кончиках пальцев. Именно в этот момент тихая, назойливая вибрация врезалась в псевдопокой. Он взглянул на экран телефона. Несколько сообщений. Пять файлов. Адрес. Вскоре чëрная машина уже неслась по пустому ночному шоссе, летя за город. По навигатору оставалось всего десять минут дороги, но Сайно прекрасно понимал, что с той скоростью, с которой он летит, он прибудет либо через пять, либо на тот свет. В отдельном окне на экране высвечивались скриншоты с камер наблюдения. Качество было отвратительным, размытые пиксели, но на всех пяти кадрах - один и тот же силуэт. Хрупкий, почти мальчишеский, с непропорционально крупной сумкой, перевешивающей плечо. Он выскальзывал из того самого переулка, растворялся в толпе, но на записях с разных ракурсов его можно было выследить. Светлая куртка, светлые волосы - болезненно-яркое пятно на фоне городской серости. В обычной ситуации полиция долго бы собирала разрешения на просмотр видео записей с камер наблюдения, после долго бы выискивала нужного человека, после собрала бы базу подозреваемых и после ,и после, и после. Но Сайно был не из тех, кто собирался так растягивать удовольствие поимки какого-то малолетнего наркомана. Его связи действовали немного быстрее и качественнее законных методов, а главное были точными и тихими. Он не пользовался этим слишком часто, но у него были пара людей, обязанных ему жизнью или свободой. Механический голос объявил о прибытии. Сайно резко затормозил, заглушил двигатель. Внезапная тишина после рёва мотора оказалась оглушительной. Он сидел, сжимая руль, и в груди, под рёбрами, скреблось странное, холодное чувство - не страх, а скорее древний, животный инстинкт, предупреждение. Он никогда не верил в шестое чувство, считая это слабостью. Но его рука сама потянулась к бардачку. Металл пистолета был холодным и успокаивающе тяжёлым в ладони. Он засунул его во внутренний карман куртки, вышел из машины и захлопнул дверь. Звук сигнала автомобиля, оповещающий, что двери надёжно закрыты, прозвучал неожиданно громко в тишине коттеджного района. Дом перед ним был самым обычным: ничем не примечательный, немного обшарпанный, с тёмными окнами. Слишком тихий. Слишком… правильный. Сайно сделал шаг вперёд, отогнав навязчивый холодок внутри. Его, скорее всего, ждала пустая квартира, потраченное впустую время и новая порция разочарования в кипе отчётов. Но шаг он сделал. Потому что другого выхода у него не было.