Фьорд прощания

***

Спустя три месяца после инцидента.

***

Сперва, после трагедии, он почти не спал. «Шесть Глаз» и бесконечный поток информации служили заменой естественному отдыху. Но иногда, на грани перегрузки, сознание отключалось. И тогда ему снилось.

Не сны в полном смысле. Осколки. Вспышки. Белые волосы на ветру. Её смех, окрашенный сарказмом и той самой, редкой искренностью, которую она показывала только ему. Щелчок открывающихся наручников в заброшенном доме. Слова: «Я выбираю полёт». И всегда, всегда финал: не взрыв. Молчание. Абсолютная, всепоглощающая тишина после хлопка схлопывающейся реальности. И ощущение в ладонях — не боли, не отдачи. Ничего. Ощущение того, что он только что держал в них целый мир, а теперь держит пустоту. Он просыпался (если это можно было назвать пробуждением) с тем же выражением лица. Сухими глазами. И дырой в сердце.

***

Спустя год после инцидента.

***

Редко, раз в несколько месяцев, Сатору Годжо заходил в маленькую, неприметную кафешку далеко от магических кварталов. Он садился в самый угол, заказывал один и тот же крепкий кофе и просто сидел. Он пил, не чтобы вспомнить то время, когда она на каждую тренировку приносила этот чертов кофе. Он пил, чтобы вспомнить, что он, в теории, ещё живой организм. Однажды пьяный завсегдатай, который после бара напротив приходил пить крепкий чай, увидев его одинокую фигуру, пробормотал соседу: «Смотри-ка, гробовщик пришёл. Или вдовец. Одно лицо». Годжо услышал. Он медленно повернул голову. Он не произнёс ни слова. Не использовал технику. Он просто посмотрел. Взгляд «Сильнейшего», лишённый всякой человечности, наполненный холодной, абсолютной пустотой вселенной. Мужик побледнел, захлебнулся собственной слюной и, бормоча извинения, ретировался. Больше его в кафе не видели. Сатору вернулся к своей кружке. Он был не вдовцом. Вдовец хранит память. Он был палачом, живущим на месте преступления. И его приговором было вечное присутствие на этой сцене, в этой декорации мира, из которой он навсегда вырезал единственный источник цвета и смысла. Пока что.

***

Спустя три года после инцидента.

***

Он стал преподавать. Иронично, не правда ли? Тот, кто убил в себе всё человеческое, должен был учить других быть магами. Он не учил их «быть сильными». Он учил их выживать. Он вернулся в свою обычную манеру веселого и легкомысленного шута, но его уроки были безжалостны, а его критика — разрушительна. Он видел все их слабости, все страхи, все глупые надежды — и безжалостно давил на них. «Надежда — это статистическая погрешность, — говорил он как-то раз, глядя на старающихся студентов. — Доверять можно только расчёту и своей силе. Всё остальное — слабость, за которую с вас спросят кровью. Чаще всего — ваших товарищей…. Поэтому… руки в боки и поехали!». Они его ненавидели. «И это… Сильнейший..? Да он же мелит всякую чушь и пытается нас напугать!». Но в то же время… уважали, и безумно хотели заслужить его одобрение, которого не было ни у кого. Он был для них самовлюбленным божеством-изгнанником, сидящим на троне изо льда и конфет. Они не знали, что трон этот стоял на краю воронки, выжженной в его душе. И что божество это каждую секунду казнило само себя за одно-единственное, непростительное преступление — за то, что когда-то позволило себе почувствовать что-то настоящее.

***

Спустя пять лет после инцидента.

***

Кабинет Годжо Сатору в Токийском Техникуме магии был безупречен и пуст. Ни безделушек, ни личных вещей, ни следов чьего-либо присутствия, кроме его собственного. На столе — только компьютер, стопка отчётов и всегда идеально чистый планшет для заметок. На стене — ничего. Окна выходили на тренировочные поля, но шторы обычно были задвинуты. Он сидел, откинувшись в кресле, безучастно глядя в потолок. На столе лежала небрежная белая повязка, похожая на бинты. Его глаза, знаменитые «Шесть Глаз», смотрели в никуда, перемалывая бесконечные потоки информации о состоянии барьеров, передвижениях персонала, магических флуктуациях в городе. Он превратился в идеальный, живой процессор. Эмоциональный шум был сведён к нулю. Тишина внутри была оглушительной. В дверь постучали. — Войдите, — его голос был ровным, без тембра. Вошел Юта Оккоцу, неуклюжий подросток, ищущий поддержки в своем учителе. В его глазах, как и у всех, кто смотрел на Годжо последние годы, читалась смесь благоговения, презрения и непроизвольного страха. — Учитель Годжо, принесли новые дела из отдела надзора... — Оставь на столе, Юта — не глядя, сказал Сатору. Юта осторожно положил папку на край стола и замер, колеблясь. Он так редко видел его настоящие глаза, что ему было даже немного не по себе. — Ещё что-то? — Годжо медленно повернул к нему голову. Его взгляд был подобен сканеру — всевидящим и абсолютно бесстрастным. — Я... я хотел спросить. О технике рассеивания заклинаний дальнего действия. В учебнике сказано... — Страница 247, параграф 4, — отрезал Годжо. — Ну вы, молодежь.. Совсем учиться не хотите. Видишь — я думаю! Юта покраснел, кивнул и почти выбежал из кабинета. Годжо снова остался один. Он вздохнул, натянуто, как будто забыл, как это делается естественно, и потянулся к верхнему ящику стола. Не к папкам. К маленькому, запертому на ключ отделению. Он открыл его. Внутри не было фотографий. Не было вещей. Там лежал один-единственный предмет: обгоревший, оплавленный и почти чёрный осколок... чего-то. Похожий на стекло или камень. Это был единственный физический остаток от той ночи в порту. Кусок остекленевшего пола из эпицентра взрыва. Он подобрал его неделю спустя, во время официальной проверки места «ликвидации». Никто не обратил внимания. Просто ещё один обгорелый мусор. Он взял осколок в ладонь. Он был холодным и шершавым. Никакой магической ауры. Никакого намёка на неё. Просто мёртвая материя. «Шесть Глаз» бесполезно сканировали его в миллионный раз, не находя ничего, кроме молекулярной структуры расплавленного кремния и бетона. Но он всё равно держал его. Иногда. Вот так. Когда тишина внутри становилась невыносимой и требовалось физическое напоминание о причине этой тишины.

«Лети, пока можешь». Помнил всегда.

Иногда он поднимался на крышу Техникума. То самое место, где они когда-то стояли после побега от Куроды. Где она смеялась, запыхавшаяся, а ветер развевал её белые волосы. Теперь он стоял там один. Ветер гудел в ушах тем же самым звуком, но он был пустым. Он смотрел на огни ночного Токио, и «Шесть Глаз» автоматически отслеживали каждую магическую вспышку в городе, каждый выброс проклятой энергии. Инстинкт охотника никуда не делся. Он просто лишился цели. Однажды, около года назад, на радаре мелькнул слабый, искажённый сигнал, отдалённо напоминающий шаблон «Мерцания». Его сердце, которое, казалось, давно превратилось в комок льда, забилось с такой силой, что стало больно. Он телепортировался на место за секунду, разорвав пространство. На месте оказался подросток-самоучка, экспериментировавший со скоростной техникой. Сигнал был жалкой пародией. Годжо стоял над перепуганным мальчишкой, и внутри него что-то с грохотом рухнуло. Не надежда — её не было. Рухнула последняя, подсознательная иллюзия, что где-то, каким-то чудом... Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова. С той ночи он больше не реагировал на ложные сигналы. Его «Шесть Глаз» научились фильтровать их автоматически. Как его душа научилась фильтровать всё, что могло вызвать воспоминание.

***

Опять крыша. Опять рассвет. Пять лет и один день с того утра.

***

Он стоял на самом краю, где когда-то стояла она. Внизу просыпался город, не подозревающий о магических войнах и сломанных судьбах. Сатору снял повязку, впервые за долгое время. Ветер был холодным. Он достал из кармана тот самый осколок. Поднял его на уровень глаз, на фоне восходящего солнца. В нём не было отражения. Только чёрная, матовая глубина. «Кристина...» — мысль, а не имя. Призрак. Он ждал, что почувствует боль. Тоску. Гнев. Что-то. Но внутри была только знакомая, вымерзшая пустыня. Он убил в себе всё, что могло чувствовать потерю. Чтобы отпустить. И это сработало. Он отпустил. В этом и был самый страшный приговор. Он разжал пальцы. Чёрный осколок полетел вниз, вращаясь, улавливая первый луч солнца на секунду, и исчез в утренних тенях между корпусами Техникума. Он не услышал звука падения. Его и не было. Он не избавился от боли. От памяти. От неё. От них. Этого нельзя было сделать. Он просто... отпустил последний материальный якорь. Теперь у него не осталось ничего. Даже этого куска мёртвого камня. Он надел повязку. Его лицо снова стало непроницаемой маской «Сатору Годжо — Сильнейшего». Учителя. Столпа системы. Живой крепости, построенной на руинах собственного сердца. Он развернулся и сошёл с крыши. Внизу его ждали отчёты, ученики, вечная война с проклятиями и тихий, методичный труд по поддержанию мира, в котором он больше не находил смысла. Пока что.