Ледяная симфония / Symphony of Ice

На паре у Нарциссы Малфой было непривычно тихо. Профессор медленно прохаживалась между рядами мольбертов, поправляя складки ткани на постановке. Когда она подошла к Гермионе, та замерла, не зная, куда деть руки. Нарцисса остановилась, вглядываясь в набросок, который Гермиона сделала утром — тот самый глаз, темный и глубокий. — Экспрессивно, мисс Грейнджер, — мягко заметила Нарцисса, и в её голосе послышались те же стальные нотки, что и у Беллатрикс, только обернутые в бархат. — Слишком много ярости для простого учебного этюда. Откуда вы черпаете такое вдохновение в столь ранний час? Гермиона подняла глаза на профессора. Теперь, зная правду, она видела это: тот же разворот плеч, ту же безупречную линию подбородка. — Я была на тренировке, — ответила Гермиона, и её голос не дрогнул. — Ваша сестра сказала, что фарфор ломается легче, чем сталь. Нарцисса на мгновение замерла. Её тонкие брови чуть приподнялись, а на губах заиграла едва заметная, но улыбка. — Беллатрикс всегда была склонна к драматичным метафорам, — тихо ответила она, не задерживаясь рядом. Вечерняя тренировка должна была стать триумфом дисциплины. Беллатрикс дала себе слово: никакой больше ментоловой мази, никаких личных разговоров и, упаси Мерлин, никаких прикосновений к лицу этой девчонки. «Она просто инструмент, — твердила себе Беллатрикс, меряя шагами пустой каток в ожидании Гермионы. — Я — скульптор, она — кусок льда. Между резцом и материалом не должно быть чувств». Но когда Гермиона вышла на лед — в обтягивающем черном тренировочном костюме, с волосами, собранными в тугой узел, и этим новым, пугающе спокойным взглядом — Беллатрикс почувствовала, как её выверенный план трещит по швам. — Начинай с вращений, — бросила Беллатрикс, стоя у бортика. Её голос был сухим и колючим. — Ты заваливаешься влево, потому что ищешь моего одобрения. Его не будет. Гермиона зашла на либелу. Она кружилась, превращаясь в размытое пятно, но Беллатрикс видела каждую деталь: напряжение в икрах, дрожь пальцев, капельку пота, стекающую по виску. «Прекрати на неё смотреть. Смотри на технику. Пятка. Бедро. Спина», — приказывала себе Беллатрикс, но её взгляд против воли скользил по изгибу шеи Гермионы. — Остановись! — вдруг рявкнула она. Гермиона остановилась, тяжело дыша. Её щеки горели лихорадочным румянцем. Она не опустила голову, как обычно. Она подъехала к самому бортику, останавливаясь в нескольких сантиметрах от рук Беллатрикс. — Вы злитесь, — тихо сказала Гермиона. — Не на мои вращения. На то, что я сказала утром. — Ты слишком много на себя берешь, Грейнджер, — процедила Беллатрикс, и её пальцы непроизвольно сжались на деревянном поручне. — Твои мысли меня не интересуют. Меня интересует только то, почему ты до сих пор не можешь чисто приземлить двойной аксель. На исходную. Тренировка превратилась в пытку. Беллатрикс гнала её безжалостно. Она доводила Гермиону до состояния, когда та едва держалась на ногах. Она возводила между ними стену из льда и ненависти, надеясь, что это поможет ей вернуть контроль. — Еще раз! — холодно произнесла Блэк, когда Гермиона в третий раз упала на выезде с прыжка. Гермиона не встала. Она осталась сидеть на холодном льду, глядя на свои поцарапанные ладони. — Я не встану, пока вы не перестанете лгать, — её голос сорвался, но в нем уже была сталь, о которой говорила Нарцисса. Тишина, воцарившаяся на катке, была страшнее любого крика. Беллатрикс медленно вышла на лед. Её движения были беззвучны, но сквозили опасностью. Она подошла к Гермионе и, рывком схватив её за воротник куртки, заставила подняться. Она хотела оттолкнуть её. Хотела закричать. Но близость Гермионы — запах её тела, кофе, корицы и того самого шоколада — ударила в голову сильнее любого алкоголя. Контроль, который Беллатрикс выстраивала с таким трудом, рассыпался в прах. — Ты хоть представляешь, что я сделаю с тобой, если перестану сдерживаться? Я не Нарцисса, Грейнджер. Я не умею беречь хрупкие вещи. Я их уничтожаю. Её рука, всё еще сжимавшая воротник, переместилась на затылок Гермионы. Пальцы запутались в выбившихся прядях, сжимая их почти до боли. Беллатрикс видела в глазах Гермионы отражение своего собственного безумия — и, к своему ужасу, она видела там отсутствие страха. Только ожидание. «Сорвись, — читалось в глазах Гермионы. — Ну же. Покажи мне, кто ты на самом деле». И Беллатрикс сорвалась. Она не поцеловала её — это было бы слишком мягко. Она приникла к ней, вжимаясь всем телом, чувствуя, как Гермиона судорожно выдохнула ей в губы. Это было столкновение, а не объятие. Привычный холод исчез, сгорев в одно мгновение, оставив после себя только обжигающую, неконтролируемую потребность обладать этим упрямым, невыносимым созданием. Беллатрикс чувствовала, как её сердце бьется о ребра Гермионы, и этот ритм был единственной музыкой, которая сейчас имела значение. Стены рухнули, и под обломками своего величия она чувствовала себя по-настоящему живой. И это было самым страшным из всего, что когда-либо с ней случалось. Беллатрикс резко отстранилась, словно обжегшись о тепло, которое сама же и спровоцировала. Ледяной воздух катка мгновенно заполнил пространство между ними, но он не мог потушить пожар, бушевавший в её крови. Она тяжело дышала, глядя на Гермиону — на её припухшие губы и торжествующий, почти безумный блеск в карих глазах. Это был проигрыш. Беллатрикс Блэк, которая всегда держала мир в ежовых рукавицах, только что признала свою уязвимость. И это было невыносимо. Она развернулась и быстрыми, резкими толчками поехала к бортику, не дожидаясь, пока Гермиона придет в себя. Ей нужно было пространство. Ей нужно было вернуть свою маску, пока всё не превратилось в окончательный хаос. Когда Гермиона, слегка пошатываясь, подъехала к скамейке, Беллатрикс уже стояла там, застегнутая на все пуговицы своего черного пальто, с идеально прямой спиной. Только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших планшет, выдавали её состояние. — На следующей неделе тренировок здесь не будет, — произнесла она, глядя куда-то поверх головы Гермионы, в пустоту трибун. Голос был холодным, как лед под их ногами. — Меня пригласили во Францию. Куршевель. Международный судейский комитет на этапе Гран-при среди юниоров. Мое присутствие там — вопрос репутации. Гермиона замерла, прижимая полотенце к лицу. — Вы уезжаете? — в этом вопросе было всё: и горечь, и скрытая надежда, и страх остаться одной с этим новым, пугающим чувством. Беллатрикс, наконец, посмотрела на неё. В её взгляде не было и следа недавнего порыва — только расчетливая, почти жестокая дисциплина. Но глубоко внутри она знала: оставить Гермиону сейчас в Лондоне, под присмотром мягкой Нарциссы, означало бы навсегда потерять над ней власть. Или, что еще хуже, сойти с ума от неизвестности. — Ты едешь со мной, — отрезала Беллатрикс. — Я оформила документы. Это будет твоя выездная практика. Ты будешь моей помощницей, Грейнджер. Будешь сидеть за судейским столом, вести протоколы и видеть, как я уничтожаю карьеры тех, кто недостаточно хорош. Она сделала паузу, и её губы искривились в подобии привычной усмешки. — Ты хотела знать, кто я на самом деле? В Куршевеле ты увидишь меня в деле. Там нет места сантиментам и… случайным порывам. Там только техника, баллы и лед. Гермиона молчала, глядя на неё в упор. Она понимала, что эта поездка — попытка Беллатрикс вернуть контроль, превратить их странную связь в нечто формальное, профессиональное. Но она также видела, как тяжело Блэк дается каждое слово. — Я буду готова, — тихо ответила Гермиона. Сейчас она не хотела задумываться о том, что скажет на это Джинни и ее родители. Но то, что разговор будет не из легких, она понимала и была готова. — Не сомневаюсь, — Беллатрикс захлопнула папку с такой силой, что звук эхом разнесся по пустому залу. — Вылет в воскресенье. И не надейся на отдых, Грейнджер. Во Франции я буду требовать от тебя вдвое больше. Потому что там за каждым моим движением — и за твоим тоже — будут следить сотни глаз. Она развернулась и пошла к выходу, чеканя шаг. Ей нужно было уйти до того, как этот хрупкий самоконтроль снова даст трещину. Франция должна была стать их испытанием. Или их окончательным крахом. *** Частный самолет, арендованный федерацией, разрезал ночное небо над Ла-Маншем. В салоне царил приглушенный свет и тяжелый запах дорогой кожи. Беллатрикс сидела в глубоком кресле, сжимая в руке бокал с виски. Лед в стакане давно растаял, но она не сделала ни глотка. Её взгляд был прикован к Гермионе, которая уснула в соседнем кресле, уткнувшись носом в толстый справочник по биомеханике прыжков. «Что я творю?» — этот вопрос пульсировал в висках Беллатрикс в такт двигателям. Она ненавидела себя за ту секунду слабости на катке. Она, Беллатрикс Блэк, которая десятилетиями выстраивала свою репутацию на страхе и безупречном холоде, позволила девчонке пробить свою броню. Запах корицы и шоколада до сих пор преследовал её, казалось, он въелся под кожу, в самую кровь. «Это просто химия. Гормоны. Обычная реакция на строптивость, — убеждала она себя, но пальцы, сжимавшие стакан, дрожали. — Ты просто хочешь её сломать. Приручить. Как только она сдастся, этот интерес исчезнет». Но глубоко внутри, в тех темных закоулках души, куда она сама боялась заглядывать, Беллатрикс знала: это ложь. Грейнджер не была очередной сломленной ученицей. Она была зеркалом, в котором Беллатрикс видела всё то, что когда-то похоронила в себе — страсть, искренность, ту самую «сталь», которая не ранит, а защищает. Беллатрикс перевела взгляд на профиль спящей девушки. Свет, приглушенный в самолете, подчеркивал линию её челюсти и длинные ресницы. В этом сне Гермиона казалась беззащитной, и это вызывало у Блэк почти физическую боль. Ей хотелось одновременно и разбудить её резким окриком, и укрыть пледом. «Я взяла её с собой, чтобы контролировать. Но на самом деле… я просто не смогла её оставить. Я привязала её к себе этой поездкой, как будто это спасет меня от одиночества, в которое я сама себя загнала». Она вспомнила вкус губ Гермионы — горько-сладкий, обжигающий. Это не было поцелуем, это было объявление войны. И Беллатрикс понимала, что в этой войне она впервые рискует не выйти победителем.