Kisses for the Sick and Dying

Ладно, хорошо, возможно, Максу всё-таки стоило послушать Шарля. Потому что Шарль вообще-то советовал ему не налегать на кебабы вместе с Даниэлем, когда тот явно начинал расклеиваться, и он вообще-то просил Макса не лезть в океан в десятиградусную теплынь пару часов спустя, и он, кроме того, предлагал Максу свое худи, когда тот врал, что ему совсем не холодно, но Макс отказался. Да, Максу определенно стоило его послушать. Потому что теперь он болен. Вчера вечером он еще надеялся, что ему кажется: это легкое першение в горле, озноб (хотя в квартире всегда поддерживается одна и та же температура), непривычно ранняя усталость... Сейчас Максу точно не кажется. Невозможно вообразить этот зуд в горле, который так и молит облегчить его кашлем, заложенный нос, через который нельзя дышать, гайморовы пазухи, от которых голова кажется свинцовой и тяжелой, и легкую испарину — ровно такую, чтобы одежда стала влажной, липкой и неприятно облепила кожу, а мышцы налились ватной слабостью. Макс открывает глаза навстречу новому дню и тут же издает вздох, который переходит в стон, а затем — в кашель. Он снова закрывает глаза, давая себе секунду, чтобы просто очень, очень сильно себя пожалеть. Шарль уже встал и убежал на утреннюю пробежку, и это к лучшему, потому что, как только он узнает, что Макс заболел — всё, пиши пропало. Так что Макс позволяет себе еще мгновение, прежде чем заставить себя вылезти из постели. Он бредет к аптечке, заглатывает стандартный набор лекарств от гриппа, отправляет Руперту сообщение об отмене вечерней тренировки и плетется в душ в надежде, что тот либо убедит его, что жизнь стоит того, чтобы жить, либо просто даст ему утонуть. К счастью, медицина — вещь реальная. К тому моменту, как Шарль возвращается домой (где-то между двадцатой и сороковой минутой самосозерцательных страданий Макса в душе), острая фаза мучений проходит: горло дерет уже не так сильно, нос немного задышал, а в голове прояснилось. — Chéri, я дома! — кричит Шарль. — Я принес кофе, ты в душе? Макс вздыхает, отбрасывает жалость к себе, берет волю в кулак и отвечает: — Да, сейчас выйду. Шарль не ждет ни секунды. Напротив, он вваливается в ванную и запрыгивает на тумбу рядом с раковиной, чтобы вывалить на Макса порцию ежедневных сплетен: — Мы только что видели на пробежке ну о-о-очень странную женщину. — М-гм, — устало отзывается Макс, намыливая голову шампунем. — Выглядела так, будто ее протащили задом наперед через магазин тканей. — Прямо как ты каждый раз, когда заходишь в паддок. — Цыц, нет, — отмахивается Шарль, прихлебывая из стакана, который, скорее всего, предназначался Максу. — Я тебе говорю, на ней было надето три юбки и джинсы одновременно. — М-гм. — Вообще-то, она была немного похожа на Хелену Бонем Картер, — задумчиво тянет Шарль. — Кого? — переспрашивает Макс, не глядя нанося кондиционер на волосы. — Ну ты знаешь... Может, это она и была? Как думаешь, она бывает в Монако в отпуске? — Э-э... — Наверняка это можно выяснить. Мы же знамениты, нет? Мы наверняка знаем кого-то, кто знает кого-то, кто знает её. — Ага. Подашь мне полотенце? — Полотенце? — ахает Шарль с таким оскорбленным видом, будто Хелена Бонем-как-её-там мгновенно перестала существовать. — Зачем тебе полотенце? Ты и так выглядишь идеально. — Шарль. — Ладно, — ворчит тот, швыряя в него полотенцем, и продолжает тараторить, не давая Максу вставить ни слова. — В общем, завтра у меня съемка для Puma, и я подумал, может, ты хочешь поехать со мной? Там рядом есть кофейня, устроим свидание, и, кстати, ты сейчас выглядишь очень мило, знаешь... иди ко мне... — Подожди, нет-нет-нет, Шарль, — бормочет Макс, пока Шарль тянется к нему. Но Шарль и не думает слушать, так что Максу только и остается, что упираться рукой ему в грудь и отклоняться назад над раковиной, уворачиваясь от поцелуя, пока наконец не удается выпалить: — Тебе нельзя меня целовать. Шарль на секунду зависает, переваривая информацию, затем отстраняется и жалобно спрашивает: — Что? — Тебе нельзя меня целовать, — повторяет Макс с усталым вздохом, думая: «Ну, началось». Лицо Шарля выражает примерно весь спектр существующих эмоций, пока наконец не останавливается на подозрении: — Почему? Макс смотрит чуть левее сузившихся глаз Шарля и решает, что скрывать это нет смысла — рано или поздно ему всё равно пришлось бы иметь дело с Леклером. — Я заболел. Шарль хлопает глазами. Макс хлопает в ответ. — Что? — Я... — Что ты делаешь вне постели?! Ты же болен! Я теперь вижу, посмотри на своё лицо, ты выглядишь таким уставшим, mon pauvre petit ange, как твоё горло? Мне принести ещё лекарств? Ты их пил? Ты что-нибудь ел? Тебе нужно поесть soupe de cresson, я скажу маме, чтобы она приготовила, я сгоняю за ним... хотя нет, я не могу тебя оставить, бедняжка, я заставлю её приехать сюда! Ты должен лежать в кровати, а я должен быть с тобой, пойдем в постель, да? Да. Всё, идем. И с этими словами Макса — голого, с мокрыми волосами, в одном полотенце — не спрашивая ни мнения, ни согласия, подхватывают на руки и тащат в спальню. Это будет очень долгая неделя. — Что я тебе говорил! — кричит Шарль. — Господи, Шарль, я в полном порядке, — стонет Макс. — Нет! — настаивает Шарль. — В постель! И так продолжается весь день. Макс встает покормить кошек — Шарль на него орет, но Макс всё равно это делает. Макс встает приготовить что-нибудь на обед — Шарль орет, но Макс не сдается. Макс встает, чтобы снова закапать нос — Шарль орет, Макс делает по-своему. — Я сказал: в кровать, Макс Эмилиан! — Да отвали ты! — выкрикивает Макс в ответ, бормочет что-то грубое и всё-таки топает обратно в спальню. У него просто не осталось сил спорить, к тому же он вполне может посмотреть футбол на ноутбуке прямо в постели, игнорируя Шарля, если потребуется. Шарль поднимает взгляд, внезапно встревоженный еще сильнее, чем раньше — раз Макс перестал спорить, дело дрянь. Ох. На данном этапе Максу влетает даже за то, что он просто идет в туалет. Того и гляди Шарль решит носить его туда на руках. И всё это из-за обычной простуды. Макс фыркает, разворачивается на пятках, хватает подмышку кота для обнимашек и рушится на кровать. Джимми, судя по всему, совсем не против нежностей, он устраивается поудобнее, чтобы смотреть футбол вместе с Максом, раз уж в гостиной им обоим смотреть его, видимо, запрещено. — Как ты себя чувствуешь? — воркует Шарль, возвращаясь в спальню с порцией дневных лекарств и третьей по счету миской супа с самого утра. Его голос невыносимо нежен и полон участия. — Раздраженным, — плоско отвечает Макс. — Макс, mon coeur, — укоризненно произносит Шарль. — Я чувствую себя нормально, — угрюмо бурчит Макс, скрещивая руки на груди и обиженно глядя на Шарля. — Ты можешь заняться буквально чем угодно, кроме как стоять тут и жалеть меня? — Но, chéri, — Шарль падает на кровать рядом с Максом и уставляется на него с таким печальным видом, будто Макс при смерти от чахотки. — Ты же болен. — Да. Обычной простудой. Я в порядке. — Ты не в порядке, — настаивает Шарль. — Ты уставший и раздражительный — ну, более раздражительный, чем обычно, — и даже не надейся, что я не заметил, как ты пытаешься не закашляться прямо сейчас. Макса хватает еще на секунду, а потом он сдается: кашель, который он пытался скрыть, вырывается из горла — хриплый, натужный и болезненный. Тьфу. Шарль вскидывает бровь, словно говоря: «Видишь?» — Ладно, окей, может, я и правда чувствую себя не лучшим образом, — признает Макс, утыкаясь лицом в шерсть Джимми. — Вот именно поэтому... — Поэтому тебе стоит перестать действовать мне на нервы, чтобы я не тратил остатки своей драгоценной энергии на раздражение из-за тебя, — ворчит Макс прямо в пятнистую спину кота. — Макс, — стонет Шарль, подползая ближе и осторожно приподнимая голову Макса, вызволяя его из кошачьего меха. — Пожалуйста, mon amour, я просто хочу о тебе позаботиться. — Шарль, — стонет Макс, но не сбрасывает руку Шарля, которая нежно баюкает его челюсть. Он не сдается. Он не собирается вот так просто позволить Шарлю взять верх. Это идет вразрез со всеми его принципами. Такими как достоинство, независимость и... другими очень важными принципами. — Пожалуйста, позволь мне позаботиться о тебе, mon sucre. Я просто хочу укутать тебя, чтобы тебе было тепло, кормить тебя, поить и приносить всё, что тебе захочется или понадобится. Ты не должен ничего делать сам, если ты болен, понимаешь? Ну пожалуйста. — Шарль. — Пожалуйста. — Шарль. — Пожалуйста? — спрашивает Шарль, делая такие глаза. Макс кряхтит, ворчит, кусает щеку изнутри и, наконец, сдается, выпаливая: — Ладно, хорошо! — Да? — переспрашивает Шарль с видом слишком ликующим, на вкус Макса. — Да, Шарль, чего ты от меня хочешь? — «Да» — что? — жизнерадостно уточняет Шарль. — Шарль! — «Да, ты позволишь мне любить тебя»? — Да, Шарль, — стонет Макс, закатывая глаза. — «Да, ты позволишь мне заботиться о тебе»? — Да, Шарль. Боже, как будто самой болезни ему мало. — «Да, ты позволишь мне поцеловать тебя»? — Категорически, блять, нет, отойди от меня! Шарль издает такой страдальческий стон, что можно подумать, будто это он тут болен. Это будет очень долгая неделя. — Эй, я же сказал: никаких поцелуев! — Макс снова остановил его на следующее утро, прежде чем Шарль успел поцеловать его в качестве приветствия. Он удерживал его на расстоянии вытянутой руки, прижав ладонь прямо к его просящему лицу. — Ну нет, это так несправедливо! Я надеялся, ты забыл, — простонал Шарль, поникая и чувствуя, как его надежды рушатся. Он уткнулся носом в ладонь Макса, словно пес, выпрашивающий внимание. — До сих пор? Один-то поцелуй не повредит, а? Макс, ну давай. — Нет, — решительно отрезал Макс. Он был настроен серьезно: заражать Шарля в его планы не входило. — Ну пожалуйста? — взмолился Шарль. — Нет! — Пожалуйста. — Сказал же — нет, — отрезал Макс, вырывая одеяло у Шарля, чтобы перевернуться на другой бок и укутаться поплотнее. — Иди принеси мне лекарства. Шарль печально вздохнул и поплелся за лекарствами. Если не считать бесконечных драматичных сцен из-за поцелуев, забота Шарля в итоге оказывается… приятной. Приятно, когда после обязательного ежечасного «нет, никаких поцелуев», Шарль просто усаживается в постели рядом, подталкивая Макса положить голову ему на плечо, и смотрит с ним кино, пока Макс не отключается от усталости. Приятно, когда он в конце концов разрешает Максу перебраться в гостиную поиграть, и как осторожно забирает контроллер из его рук, чтобы доиграть за него уровень, когда чувствует, что Макс снова начинает клевать носом у него на плече. Приятно, как он стратегически наносит чуть больше парфюма, чтобы Макс чувствовал родной запах даже через заложенный нос, когда Шарль протягивает ему свое худи, если Максу становится зябко. Приятно, как он заваривает Максу чай и замечает, когда тот больше не хочет пить, забирая чашку сам, чтобы Максу не пришлось тянуться к кофейному столику. Приятно, что он не ворчит, когда Макс ложится вздремнуть уже в шестой раз за день, как он просто продолжает болтать, даже если Макс перестал отвечать, и притягивает его к себе на грудь без лишних слов, нежно перебирая волосы, пока тот не засыпает под звук голоса Шарля. Приятно, что Макс может просто позволить ему всё это, хотя бы раз в жизни ни о чем не задумываясь. Шарль, судя по всему, в полном восторге от роли прислуги, исполняющей любую прихоть Макса. Это одновременно и неловко, и чертовски мило. Он с таким азартом готовит Максу кофе, чай и горячий шоколад, приносит миски с супом, виноград и крекеры, подолгу и тщательно моет Максу голову в душе, пока тот устало опирается на него, жарит на завтрак яичницу в форме сердца (которая Максу кажется просто бесформенным месивом, но он врет и говорит, что выглядит мило), приносит ноутбук, подсовывает кота для обнимашек и даже пишет за него имейлы — хотя оба знают, что Макс в этот момент просто нагло им пользуется. Всё это было бы просто замечательно и вполне терпимо, если бы Шарль не умолял о поцелуе каждые пять минут. — Я так соскучился по твоим поцелуям, — ноет Шарль, ставя перед Максом горячий шоколад. Макс тоже скучает по их поцелуям, но он, разумеется, об этом не скажет. — А я скучаю по возможности дышать носом, но такова жизнь, полагаю, — язвит Макс, скорее для собственного развлечения, листая Netflix, потому что Шарль слишком занят жалостью к себе, чтобы заметить, говорит Макс что-то интересное или читает телефонную книгу. — Твои губы всегда были такими мягкими, — сокрушается Шарль, игнорируя слова Макса. — М-гм. — По утрам от тебя всегда пахло зубной пастой, — вздыхает он, с тоской глядя на губы Макса. — М-гм. — И горячим шоколадом, который тебе нельзя было пить, когда я ловил тебя в перерывах между интервью. — М-гм. — Прямо сейчас от тебя пахло бы именно так. — М-м. — А еще ты так прелестно вздыхал, когда я целовал тебя как надо. — Я никогда так не делал. — И издавал этот тихий звук, когда не ожидал, что я пущу в ход язык, — продолжает Шарль с трагической сентиментальностью по ушедшим временам. — Не было никакого звука. — И ты так сладко таял в моих руках, когда я притягивал тебя ближе... — Я не... Да почему я вообще тебе потакаю, Шарль?! Я не умер! — Нет, но наш роман мертв и похоронен, потому что ты больше даже не хочешь меня целовать, — капризно заявляет Шарль. Макс никогда не говорил, что не хочет — он сказал, что не будет. Но он, очевидно, не собирается объяснять Шарлю разницу. — Ясно. И как ты думаешь, почему? — Потому что ты меня больше не любишь. — Я всё еще тебя люблю. Просто недостаточно сильно для того, чтобы потом выслушивать твои истерики, когда ты заболеешь из-за того, что не смог держать свой язык при себе. Шарль смотрит на него — из-под ресниц, всё как полагается. — Значит, ты меня ненавидишь? Макс стонет: — Терпеть тебя, блять, не могу, честное слово. — Макс, ну пожалуйста, всего один, — умоляет Шарль. — Нет. — Но это всего один! Просто чмок, даже меньше — просто касание твоих чудесных губ о мои, просто глоток твоего дыхания. Макс кидает в него баночкой с таблетками. — Иди напиши сборник стихов о моих губах, раз тебе так скучно без них. — Мне не скучно, я одинок, покинут, потерян, я нелюбим. — Ты просто драматичен, вот и всё, — ворчит Макс, игнорируя Шарля и утыкаясь в телефон. — Любовь всей моей жизни так близко — и при этом недосягаема. — Ты трогаешь меня везде, ты вообще лежишь на мне сверху. — Недостижима. — Ты держишь меня за руку. — Несчастна, — перебивает его Шарль — скорбно, трагично и абсолютно бессовестно. — Я тебя сейчас скину, — предупреждает Макс. — Погоди, нет, прости, я замолчу! — быстро тараторит Шарль, потому что прекрасно знает: Макс действительно может это сделать. — Угу, — отзывается Макс. Он не мешает Шарлю прильнуть к нему поплотнее и на этот раз довольствоваться поцелуем в ключицу. — Макс, серьезно, прошло пять дней. У меня уже ломка. — Если у тебя зависимость от поцелуев, думаю, тебе стоит пересмотреть свои жизненные приоритеты, — просто ответил Макс. Его собственные губы нестерпимо зудели от желания быть поцелованными. Он думал об этом каждый раз, когда закрывал глаза, каждый раз, когда моргал. Макс был не в порядке. — Ах, так теперь любовь к тебе — это зависимость? Ну и ладно, тогда я буду самым безнадежным зависимым в мире и буду любить тебя до тех пор, пока меня не заберут в психушку, а потом я сбегу оттуда, чтобы снова найти тебя ради всего одного поцелуя. — М-гм. — И ты бы даже этого не оценил. — Нет, я бы сам отвез тебя обратно в психушку, — сказал Макс, благоразумно умолчав о той части, где он ложится в соседнюю палату, потому что, господи Иисусе. — Макс, ну пожалуйста. Это просто поцелуй. — Да, я знаю, поэтому и не понимаю, почему ты разводишь такую драму. Макс врал. На самом деле он начинал очень хорошо понимать этот драматизм. Он никогда не жаловал сомнительно обоснованное самоотречение. Ему не хватало чужого языка в своем рту. — Потому что я по тебе скучаю, — простонал Шарль. — Я прямо здесь. — Но всё равно так далеко, так далеко от моих губ — моих холодных, одиноких, непоцелованных губ. — Так теперь я нужен тебе только ради поцелуев? — Макс специально затеял спор, чтобы отвлечься от вкрадчивых вопросов, скребущих задворки сознания: а почему он, собственно, вообще сказал «нет» в первый же день? Он уже и не помнил. — Нет, но ты ведешь себя со мной грубо, а поцелуи обычно это исправляют, — печально произнес Шарль, надув губы. В таком виде его губы выглядели чертовски притягательно. Это было крайне некстати. — Я думаю, ты со мной только ради поцелуев. — Нет, я с тобой, потому что ты — любовь всей моей жизни, — сказал Шарль, глядя на Макса такими «щенячьими» глазами, что Макс почти физически почувствовал, как они пронзают ему грудь. — Я расстроен, потому что делаю всё возможное, чтобы позаботиться о тебе, и прошу лишь об одном в ответ, но мне отказывают. Макс был так близок к тому, чтобы сдаться и просто зацеловать этот дурацкий надутый рот, что в итоге всё-таки спихнул Шарля с дивана. Шарль, уходя, издавал такие скорбные звуки — точь-в-точь побитый щенок, — что Максу пришлось закричать в диванную подушку, просто чтобы не сорваться. Это была очень долгая неделя. Самое ужасное то, что, не получая поцелуев в губы, Шарль решил довольствоваться другими поцелуями. Он целует Макса в затылок, когда тот просыпается утром, дожидаясь, пока Макс пошевелится и потянется, прежде чем снова начать выпрашивать настоящий поцелуй. Он целует Макса в лоб, когда приносит перекусить, бормоча себе под нос, что Макс какой-то горячий, и бросает красноречивый, тоскующий взгляд на его губы. Макс решительно его игнорирует, пока Шарль со вздохом не уходит за градусником. Он целует Макса в щеку, когда тот говорит по телефону с матерью, смеясь на заднем плане, пока Макс слегка краснеет и начинает запинаться, пытаясь объяснить маме, что он чувствует себя не так уж плохо и что Шарль отлично о нем заботится. Он целует плечо Макса в душе — от самой дельтовидной мышцы вверх к шее, почти до челюсти, пока Макс не охаживает его мочалкой, чтобы положить этому конец. Он целует веки Макса, как только тот открывает глаза после дневного сна, дневная доза лекарств уже ждет на прикроватной тумбочке. Эти поцелуи стратегически спланированы, чтобы отвлечь Макса от страданий до того, как подействуют таблетки, смягчат горло и снимут давление в пазухах. Если Макс задумывается об этом слишком всерьез, это кажется пугающе милым. Он целует бедро Макса, когда тому наконец удается выторговать право поваляться на диване, а не в постели: от внутренней стороны колена до самого края шорт, пока Макс не находит в себе силы велеть ему свалить. Вечером он целует живот Макса, когда тот слишком устал, чтобы сразу надеть футболку перед сном. Шарль касается губами мягкой кожи над резинкой белья, водит по бедрам, очерчивает ребра, пока Макс не дает ему легкого пинка, заставляя пойти за одеждой. Но хуже всего — время прямо перед сном. Когда Шарль с невинным видом поглаживает Макса по боку, прижавшись к его груди, когда его рука «случайно» соскальзывает под футболку, когда он так удобно поворачивает голову, чтобы поцеловать Макса в грудь, и поднимается выше — туда, где меньше ткани и больше кожи. Он нежно прижимается губами к открытой ключице, а потом каким-то образом случайно начинает целовать шею Макса, его горло, чувствительное место у кадыка... И Макс настолько отвлечен, что почти, почти забывает остановить Шарля в тот самый момент, когда тот доходит до челюсти — совсем рядом с губами, так близко. Но Максу всё же удается выговорить: — Эй, прекрати, я сказал: никаких поцелуев! Спи давай. — Ой, ну ладно, — ворчит Шарль и просто засыпает. А Макс остается катастрофически непоцелованным. Тьфу. — Почему ты не даешь мне тебя поцеловать? — спрашивает Шарль утром шестого дня, когда пик простуды уже миновал, и Максу, по сути, остается лишь дождаться, когда окончательно пройдет першение в горле и очистятся пазухи. — Ты тоже соскучился, и не думай, что я этого не вижу. — Потому что я не хочу тебя заразить, идиот, — стонет Макс, полагая, что это и так очевидно. — Я ценю, что ты меня любишь и не хочешь, чтобы я разболелся, но, mon ange, я провел рядом с тобой всю неделю, — мягко возражает Шарль. Именно эта мягкость и добивает Макса. Утренний свет, играющий в волосах Шарля, тоже делу не помогает. — Я всё равно заболею. — Нет, не заболеешь, — спорит Макс. — Да, заболею. — Нет. — Обязательно, — настаивает Шарль. — И ты ведь тоже будешь за мной ухаживать, да? Макс скрещивает руки на груди и смотрит куда угодно, только не в глаза Шарлю. — Mon coeur, — напирает Шарль, вкрадчиво поглаживая Макса за талию — жест, который и наполовину не такой незаметный, как ему кажется. — Я бы под нож и под пули за тебя пошел, я бы перед болидом Формулы-1 на полной скорости встал, я бы тысячу раз за тебя умер, если бы ты этого захотел. Я сделаю для тебя что угодно. — Шарль, — стонет Макс, откидываясь назад и зарываясь головой в подушку. — Заткнись, ты такой позорный. — И, — продолжает Шарль, тыкая пальцем в щеку Макса, впечатанную в подушку. — Я также готов ради тебя неделю поваляться с простудой. Я люблю тебя. Теперь ты позволишь мне наконец тебя поцеловать? — Шарль... — жалобно тянет Макс. Это всё как-то нечестно. — По-моему, ты просто упрямишься. Макс издает невнятный звук в подушку. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, ты хочешь поцелуев, ты знаешь, что отказываться больше нет смысла, просто не хочешь признавать это, потому что ведешь себя глупо. Макс даже не утруждает себя тем, чтобы высунуть лицо из подушки, прежде чем пнуть Шарля — он отлично целится и вслепую. — Думаю, тебе пора выбраться из подушки и поцеловать меня, а? — Нет, — решительно говорит Макс в перья. Он ненавидит, когда Шарль прав. — Макс. — Нет. — Макс. — Нет... И вдруг, прежде чем он успевает договорить свое очередное «нет», Макса просто переворачивают на спину. Подушка конфискована, Шарль притягивает его к себе за талию и забирается сверху. Это так несправедливо! Что Макс должен делать, когда Шарль вот так его прижал, когда он вот так задирает голову Макса вверх, когда он вот так на него смотрит! Макс издает звук. Очень жалобный. Ему немного не по себе от этого, но он и так уже весь покраснел, так что это уже не имеет значения. — Макс, малыш, я сейчас тебя поцелую, ладно? Это «малыш» было настолько манипулятивным и стратегически выверенным, что Макс просто не знает, как с этим справляться. Макс сглатывает и выдыхает: — Ладно. Шарль довольно улыбается и просто приподнимает подбородок Макса, целуя его прежде, чем тот успеет передумать. И боже, как же Максу этого не хватало. Шарль просто... чертовски хорошо целуется. И, возможно, он не преувеличивал насчет того самого вздоха, который издает Макс, когда всё идет как надо. Или насчет того, как он буквально тает на матрасе, в лучах утреннего солнца, в самом Шарле. И насчет того тихого звука, когда Шарль осторожно касается его своим языком. Макс вообще не понимает, какого черта он отказывался — этот поцелуй стоит всех тех дней, когда Шарль будет болеть и станет невыносимым, и даже больше. — Попался, — шепчет Шарль, ухмыляясь прямо в губы Макса. Черт. Макс стонет, даже когда сам тянется навстречу языку Шарля. — Только попробуй прийти ко мне ныть, когда заболеешь. — Слушаюсь, chéri, — покорно отвечает Шарль и затыкает их обоих очередным поцелуем. На следующее утро Максу остается только сказать: «Я же говорил». — Макс, mon chéri, mon coeur, l’amour de ma vie, пожалуйста, я умираю, — стонет Шарль. Он действительно прибежал к Максу с жалобами в ту же секунду, как только в горле что-то подозрительно запершило. — Ты уже написал мою поминальную речь? — Нет, но у меня уже готов твой гробик. Сделай одолжение, забирайся в него побыстрее, чтобы я наконец насладился тишиной, а? — Забираться? Макс, я болен, я не могу покинуть свое смертное ложе, о чем ты говоришь? Он не вылезал из постели со вчерашнего дня и, вероятно, не вылезет в обозримом будущем. Макс полагает, что он всегда может донести его до гроба на руках. Ему в любом случае придется носить Шарля везде — он это уже понял. — Я чувствую давление в пазухах, кажется, приток крови к мозгу прекращается, — продолжает Шарль. «Он явно упустил свое призвание в драматическом театре со всеми этими слезливыми монологами», — думает Макс. — Не то чтобы приток крови что-то менял, — бормочет Макс себе под нос. — Ты и так, и так идиот. — Макс, помоги мне выбрать последние слова, — не унимается Шарль, вцепившись в руку Макса так, словно испускает дух. — Думаю, эти вполне сойдут, если после них ты наконец замолчишь, — предлагает Макс, целуя Шарля в макушку и переплетая свои пальцы с его. — Макс, ты такой бесчувственный! А ведь я заболел только потому, что ухаживал за тобой. Это всё твоя вина! — Значит, это моя вина, что ты отказался отлипать от меня, хотя я говорил тебе, что ты заразишься? — недоверчиво переспрашивает Макс. — Я сказал: «Держи язык при себе», а ты сам решил засунуть его мне в рот. — Да, ну и кого еще в этом винить? Не моя же вина, что ты такой неотразимый, — настаивает Шарль. — Очевидно, что виноват ты, ты должен был что-то сделать. — И что же я должен был сделать? — Ну, я не знаю... быть не таким целовательным! Макс давится смешком. — Ясно. — Надеюсь, ты доволен. И надеюсь, все, кто меня любил, возненавидят тебя за то, что ты погубил меня навеки, — несчастно произносит Шарль, перекатываясь на бок и утыкаясь лицом в шею Макса. Он и правда немного горячий. Максу придется достать градусник через минуту, но пока он просто поглаживает Шарля по спине и поддразнивает: — Ну ладно, раз я тебе здесь не нужен, может, мне оставить тебя наедине с твоими страданиями? — Оставить меня?! — ахает Шарль, как только Макс делает мимолетное движение, просто чтобы припугнуть. — Нет-нет, постой, я не это имел в виду, вернись! Ты не можешь меня бросить, chéri, пожалуйста, ты обещал! В болезни и в здравии! — Мы не женаты, я тебе такого никогда не обещал, — говорит Макс, усаживаясь обратно и поглаживая волосы Шарля. — Это подразумевалось, — бормочет Шарль, прижавшись лицом к шее Макса. — Ладно, schat. Давай, садись и пей таблетки. Шарль издает обиженный всхлип, пока Макс помогает ему приподняться и подает лекарства со стаканом воды — хотя он вполне мог бы сделать это сам. Но Макс потакает ему, потому что знает: Шарлю просто нравится, когда с ним сюсюкаются. — Макс? — вкрадчиво зовет Шарль, послушно проглотив всё, что дал ему Макс. Он смотрит на него из-под ресниц, теребя край одеяла. — Что? — вздыхает Макс с таким видом, будто он не собирается давать бедному больному Шарлю всё, что тот только может попросить. — Ты будешь хорошо за мной ухаживать? — Да, schat, — нежно отвечает Макс. — И приносить мне суп? — Да, schat. — И, может быть... ты меня тоже поцелуешь? Макс вздыхает и потирает переносицу, пытаясь скрыть улыбку. Боже, иногда он просто терпеть не может этого человека. И так сильно его любит. — Ну пожалуйста? — умоляет Шарль, наваливаясь на него всем телом. Что ж, Макс полагает, что вероятность заболеть снова крайне мала. — Ладно, schat, иди сюда.