Фьорд прощания

***

Обучение вошло в ритм. Рассветы на полигоне, послеобеденные сеансы теории (которые Годжо неизменно проводил, лёжа в гамаке и жуя сладости), вечера, когда Кристина, измотанная до мозга костей, пробиралась в душевую, чувствуя каждую мышцу, но также и странную, гордую усталость от прогресса. Она училась не просто бить или бегать. Она училась мыслить как Сатору — предвосхищать, вычислять, видеть бой как шахматную партию, где скорость была лишь одной из фигур. Он заставлял её драться с ним вслепую, с завязанными глазами, полагаясь только на слух и ощущение потоков воздуха. Он устраивал «охоту» — прятался на полигоне, а она должна была найти его, используя «Мерцание» только для коротких рывков, чтобы не выдать себя энергетическим следом. Однажды он притащил старый, разобранный мотоциклетный двигатель. — Задача — разобрать и собрать его обратно. Используя твою технику только для пальцев. Контроль мелкой моторики на скорости. — Это безумие. — Это гениально. И полезно. Представь, что нужно обезвредить бомбу за микросекунду. Полезный навык. Она чуть не оторвала себе палец, когда её рука, двинувшись с неправильным ускорением, сорвала резьбу. Он лишь рассмеялся и сказал: «Ну вот, теперь есть мотивация быть аккуратнее». Но за этой почти братской, саркастичной динамикой скрывалось нечто более серьёзное. Он всё глубже погружался в механику её техники, в её физиологию. Он приносил графики, составленные, по его словам, «одним знакомым биомехаником», показывающие распределение нагрузки. Он заставлял её вести дневник боли — куда и после чего болит, как долго. — Ты превращаешь меня в подопытную крысу, — ворчала она, записывая очередные ощущения. — Крысы живут дольше, если за ними ухаживают. Так что пиши. А ещё были вечера в той самой безопасной квартире. Не для тренировок. Для работы. Они часто вдвоём просто наблюдали за пленником. Молча. Он ничего не делал. Просто сидел в позе лотоса, глаза закрыты. Иногда губы его шевелились — беззвучный разговор с самим собой или мантра. — Он сломан, — как-то сказала Кристина, глядя на него. — Но не так, как я. — Он сломал себя сам, — ответил Годжо, не отрываясь от своего блокнота, где он строил схемы связей Ямото. — Своей идеей о чистоте. Ты же сломана извне. Разница — как между треснувшим от внутреннего напряжения стеклом и разбитым молотком. Она посмотрела на него. Он редко говорил такие вещи. — А ты? — спросила она. — Ты сломан? Он поднял на неё глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое. — Я — «Сильнейший». Нас ломают, чтобы проверить на прочность. Пока не сломался. — Он снова уткнулся в блокнот. Прогресс шёл не только у неё. Через Рёму Годжо выходил на следы Ямото. Старик начал суетиться. Он отозвал несколько своих людей из долгосрочных командировок, начал «чистить» второстепенные счета. Он чувствовал петлю, но не видел руки, что её затягивает. — Он сделает что-то глупое, — предсказывал Сатору. — Гордыня не позволит ему просто сбежать. Он попытается контратаковать. Убрать источник угрозы. То есть... нас.

Именно в этот момент в их отлаженную, опасную идиллию ворвался Сугуру.

Он нашёл их не на полигоне и не в убежище. Он подкараулил Кристину, когда она возвращалась из библиотеки поздно вечером. Он вышел из тени арки, блокируя путь. — Поговорим, — сказал он. Не просил. Констатировал. Она вздохнула. — Если это ещё одна лекция о тленности всего сущего и предательстве Сатору — я сегодня устала. — Нет. Это информация. — Его глаза в темноте казались абсолютно плоскими. — Ямото вызвал к себе Сатору. Час назад. Официально — для отчёта о «происшествии» с тобой и обсуждения твоего дальнейшего обучения. Неофициально... — он сделал паузу. — У Ямото в кабинете сейчас находятся два члена Высших Сортов. Из фракции «старой гвардии». Тех, кто считает, что «Сильнейший» слишком молод, слишком дерзок и слишком независим. Кристина похолодела. — Ловушка? — Провокация. Они будут давить на него. Требовать отчёта, объяснений. Возможно — потребуют отстранить его от кураторства над тобой. Или передать тебя под «специальное наблюдение». То есть — в руки Ямото. — Сатору не согласится, — выдохнула она. — Конечно. Он будет дерзить. Упираться. И тогда они выставят ему ультиматум. — Гето сделал шаг ближе. — Им нужен предлог, чтобы обрезать ему крылья. Чтобы показать, что даже «Сильнейший» должен подчиняться правилам. И ты — идеальный предлог. Дикая, неконтролируемая, опасная иностранка. Его упрямая защита тебя — это его слабость. И они ею воспользуются. Сердце Кристины заколотилось. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что ты должна быть готова. — В его голосе впервые прозвучала не философская отстранённость, а острая, почти болезненная интенсивность. — Когда они надавят достаточно сильно, ему придётся выбирать. Между тобой и его положением. Между твоей личной местью и стабильностью всего мира магов, который он, как ему внушили, должен защищать. И я хочу, чтобы ты видела этот выбор. Чтобы ты поняла, что он будет не между тобой и злом. А между тобой и... долгом. Каким бы уродливым этот долг ни был. Он повернулся, чтобы уйти.

— Сугуру, — она окликнула его. — Почему? Почему ты так хочешь, чтобы я в это поверила?

Он остановился, не оборачиваясь.

— Потому что я видел, как он смотрит на тебя. Это не взгляд куратора или союзника. Это взгляд человека, который нашёл что-то, что заставляет его чувствовать. А когда Сатору Годжо начинает что-то чувствовать... он становится уязвим. А уязвимый Сатору в мире, который хочет его либо обожествить, либо сломать... это катастрофа. Для него. И для того, кого он чувствует.

И он растворился в темноте. Кристина стояла, прислонившись к холодной стене. Его слова висели в воздухе, ядовитые и неопровержимые. Она достала телефон. Сообщений нет. Значит, он всё ещё на встрече. Она не пошла в свою комнату. Она пошла к главному зданию, к тому самому кабинету, где решалась её судьба. Она не могла войти. Но она могла ждать. Стоять в тени фонаря на противоположной стороне улицы, глядя на освещённое окно на третьем этаже. Она простояла так час. Потом окно погасло. Через несколько минут парадный вход открылся, и вышел Годжо. Один. Его походка была такой же небрежной, как всегда, но его плечи были чуть более жёсткими, а руки глубоко в карманах. Он шёл, не оглядываясь, прямо через двор. Она хотела позвать его, но что-то остановило. Вместо этого она пошла параллельной аллеей, держа его в поле зрения. Он не пошёл к общежитию. Он направился к тренировочному полигону. К тому самому, где они проводили дни. Она последовала за ним. Он стоял посреди полигона, глядя на луну. В его позе не было ни усталости, ни злости. Была... опустошённая ясность. Он сел на покрышку и запустил руку в волосы — редкий жест раздражения. — Вылезай, шпионка, — сказал он, не оборачиваясь. — Слышу, как ты дышишь за углом. Она вышла из тени. — Как прошло? — Прекрасно. — сказал он, не глядя на неё. Его голос был гладкий, как лезвие. — Старая гидра показала клыки. Мне напомнили о моих обязанностях. О хрупкости международных отношений. О том, как опасна нестабильность. И о том, что некоторые активы слишком рискованны, чтобы оставлять их без присмотра. Особенно если эти активы склонны к самоповреждению и незаконным проникновениям. Мне вежливо намекнули, что этот актив нужно поставить под полный контроль «компетентных специалистов» (читай — Ямото), или... депортировать как угрозу безопасности. А меня — вернуть «к исполнению прямых обязанностей», под усиленный надзор. Кристина замерла. — И что ты ответил? — Что я подумаю. — Он наконец посмотрел на неё. В его глазах не было капитуляции. Было холодное, расчетливое спокойствие. — Они думают, что поставили меня в угол. Они не знают, что у меня в руках уже не бумажка, а живой свидетель. «Джин». Его признания, его связь с Ямото. Если всё предать огласке — у них не будет выбора. Им придется отдать Ямото, чтобы спасти лицо системы. — Ты веришь, что они это сделают? — спросила она, и в её голосе прозвучало сомнение, которое посеял Гето. — Они должны. — Он встал. — Это единственный логичный выход. Система самосохранения выше защиты одного человека, даже такого старого и влиятельного. Мы предоставим им удобного козла отпущения — Ямото. Они его принесут в жертву, система очистится, а мы... получим свою справедливость. В рамках правил. Вот оно. Его фатальная вера в логику и систему. Он всё ещё играет в их игру, по их правилам, просто на более высоком уровне. Он пытается вписать её месть в рамки системы. Он думает, что может иметь всё. — А если они не отдадут? — тихо спросила Кристина. — Если они закроют ряды и решат, что ты — большая угроза, чем Ямото? — Тогда... — он усмехнулся, и в усмешке было что-то опасное. — Тогда будет очень весело. Но до этого не дойдёт. Завтра мы идём к «Джину». Мы вытянем из него всё, что можно, и я представлю это директору и совету. Всё будет чисто, юридически безупречно. Им не к чему будет придраться. Он говорил с такой уверенностью, с такой верой в свой план, что у неё сжалось сердце. Он не видел пропасти под ногами. Он видел только путь над ней. — Сатору... — она начала, но он перебил. — Не надо. Я знаю, о чем шепчет тебе Сугуру. Что система сломает нас. Что мне придется выбирать. — Он подошёл так близко, что она почувствовала исходящее от него напряжение, как от натянутой струны. — Но он ошибается. Я не буду выбирать. Я заставлю систему выбрать так, как нужно мне. Потому что я — Сильнейший. И я меняю правила. Он повернулся и пошёл прочь, оставив её одну с гнетущим предчувствием. Он не сделал выбора. Он отложил его, уверенный, что сможет его избежать. И в этой его слепой уверенности таилась самая большая опасность. А когда она вернулась в свою комнату, на пороге её уже ждал конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри — какая-то темная и твердая вещь, предположительно маячок и несколько фотографий. Чёрно-белых, скрытой съёмки. На них — пожилая женщина и девочка лет семи, выходящие из школы. Её тётя и двоюродная сестра, о существовании которых, она думала, не знает никто в Японии. На обороте последней фотографии — адрес в Йокогаме и время. И напечатанная строчка: «Ямото не остановится на тебе. Следующие — они. Завтра. Ты знаешь, где он бывает в это время. Один.» Почерк был неузнаваем. Но она знала, от кого это. Гето. Он не просто сеял сомнения. Он подложил бомбу с часовым механизмом прямо в её руки. И предостерёг: система (в лице Годжо) будет действовать «завтра», по правилам, медленно. А убийца — действует «сегодня».