Ледяная симфония / Symphony of Ice

Куршевель встретил их ослепительным солнцем и разреженным горным воздухом. Отель «Le Melezin» был воплощением роскоши и уединения. — Твой номер напротив моего, — бросила Беллатрикс, когда они вошли в холл, пахнущий хвоей и дорогим парфюмом. — У тебя есть два часа, чтобы распаковать вещи и изучить стартовые листы. В час дня мы должны быть на катке. Никаких прогулок, никаких опозданий. Ты здесь не как турист, Грейнджер. Гермиона, которая всё утро была подозрительно молчаливой, остановилась у лифта. Она поправила тяжелую сумку на плече и посмотрела прямо в глаза Беллатрикс. — Вы можете продолжать строить из себя ледяную королеву, Беллатрикс. Можете завалить меня протоколами и угрожать штрафами. Но мы обе знаем, что произошло в Лондоне. И вы взяли меня сюда не ради протоколов. Беллатрикс почувствовала, как внутри всё напряглось, словно струна перед прыжком. Она подошла вплотную к Гермионе, загоняя её в угол между лифтом и мраморной колонной. — Не переоценивай свою значимость, — прошипела она, обдавая девушку холодом своего дыхания. — То, что случилось на льду — досадная ошибка. Мимолетное помрачение рассудка, вызванное твоим вопиющим непослушанием. Если ты еще раз позволишь себе подобный тон, ты вылетишь отсюда первым же рейсом. В эконом-классе. Гермиона не отвела взгляда. Напротив, она сделала вдох, словно впитывая запах Беллатрикс, который здесь, в горах, казался еще острее. — Вы боитесь, — тихо сказала она. — Вы боитесь, что во Франции, вдали от вашего привычного катка, вы не сможете удерживать эту маску. Беллатрикс резко отстранилась, её глаза сверкнули опасным блеском. — В час дня. В лобби. Попробуй не опаздывать, Грейнджер. Она развернулась и зашагала к своему номеру, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она лгала. Гермиона была права. Здесь, среди заснеженных вершин и чужих людей, ей будет в десять раз сложнее бороться с тем безумием, которое Грейнджер пробуждала в ней одним своим присутствием. Зайдя в номер, Беллатрикс подошла к зеркалу. Её отражение выглядело безупречно, но она видела — в глубине зрачков всё еще тлел тот самый огонь, который она так отчаянно пыталась затушить. «Игра началась, Грейнджер, — подумала она, сжимая кулаки. — Но ты еще не знаешь, как дорого стоит победа». *** Прием в честь открытия Гран-при был ярмаркой тщеславия, где лед был даже в бокалах с шампанским. Беллатрикс стояла в центре зала, окруженная французскими и итальянскими судьями. На ней было платье из черного шелка, облегающее фигуру как вторая кожа, с открытыми плечами и ледяным блеском бриллиантов на шее. Она была воплощением власти. Но её взгляд постоянно соскальзывал к дверям. Когда вошла Гермиона, разговоры в радиусе трех метров на мгновение затихли. Беллатрикс позаботилась о гардеробе девушки: темно-изумрудное платье в пол с высоким разрезом делало Грейнджер похожей не на застенчивую студентку, а на молодую хищницу. Её непослушные волосы были собраны в высокую прическу, обнажая тонкую шею. — Ваша ассистентка, мадам Блэк? — вкрадчиво спросил Жан-Поль, французский судья, известный своей слабостью к молодым талантам. — У вас исключительный вкус. — Пусть набирается опыта. Иногда что-то нужно увидеть изнутри, чтобы понять, куда двигаться дальше, — отозвалась Блэк, идеально контролируя свои эмоции, но она почувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Она видела, как Жан-Поль направился к Гермионе, как он взял её за руку, как его пальцы задержались на её запястье дольше необходимого. «Отрезала бы руку», — мелькнула в голове Беллатрикс холодная, чисто «блэковская» мысль. Она не выдержала и трех минут. Извинившись перед собеседниками, она плавно, словно хищная кошка, пересекла зал. — Грейнджер, — голос Беллатрикс прозвучал с температурой, которой позавидует айсберг. — Тебе прислали протоколы жеребьевки. Ты должна была изучить их в номере, а не тратить время на пустую болтовню. — Я их изучила, мадам Блэк, — когда непривычное обращение сорвалось с губ, Гермиона невольно усмехнулась. Теперь все ощущалось острей. Жан-Поль заулыбался: — Полноте, Беллатрикс, сегодня вечер отдыха… — Для тебя, Жан-Поль, возможно, — отрезала она, даже не глядя на него. Она смотрела только на Гермиону. — Грейнджер, иди за мной. Сейчас же. Она вывела её на террасу, где горный воздух мгновенно остудил разгоряченную кожу. Беллатрикс резко развернулась, её глаза метали молнии. — Ты приехала сюда работать! А не кокетничать с престарелыми судьями ради лишних баллов в будущем! — Я не кокетничала, — спокойно ответила Гермиона, хотя её грудь тяжело вздымалась. — Я просто была вежливой. То, чему вы, кажется, так и не научились. Или вы… ревнуете? Беллатрикс замерла. Слово «ревность» повисло в морозном воздухе, как смертный приговор. — Ты играешь с огнем, — прошипела она, подходя так близко, что их платья соприкоснулись. — Завтра в шесть утра ты будешь на льду. И я выжму из тебя всё это нахальство, Грейнджер. Посмотрим, как ты будешь улыбаться, когда у тебя не останется сил дышать. *** Шесть утра. Каток в Куршевеле был залит холодным синеватым светом. Воздух в горах был разреженным, и каждое движение давалось вдвое тяжелее. Беллатрикс не надела коньки. Она стояла у бортика в безупречном костюме, с секундомером в руке. Её голос, усиленный эхом пустого зала, звучал безжалостно. — Еще раз! Заход на тройной лутц! Ты сорвала ребро! Грейнджер, соберись! Гермиона заходила на прыжок в десятый раз. Она была в тонком тренировочном костюме, мокрая от пота, несмотря на холод. Легкие горели от нехватки кислорода. Она упала. Снова. Болезненный удар о жесткий лед отозвался в колене. — Вставай, — холодно бросила Беллатрикс. Гермиона поднялась, пошатываясь. Её глаза горели не от слез, а от ярости. Она разогналась, вкладывая всю свою злость в толчок. На этот раз прыжок был идеальным — высоким, пролетным, с четким приземлением. Она проехала мимо Беллатрикс, обдав её ледяной крошкой. — Довольны? — выдохнула она. Беллатрикс перешагнула через бортик и вышла на лед в своих ботинках, скользя к Гермионе. Она схватила девушку за предплечья, удерживая её на месте. — Ты думаешь, это был предел? — её голос стал пугающе тихим. — Нет, Грейнджер. Ты ошибаешься. Она прижала Гермиону к себе, и в этом жесте было больше насилия, чем страсти. Но руки Беллатрикс, сжимавшие плечи девушки, заметно дрожали. Она смотрела на раскрасневшееся лицо Гермионы, на капельки пота на её лбу, и её самоконтроль рушился. «Зачем я это делаю? — кричал её внутренний голос. — Я мучаю её, потому что не могу прикоснуться к ней так, как хочу. Я превращаю её жизнь в ад, потому что мой собственный ад становится невыносимым». — Иди в душ, — внезапно отпустила она её, отворачиваясь. — Завтрак через полчаса. Гермиона вернулась в свой номер, когда солнце уже окончательно поднялось, окрасив заснеженные пики Альп в ослепительно-белый цвет. Ноги дрожали, а в голове всё еще стоял запах духов Беллатрикс — резкий, властный, пропитавший, казалось, саму кожу Гермионы. Телефон на тумбочке завибрировал. Видеозвонок. Джинни. Гермиона выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и приняла вызов. Лицо подруги тут же заполнило экран. Джинни была в Лондоне, на фоне виднелись уютные стены их кухни, но её взгляд был далек от спокойствия. — Гермиона! Боже, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку, — Джинни придвинулась ближе к камере. — У тебя синяк на скуле? Гермиона заставила себя улыбнуться и подошла к панорамному окну, переводя камеру на вид снаружи. — Посмотри, Джинни. Это Куршевель. Горы просто невероятные, правда? Воздух такой чистый, что кажется, его можно пить. Величественные заснеженные горы, залитые утренним светом, действительно впечатляли, но Джинни не дала себя отвлечь. — К черту горы, Грейнджер! Поверни камеру на себя. Сейчас же. Гермиона вздохнула и снова показала свое бледное лицо с темными кругами под глазами. — Со мной всё в порядке. Просто акклиматизация и… очень интенсивные тренировки. Беллатрикс требует максимума. — «Интенсивные»? — голос Джинни сорвался на шепот, полный гнева. — Она ломает тебя, Гермиона. Я знаю этот взгляд. Ты горишь, но это не тот огонь, который ведет к победе. Это огонь, в котором сгорают. Рон места себе не находит, он хотел звонить в федерацию… — Не смейте, — резко оборвала её Гермиона. — Она гений. Она видит то, чего не видели другие. Да, она жесткая. Но я сама на это подписалась, ты помнишь? — Ты защищаешь её? — Джинни смотрела на неё с ужасом. — Если она перейдет черту… — Она уже перешла её, Джинни, — тихо ответила Гермиона, глядя на свое отражение в стекле, за которым сияли горы. — Но мне кажется, мне это и было нужно. Мне пора, сегодня у нас очень плотный график, я позвоню тебе вечером, можно? — Да, Миона. Я буду ждать. *** После завтрака не было никакого льда. Беллатрикс ждала её в холле отеля, одетая в строгое черное пальто с меховым воротником. — Сегодня ты будешь моей тенью, — бросила она, едва Гермиона подошла. — Мы идем на судейский семинар и закрытые прокаты юниоров. Ты должна научиться видеть лед не как спортсмен, а как палач. Весь день они провели в конференц-залах и на трибунах. Беллатрикс не отходила от неё ни на шаг. Она сидела так близко, что Гермиона чувствовала тепло её бедра через ткань брюк. — Смотри на эту девочку, — шептала Беллатрикс ей на ухо, пока на льду кружилась молодая фигуристка. — Видишь? Она боится судей. Она заискивает перед ними улыбкой. Это жалко. Судьи — это стервятники. Они ищут слабость. Беллатрикс разложила перед Гермионой судейские протоколы, исчерканные её острым почерком. — Вот здесь, — её длинный палец с идеальным маникюром коснулся графы «компоненты». — Здесь ставится оценка за душу. Но у большинства этих кукол души нет. Они выполняют элементы, как роботы. Ты должна понимать систему, Грейнджер. Ты должна знать, как заставить их поставить тебе высший балл, даже если ты упадешь. Это магия взгляда, магия жеста. Гермиона слушала, завороженная. Беллатрикс разбирала судейство как сложнейшую шахматную партию. Она знала слабости каждого арбитра в международной федерации: кто ценит классику, кто падок на драму, а кто ненавидит выскочек. — Почему вы учите меня этому? — спросила Гермиона, когда они вышли на террасу перекусить. Беллатрикс долго смотрела на нее, потягивая свой неизменный черный кофе. Ветер трепал её темные локоны, и в этом свете она казалась почти человечной — если бы не холодный, расчетливый блеск в глазах. — Потому что я не просто тренирую тебя, Грейнджер. Я создаю шедевр, который нельзя будет судить обычными мерками. Ты станешь выше их правил. Но чтобы нарушать правила, ты должна знать их лучше, чем те, кто их писал. Она вдруг протянула руку и поправила воротник куртки Гермионы, задержав пальцы на её шее чуть дольше, чем требовали приличия. Пульс Гермионы подскочил до небес. — Ты сегодня была молодец на льду, — почти небрежно сказала Беллатрикс. — Твоя злость… она делает тебя красивой. Настоящей. Не теряй её. Еще несколько часов Гермиона провела рядом с ней, вникая в тонкости судейских интриг. Она видела, как другие тренеры и официальные лица обходят Беллатрикс стороной, как они шепчутся за её спиной, и в то же время — как они боятся её взгляда. И самое пугающее было в том, что Гермиона начала наслаждаться этим страхом. Находясь под крылом Беллатрикс, она чувствовала себя причастной к какой-то великой и опасной тайне. Весь оставшийся вечер Блэк была воплощением профессионального совершенства. Её задачами на Гран-при были не только тренировки, но и «политическая работа»: лоббирование интересов их спортсменов, участие в судейских спорах по поводу новых правил вращений и контроль над каждым миллиметром льда. Гермиона быстро поняла, что её роль «ассистентки» — это не просто формальность. Она была тенью Беллатрикс, её вторыми глазами и ушами. — Грейнджер, протоколы японской пары по компонентам за прошлый этап, — бросала Беллатрикс, не оборачиваясь, пока они шли по коридорам ледового дворца. — На второй странице, выделено желтым. У них просадка на связках во второй половине программы, — тут же отвечала Гермиона, подавая планшет. Беллатрикс едва заметно кивала. Между ними установилась странная, почти телепатическая связь. Грейнджер предугадывала, какой документ понадобится Блэк через минуту, какой тон ей нужно взять в разговоре с делегатами. Но самым сложным было держать лицо. На заседании технического комитета Беллатрикс сидела во главе стола, холодная и недосягаемая. Она методично «разносила» доводы конкурентов, её голос звучал как сталь по стеклу. Гермиона сидела чуть позади, делая пометки в блокноте. Она видела острые лопатки Беллатрикс под пиджаком, помнила, как её пальцы сжимали эти плечи … и ей стоило титанических усилий не выдать себя ни единым взглядом. — Вы согласны, мисс Грейнджер? — внезапно спросила Беллатрикс, разворачиваясь к ней. Весь судейский комитет уставился на Гермиону. В глазах Беллатрикс не было ни тепла, ни узнавания. Только проверка. — Безусловно, мадам Блэк. Согласно пункту 4.2 регламента, понижение уровня за такой тип захода на прыжок неизбежно. Видеоповтор на экране это подтверждает. Беллатрикс на секунду задержала взгляд на губах Гермионы, а затем сухо кивнула: — Продолжим. В мире фигурного катания стены имеют уши, и любая двусмысленность могла обернуться скандалом. Беллатрикс знала это лучше всех. Она была подчеркнуто резка с Гермионой при посторонних. — Ты пропустила опечатку в графике разминки, — припечатала она Гермиону прямо в холле после, где толпились журналисты. — Исправь и принеси мне в судейскую через пять минут. Гермиона видела, как некоторые тренеры сочувственно (или злорадно) качали головами. Она молча кивнула, хотя внутри всё клокотало от несправедливости — опечатка была намеренной проверкой Беллатрикс. Когда через пять минут Гермиона вошла в пустую судейскую, Беллатрикс стояла у окна. — Это было обязательно? — тихо спросила Гермиона, закрывая дверь. — Унижать меня перед всеми? Беллатрикс стремительно подошла к ней. Она не коснулась её, но расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Воздух между ними вибрировал. — Это называется «безопасность», Грейнджер. Если они увидят, что я к тебе благосклонна, они начнут копать. Они уничтожат тебя, чтобы добраться до меня. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы вы не притворялись, что ненавидите меня, когда мы на людях. — Я не притворяюсь, — прошептала Беллатрикс, и в её глазах на мгновение промелькнуло то самое ночное пламя. — Я ненавижу то, как сильно я … впрочем, это сейчас не важно. Она вырвала исправленный лист из рук Гермионы. — Иди в зал. Сейчас выход нашей первой пары. Следи за их ребрами на заходе. И не смей смотреть на меня так, Грейнджер. Рабочий день закончился поздно. Весь Куршевель гудел, обсуждая промежуточные результаты. Лифт поднимался на верхний этаж в оглушительной тишине. Отражение в зеркальных панелях казалось чужим: бледная Гермиона в объятиях своей тяжелой куртки и Беллатрикс — высокая, неподвижная, с глазами, в которых застыла ночная мгла Альп. Гермиона чувствовала себя опустошенной. Эта игра в «профессионализм» выматывала больше, чем десятичасовые тренировки. Когда двери разошлись, они вышли в пустой коридор, устланный коврами, поглощающими звук шагов. У двери номера Гермионы Беллатрикс не остановилась. Она просто протянула руку и забрала электронный ключ из пальцев девушки. Замок щелкнул. Беллатрикс вошла первой, не спрашивая разрешения. В номере было темно, только лунный свет, отражаясь от снегов снаружи, заливал комнату призрачным серебром. Гермиона не спешила включать свет. Она чувствовала, как внутри всё натянуто до предела, словно перетянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — Вы что-то еще хотели обсудить? — голос Гермионы дрогнул, выдавая её с головой. — Мы выиграли технический спор, — сказала она, останавливаясь у порога. — Завтра наши девочки стартуют с преимуществом в два балла, — Беллатрикс медленно сняла пальто, бросив его на кресло, и подошла к окну. На фоне огромных гор её силуэт казался тонким и хрупким, но это была иллюзия. — Твоя подружка… Уизли, кажется? — Беллатрикс продолжала, но не оборачивалась. — Она звонила тебе сегодня. Она беспокоится. Говорит, что я тебя ломаю. Гермиона замерла. — Вы подслушивали? — В этом отеле тонкие стены, Грейнджер. Или, может быть, я просто слишком хорошо тебя чувствую, — Беллатрикс наконец повернулась. Её лицо было в тени, но глаза сверкали. — Она права. Я действительно тебя ломаю. Я вычищаю из тебя всё лишнее, всё это «правильное» воспитание, всю эту мораль посредственностей. Она сделала шаг к Гермионе. Один. Второй. Пока между ними не осталось ничего, кроме густого, наэлектризованного воздуха. — Скажи мне, — прошептала Беллатрикс, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев скулы Гермионы, именно там, где расцветал свежий синяк от утреннего падения. — Когда ты смотрела на горы, когда ты слушала меня сегодня… ты хотела быть в безопасности, в Лондоне, с ними? Или ты хотела остаться здесь, в этой бездне, со мной? Гермиона затаила дыхание. Пальцы Беллатрикс были холодными, как лед, но там, где они касались кожи, вспыхивал пожар. Она должна была сказать «в Лондоне». Должна была вспомнить испуганное лицо Джинни. Но ложь застряла в горле. — Я хочу… — Гермиона запнулась, чувствуя, как сердце бьется о ребра. — Я хочу победить. — Ложь, — выдохнула Беллатрикс прямо ей в губы. — Победа — это лишь предлог. Ты хочешь того же, чего хочу я. Ты хочешь чувствовать себя живой на самом краю. Беллатрикс вдруг схватила её за затылок, заставляя запрокинуть голову. Это было больно и одновременно приносило странное, пугающее облегчение. Она не целовала её — она изучала её лицо, как судья изучает сложный элемент, решая, достоин ли он высшего балла. — Завтра мы начнем работу над произвольной программой, — голос Беллатрикс стал низким, почти хриплым. — Никакой классики. Никаких розовых платьев. Мы возьмем музыку, от которой у судей кровь застынет в жилах. И на открытой тренировке ты выполнишь всё так, будто это твоя последняя ночь на земле. Она медленно отпустила Гермиону и направилась к выходу, но у самой двери остановилась. — Спрячь этот синяк, Грейнджер. Если завтра Уизли снова позвонит, скажи ей, что ты счастлива. Даже если это будет самой большой ложью в твоей жизни. Дверь закрылась с негромким щелчком. Гермиона осталась стоять в темноте, глядя на горы. Её била крупная дрожь. Она подошла к зеркалу и коснулась своей скулы — там, где только что были пальцы Беллатрикс. Она знала, что падает. Но впервые в жизни ей не хотелось раскрывать парашют. Джинни она так и не позвонила, отписавшись сообщением, что устала. На следующее утро на катке их ждал сюрприз: на трибунах сидел человек, которого Беллатрикс ненавидела больше всех в федерации. И он приехал, чтобы лично оценить новую фаворитку «черного тренера».