Ледяная симфония / Symphony of Ice

Понедельник. 05:45 утра. Воздух на катке «Лондон Арена» кажется твердым, как стекло. Свет включен лишь наполовину, оставляя углы трибун в глубокой тени. Это время Беллатрикс. Гермиона зашнуровывала коньки в раздевалке, когда дверь бесшумно открылась. Беллатрикс не вошла — она появилась. На ней не было привычного пальто, только тонкая черная водолазка и брюки. Она выглядела замерзшей и одновременно раскаленной. — Ты опоздала на тридцать секунд в своих мыслях, Гермиона, — произнесла Беллатрикс, даже не глядя на часы. — Я чувствую, как ты цепляешься за остатки сна. Оставь их здесь. На льду мне нужна твоя ярость, а не твоя усталость. Первые 20 минут — это не просто разогрев. Беллатрикс заставляет Гермиону делать обычные шаги и подсечки, но с одним лишь условием — закрытыми глазами. Уже знакомая лента ложится на ее глаза. — Слушай лед, Грейнджер. Он тебе не враг, — и Гермиона верит в это, не совершив ни одной ошибки. Когда дело доходит до каскадов, Беллатрикс меняет тактику. Глаза уже открыты. Она встает прямо на траектории приземления Гермионы. Это смертельно опасно. Если Гермиона не докрутит или ошибется в оси, она врежется в Беллатрикс. — Прыгай, — приказывает Беллатрикс. — Если ты боишься меня сбить, значит, ты не доверяешь своему телу. Докажи, что ты контролируешь каждый атом своего веса. Гермиона заходит на тройной лутц. В голове пульсирует: «Только не упасть, только не задеть её». Страх превращается в ледяную концентрацию. Она взлетает. В воздухе она видит безумный, торжествующий блеск в глазах Беллатрикс. Приземление — в десяти сантиметрах от женщины. Беллатрикс не отстраняется. Она протягивает руку и резко хватает Гермиону за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Вот это был момент истины. Ты видела все и выбрала технику. Хорошая девочка. Музыка включается на оглушительной громкости. Программа «Медея» — это история женщины, потерявшей рассудок от любви и предательства. Беллатрикс не стоит на месте. Она перемещается по катку, выкрикивая команды, которые бьют по самым больным местам: — Вспомни, как тебе делали больно! Вспомни свою посредственность! Ты никто без этого льда! Рви сердце! К концу прогона Гермиона не просто задыхается — она физически раздавлена эмоциями. Она падает на колени в финальной позе, и её трясет. Беллатрикс медленно подъезжает к ней, опускается рядом на лед (не заботясь о том, что брюки намокнут) и проводит тыльной стороной ладони по её мокрой от пота щеке. — Прекрасно, — выдыхает она. — Теперь ты пуста. Теперь ты готова к своему университету. Вечером все должно быть так же на льду перед Федерацией. Гермиона выходит со льда с ощущением, что её выпотрошили и набили заново чем-то темным и тяжелым. Она готова к лекциям по искусству, но только потому, что сама только что была куском глины в руках своего личного скульптора. Гермиона сидела на третьем ряду, окруженная шумом студенческой жизни. Вокруг шептались о вечеринках, жаловались на курсовые и пили латте из бумажных стаканчиков. Этот мир казался ей картонным, двухмерным. Профессор читал лекцию о «Божественной комедии» Данте, разбирая круги ада. — Обратите внимание, — монотонно вещал он, — что самый центр ада — это не огонь. Это лед. Коцит. Озеро, в которое вмерзли предатели. Лед здесь символизирует отсутствие тепла, отсутствие человечности, абсолютный холод души. Гермиона непроизвольно сжала пальцы. В её сумке лежали тренировочные дневники, исписанные резким, размашистым почерком Беллатрикс. Она чувствовала, как под свитером ноют мышцы пресса, а на голенях начинают расцветать мелкие синяки. Она знала о льде то, чего не знал профессор. Лед не был отсутствием жизни. Лед был идеальным проводником воли. «Ты никто без этого льда», — эхом отозвался в голове голос Беллатрикс. Она попыталась записать тезис лекции, но рука дрогнула. Она поймала себя на том, что анализирует свои движения: локоть должен быть чуть выше, спина — прямее. Беллатрикс приучила её к тому, что каждое движение должно быть оправдано. Просто сидеть и слушать было пыткой. После лекций Гермиона зашла в пустой танцевальный зал университета. Ей нужно было «сбросить» напряжение, но вместо этого она начала повторять хореографию рук. Без коньков, в обычных кроссовках, она выглядела странно, но её это не волновало. Она знала: вечером на льду будет Федерация. Люди в строгих костюмах, с блокнотами и холодными взглядами. Они будут решать, достойна ли она представлять страну. Но по-настоящему её пугала не Федерация. Её пугал взгляд Беллатрикс, который будет сверлить её спину. Если утром она была «хорошей девочкой», то вечером она должна стать монстром. Беллатрикс не признавала компромиссов. Либо ты шедевр, либо ты мусор. 19:00. Каток «Лондон Арена» преобразился. Основное освещение было выключено, работали только мощные прожекторы, заливавшие центр льда слепящим белым кругом. В тени у бортика сидели пять человек — делегация Федерации. Сухие лица, папки с протоколами, холодное ожидание. Беллатрикс стояла в тени, прислонившись к бортику. На ней было длинное черное пальто, воротник поднят. Она не смотрела на судей. Она смотрела только на Гермиону. Гермиона вышла в центр. Новый костюм — глубокого кроваво-красного цвета с рваными черными полосами — казался живым под светом ламп. Она выглядела как открытая рана на теле катка. Первые ноты «Медеи» — тяжелые, виолончельные — разрезали тишину. Гермиона сорвалась с места. Первый прыжок — тройной аксель. Он был выполнен с такой математической точностью, что звук приземления напоминал щелчок затвора винтовки. Чисто. Безупречно. Судьи синхронно наклонились вперед. В её движениях не было ни грамма лишнего: каждый жест, каждый поворот головы был выверен до миллиметра. Это была та самая «хирургическая точность», которой требовала Беллатрикс утром. Музыка ускорялась, переходя в неистовое крещендо. Гермиона зашла на сложнейший каскад: тройной лутц — тройной риттбергер. В момент прыжка время будто замедлилось. В воздухе она была не атлетом, а стихией. Приземление вышло настолько глубоким и мощным, что ледяная крошка взметнулась вверх, как искры. Она не просто выполняла элементы — она резала ими пространство. Атмосфера на катке стала густой, почти осязаемой. Члены Федерации забыли про свои папки. Они смотрели на девочку, которая на их глазах превращалась в мифическую царицу, убивающую всё, что ей дорого. В её взгляде не было страха перед оценками — там была только ярость и абсолютная, пугающая свобода. Заключительное вращение. Гермиона вращалась так быстро, что цвета её костюма слились в сплошной кровавый вихрь. В центре этого вихря её лицо оставалось неподвижным и бледным, как маска. Последний аккорд. Она замерла в финальной позе — одна рука протянута к трибунам, словно она требует чью-то жизнь, другая прижата к груди. Тишина. Секунду, две, три… никто не смел дышать. Воздух в арене был наэлектризован до предела. Судьи переглянулись — они только что увидели не спорт, а нечто за гранью человеческих возможностей. Гермиона медленно опустила руку. Её грудь тяжело вздымалась, пот катился по лицу, но взгляд оставался прикованным к одной точке в тени бортика. Беллатрикс медленно вышла на свет. Она не аплодировала. Она просто кивнула — коротко и властно. Но в этом кивке для Гермионы было больше смысла, чем во всех золотых медалях мира. Она сделала это. Она стала её идеальным инструментом. — Свободна, — негромко произнесла Беллатрикс, когда Гермиона подъехала к бортику. — Завтра в шесть утра. Мы только начали. Члены Федерации начали что-то оживленно обсуждать, но Гермионе это уже было не важно. — А я говорила… — услышала она голос Беллатрикс, так и лучащийся превосходством. Улыбка непроизвольно заиграла на бледных губах. Холодный ночной воздух Лондона после душной арены казался острым, как лезвие конька. Гермиона вышла через служебный вход, прижимая к себе сумку со снаряжением. Колени всё еще подрагивали от запредельного выброса адреналина. У края тротуара, в глубокой тени раскидистого платана, замер черный матовый автомобиль. Его фары были выключены, но он казался живым существом, затаившимся перед прыжком. Беллатрикс стояла, прислонившись к водительской двери. Она не переоделась — то же длинное пальто, растрепанные черные кудри и тонкая сигарета в пальцах. Огонек тлел в темноте, как единственный глаз хищника. — Садись, — бросила она, даже не глядя на Гермиону. Голос был сухим, деловым, лишенным всякой похвалы за вечерний лед. Гермиона замерла на мгновение. Она понимала, что эта поездка — не просто дорога домой. Это переход черты. Она открыла заднюю дверь, бросила сумку на кожаное сиденье, а сама села вперед. В салоне пахло дорогим табаком, кожей и чем-то острым, напоминающим запах озона перед грозой. Дрожащими пальцами она достала телефон. Экран больно резанул по глазам яркостью. Гермиона: «Джинни, я сегодня не приду. Остаюсь у неё. Буду завтра к тренировке. Не теряй». Ответ пришел почти мгновенно, прежде чем Беллатрикс завела мотор. Короткая вибрация в ладони заставила Гермиону вздрогнуть. Она посмотрела на экран и почувствовала, как по спине пробежал холод, который был гораздо сильнее ледяного дыхания катка. В чате висело единственное сообщение от Джинни: 😈 Ни слов, ни вопросов, ни привычного «будь осторожна». Только этот демонический оскал, подсвеченный холодным светом дисплея. В этот момент Гермиона поняла, что мир, который она знала, окончательно рухнул. Тьма была не только в Беллатрикс, которая сейчас резко переключила передачу и рванула с места. Тьма начала прорастать и в тех, кого она считала своим спасением. Машина на бешеной скорости влетела в ночной город, унося их прочь от арены. В салоне повисла тяжелая, почти физически ощутимая тишина. Гермиона украдкой взглянула на профиль женщины. Бледная кожа в свете неоновых вывесок казалась мертвенно-белой, а тени в уголках губ складывались в загадочную, едва уловимую гримасу. — Знаешь, Грейнджер, — наконец подала голос Беллатрикс, не отрывая взгляда от дороги. Ее голос был низким, с той самой хрипотцой, которая заставляла позвоночник Гермионы превращаться в лед. — Твой прокат… это была симфония контролируемой катастрофы. Ты каталась так, словно надеялась сломать лед под собой, а не скользить по нему. Гермиона замерла, пытаясь расшифровать этот взгляд. Это было признание ее мастерства или издевка над потерей контроля? Едва за ними захлопнулась тяжелая дверь квартиры в Белгравии, тишина прихожей взорвалась движением. Беллатрикс не дала Гермионе сделать и шага вглубь — она резко развернулась и вжала девушку спиной в холодное дерево двери. — Ты была чертовски великолепна. Каждое твоё движение, которое ты превратила в огонь, каждое движение твоих бёдер на льду… Ты была как огонь, запертый в клетке изо льда. И сегодня эта клетка разлетелась вдребезги. Она перехватила запястья Гермионы, вскидывая её руки над головой и прижимая их к двери. В её взгляде было столько неприкрытого обожания, смешанного с жаждой власти, что у Гермионы закружилась голова. — Моя золотая девочка… Оказалось, что ты гораздо темнее, чем я смела надеяться. Ты была богиней разрушения. И я хочу каждую каплю этого хаоса. Беллатрикс не стала ждать ответа. Она подалась вперёд, резко и властно накрывая губы Гермионы своими. Это не был нежный поцелуй — это было продолжение их борьбы на льду, столкновение двух стихий. Поцелуй был горьким, жадным и требовательным. Она целовала её так, словно хотела присвоить себе не только её победу, но и её дыхание, её душу, всю ту ярость, которую Гермиона выплеснула в своём прокате. Гермиона почувствовала вкус металла и страсти, её пальцы судорожно вцепились в рукава пиджака Блэк. Весь мир сузился до этой прихожей, до стука сердца, который отдавался в самой двери, и до этих невозможных, уничтожающих губ. Беллатрикс издала приглушенный, торжествующий звук и выпустила руки Гермионы, чтобы обхватить её за талию и ещё сильнее вжать в себя. Её ладони, властные и требовательные, собственнически скользили по телу девушки, словно она заново переписывала её сущность, стирая остатки прежней Грейнджер. — Вот так, — выдохнула Беллатрикс ей в губы, обжигая кожу своим дыханием. — Никаких масок. Никакого притворства. Только ты, я и эта прекрасная тьма. До спальни они так и не дошли. — Не останавливайся, — прошептала Гермиона, сама пугаясь своего голоса. Это было приглашение в бездну. Рука Беллатрикс скользнула по открытой спине Гермионы, туда, где заканчивалась ткань и начиналась обнаженная кожа, влажная от недавнего напряжения. Она рывком развернула девушку, заставляя её вцепиться в консольный столик у зеркала, чтобы не упасть. В отражении Гермиона увидела себя — растрепанную, с горящими глазами и распухшими губами. И за своей спиной — хищную тень Беллатрикс, которая выглядела как истинное воплощение того хаоса, о котором только что говорила. — Смотри на себя, Грейнджер, — приказала Беллатрикс, прижимаясь к её спине всем телом. — Видишь эту искру в глазах? Это не гордость за медаль. Это жажда. И я дам тебе всё, чего ты так долго боялась просить. *** Серый рассвет просачивался сквозь тяжелые шторы, окрашивая спальню в холодные, пепельные тона. Тишину нарушало только мерное тиканье дорогих часов и приглушенное дыхание Гермионы, которая была погребена под тяжелым одеялом, словно в коконе. Мир казался уютным и безопасным, пока резкий звук раздвигаемых колец на гардине не разорвал эту иллюзию. Вспышка утреннего света ударила по глазам, и Гермиона застонала, сильнее зарываясь лицом в подушку, которая всё еще пахла духами Беллатрикс — терпкими, с нотами сандала и чего-то острого. — Вставай, Грейнджер. Лёд не любит ждать, а твои соперницы не спят из-за избытка чувств, — голос Беллатрикс прозвучал над самым ухом, бархатистый, но лишенный всякого сострадания. Гермиона даже не открыла глаз. Она лишь плотнее вжалась в матрас, натягивая одеяло до самого подбородка. — Нет, — глухо отозвалась она. — Я никуда не еду. Послышался тихий, вкрадчивый смешок. Матрас просел, когда Беллатрикс опустилась рядом. Она выглядела вызывающе безупречно: ни темных кругов под глазами, ни тени усталости, только хищный блеск в глазах. Она протянула руку и медленно, почти нежно, провела кончиками пальцев по обнаженному плечу Гермионы, заставляя ту вздрогнуть. — Ты бредишь, дорогая, — снисходительно пропела Беллатрикс. — Оставь свои манипуляции для судей, — огрызнулась Гермиона, пытаясь отвернуться, но Беллатрикс крепко перехватила её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Я никуда не пойду. Моё тело просто не выдержит нагрузки. Это физически невозможно. Поезжай сама, если тебе так приспичило. — Какая маленькая, капризная чемпионка, — Беллатрикс улыбнулась, и эта улыбка была полна снисходительного превосходства. Она погладила Гермиону по щеке тыльной стороной ладони, словно поощряя её за дерзость. — Слушай меня внимательно, Гермиона. Ты сейчас поднимешься, наденешь тренировочный костюм и сядешь в машину. Ты можешь сколько угодно ненавидеть меня по дороге на каток, можешь даже попытаться расплакаться, если тебе это поможет. Но на лед ты выйдешь. — Ты не можешь меня заставить! — голос Гермионы сорвался на негодующий шепот. — Могу, — Беллатрикс легко поднялась, поправляя манжеты своего безупречного пиджака. — Потому что ты сама этого хочешь. Она направилась к двери, но на пороге обернулась, окинув Гермиону последним, насмешливым взглядом. — Пять минут, сладкая. Или мне придется зайти и одеть тебя самой. И поверь, после этого тебе будет ещё труднее стоять на ногах. Гермиона со стоном ярости уткнулась лицом в подушку, ударив по матрасу кулаком. Она ненавидела эту женщину за её непробиваемую уверенность. Но ещё больше она ненавидела то, что Беллатрикс была права: несмотря на боль и истощение, внутри неё уже начинал тлеть тот самый опасный огонь, требующий новой дозы льда, скорости и этой мучительной, невозможной близости. — Буду всегда ночевать у себя дома! — прошипела Гермиона, и её голос, охрипший после вчерашнего ледового ада, прозвучал совсем не так грозно, как ей хотелось бы. С порога спальни донесся легкий, почти невесомый смешок. — Конечно, дорогая, конечно, — мягко произнесла Блэк. Она вошла в комнату с тем самым видом абсолютной хозяйки положения, который Гермиона ненавидела больше всего. В руках она держала поднос. Беллатрикс бесцеремонно опустилась на край постели, заставив матрас прогнуться под её весом, и поставила поднос прямо на колени Гермионы. Аромат свежесваренного кофе и горячего омлета мгновенно заполнил спальню, коварно напоминая изголодавшемуся телу, что оно не ело со вчерашнего обеда. — Ешь. Тебе нужны силы, чтобы ненавидеть меня с прежней страстью, — Беллатрикс потянулась к тумбочке, взяла расческу и, прежде чем Гермиона успела протестовать, запустила пальцы в её спутанные кудри. Гермиона дернулась, пытаясь отстраниться, но Блэк лишь снисходительно улыбнулась. Её пальцы железной хваткой, но при этом удивительно осторожно, перехватили резинку, удерживая голову Гермионы на месте. — Сиди смирно. Ты же не хочешь, чтобы твои волосы лезли тебе в глаза во время каскада? — Она начала медленно и методично приводить в порядок этот хаос, затягивая хвост чуть туже, чем требовалось, что заставило Гермиону невольно выпрямить спину и зашипеть от натяжения. — Твоё «сопротивление» очень трогательно, Гермиона. — Я тебя ненавижу, — выдохнула девушка, глядя в эти темные, насмешливые глаза, в которых не было ни капли раскаяния — только бесконечная, покровительственная уверенность. — Я знаю, — Беллатрикс легко щелкнула её по носу и отстранилась, подхватывая сумку с коньками. — А теперь — завтрак, одеваться и в машину. У тебя есть тридцать минут, чтобы убедить себя в том, что ты здесь по своей воле. Поторопись. В салоне автомобиля стояла та самая удушающая тишина, которая бывает только между людьми, знающими друг о друге слишком много. Беллатрикс вела машину агрессивно, резко перестраиваясь между рядами, словно вымещая на педали газа остатки утреннего раздражения. Гермиона смотрела на её руки — длинные, пальцы в тонкой коже перчаток уверенно сжимали руль. Те же самые руки, которые этой ночью под тяжелым шелком простыней, касались её совсем иначе, стирая границы дня. — Беллатрикс, — тихо позвала Гермиона. Блэк не повернула головы, лишь чуть приподняла бровь, давая понять, что слушает. — Насчет того, что было утром в спальне… Прости. Это были просто капризы. Я… я просто устала, но это не оправдание. Я готова к тренировке. Беллатрикс на мгновение ослабила хватку на руле. Она бросила на Гермиону быстрый, пронзительный взгляд, в котором мелькнуло нечто, подозрительно похожее на нежность, прежде чем снова смениться привычным холодным блеском. — Капризы, девочка? — её голос прозвучал низко, с хрипотцой. —Ты ведь знаешь, что я вижу тебя насквозь. Я знаю, когда ты действительно на пределе, а когда просто хочешь, чтобы я… — она сделала паузу, и воздух в машине словно наэлектризовался, — …уделила тебе больше внимания. Она неожиданно убрала правую руку с руля и накрыла ею колено Гермионы, слегка сжав. Холод кожи перчаток ощущался даже через плотную ткань тренировочного комбинезона. — Раз ты готова, значит, сегодня мы не будем тратить время на сантименты. Я выжму из тебя всё, что ты пыталась скрыть за этим утренним спектаклем. Гермиона прерывисто вздохнула, накрыв руку Беллатрикс своей. — Я знаю. И я этого хочу. Только, пожалуйста, после катка… отвези меня в университет. У меня важная лекция, и я не могу позволить себе еще и там всё развалить. Беллатрикс усмехнулась, но на этот раз в её смехе не было яда. Она медленно убрала руку с колена Гермионы, возвращая её на руль, но близость, возникшая между ними, никуда не исчезла. — Твоя жажда знаний почти так же невыносима, как и твоё упрямство на льду, — пробормотала Блэк. — Хорошо. Если на льду ты будешь принадлежать мне без остатка и выполнишь программу без единой помарки, я отвезу тебя к твоим книгам. Лично прослежу, чтобы ты дошла до аудитории и вручу в руки Нарциссы. Ее же предмет? Гермиона кивнула, внутренне содрогаясь от визуализации в своей голове. Блэк прибавила скорость, и в этом движении чувствовалось её полное владение ситуацией. Гермиона закрыла глаза, понимая, что эта женщина — её личный ад. Тренировка шла в штатном режиме. Беллатрикс, прислонившись к борту, молча наблюдала за тем, как Гермиона отрабатывает связки. Никаких криков — только сухой стук лезвий об лед и тяжелое дыхание. — Заходи на лутц, — коротко бросила Блэк. — Спину держи. Гермиона кивнула, забирая в угол катка для разгона. Она сделала глубокий переход на внешнее ребро, готовясь к толчку. Но в момент удара зубцом об лед раздался не звонкий щелчок, а глухой хруст. Сталь, изношенная микротрещиной, не выдержала нагрузки. Носок лезвия просто отвалился. Гермиона потеряла опору в самый ответственный момент. Вместо прыжка её закрутило и плашмя бросило на лед. Удар пришелся на бедро и плечо. По инерции её протащило пару метров, пока она не замерла у центрального круга. Внешне она осталась неподвижной лишь секунду. Спрыгнув на лед, она шла к Гермионе ровным, почти обыденным шагом, хотя сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его было слышно в пустом зале. — Замри, Грейнджер. Не дергайся, — голос Беллатрикс прозвучал резко, даже грубо. Это была её лучшая защита — скрыть панику за раздражением. — Сука, — негромко и зло выдохнула Блэк, приседая рядом. — Не шевелись. Что болит? — Нога… и плечо, кажется, — Гермиона поморщилась, пытаясь сесть. На льду осталась смазанная полоса крови: обломок лезвия при падении зацепил голень. — Ясно. Вставай, нечего лед греть. Опирайся на меня. Беллатрикс подставила плечо, помогая Гермионе добраться до скамейки. Она действовала быстро и методично: стянула шнурки, осмотрела порез. Кровь пропитывала белый носок. Блэк достала телефон и набрала номер, не глядя на экран. — Меда? Да, это я. У меня тут производственная травма на катке. Лезвие лопнуло, девчонка порезалась и приложилась об лед всем весом. Будем минут через десять, освободи кабинет. И только попробуй сказать, что у тебя обед. Сбросив вызов, она швырнула телефон в карман и посмотрела на притихшую Гермиону. — Идиотская случайность. Хватит смотреть на этот конек, выкинешь его в мусор. Идти сможешь до машины? Гермиона кивнула, стиснув зубы. Беллатрикс подхватила её сумку, придерживая девушку за талию, и они направились к выходу. Никаких лишних слов — только раздраженный стук каблуков Блэк по бетонному полу коридора. Она усадила Гермиону в машину, закрыла дверь чуть сильнее, чем нужно, и, прежде чем сесть за руль, на секунду закрыла глаза, делая глубокий вдох. Руки всё еще мелко дрожали. «Она цела. Она просто ушиблась. Мы это исправим», — повторила она себе как мантру, прежде чем нажать на газ. Дорога до клиники заняла меньше времени, чем обычно — Беллатрикс вела машину так, словно за ними гнались все демоны ада, виртуозно и опасно подрезая медлительные седаны. В салоне стояла тяжелая, звенящая тишина. Гермиона привалилась к дверце, прикрыв глаза, а Беллатрикс то и дело бросала на неё короткие, как выстрелы, взгляды. Когда они затормозили у входа в частный медицинский центр, Беллатрикс первой выскочила из машины. Она не стала ждать, пока Гермиона попробует наступить на ногу. — Сиди, — припечатала она, обходя капот. Она подхватила девушку под руки, помогая оказаться в вертикальном состоянии. В кабинете Андромеда уже ждала их. Она быстро оценила состояние сестры — взвинченная до предела Беллатрикс выглядела опаснее, чем её раненая ученица. — Сади её сюда, — спокойно распорядилась Меда. — И выйди в коридор. — Я останусь. — Ты мешаешь. У тебя искры из глаз летят, — сестра мягко, но настойчиво подтолкнула её к двери. — Я всё проверю. Дай мне пять минут. Беллатрикс кивнула и закрыла за собой дверь. Через пять минут она снова была в кабинете. — Обычное растяжение. И сильный ушиб. Лезвие просто чиркнуло по коже, даже пластыря хватит. Но Гермиона перепугана до смерти. Дай ей успокоиться. Когда Меда вышла за льдом для компресса, Беллатрикс подошла к кушетке. Она стояла слишком близко, нависая над Гермионой, как грозовая туча. — Ты напугалась, — это был не вопрос, а констатация факта. Блэк протянула руку и внезапно, вопреки всей своей обычной холодности, коротким, почти грубым жестом стерла со щеки Гермионы дорожку слез, о которой та даже не подозревала. — Больше никогда не смотри на кровь. Смотри на меня. Если я не паникую — значит, ты жива. Гермиона посмотрела в эти темные, лихорадочно блестящие глаза и внезапно поняла: Беллатрикс была напугана не меньше её самой. Просто она умела превращать страх в ярость. Следующие полчаса прошли в странном, почти гипнотическом оцепенении. Андромеда принесла лед, завернутый в тонкое полотенце, и Беллатрикс сама приложила его к распухающей лодыжке Гермионы. Она не доверила это ни сестре, ни самой девушке. — Держи ровно, — скомандовала Блэк, усаживаясь на низкий стул напротив кушетки. Она не уходила. Она сидела так близко, что Гермиона чувствовала запах её парфюма — терпкий, с нотками кожи и чего-то холодного, как лед на арене. Дрожь постепенно унималась, сменяясь тупой, ноющей болью в ноге, которая, парадоксально, успокаивала: боль означала, что всё реально и самое страшное позади. — Итак, девочка, — голос Беллатрикс был тихим, но вибрирующим от какой-то скрытой энергии. — У нас есть два варианта. Первый: я везу тебя домой к Уизли, где ты будешь лежать пластом и сходить с ума от безделья всю неделю. Второй: мы едем домой ко мне. Гермиона замерла, едва дыша. Предложение звучало одновременно как спасение и как смертный приговор. И именно это уловила женщина в ее взгляде. — Перестань, — тихо сказала Беллатрикс, и это «ты» прозвучало интимнее любого прикосновения. — Хватит строить из себя железную леди, девочка. Ты едва стоишь на ногах. В Белгравии у меня… там будет проще. Я сама за тобой присмотрю. Гермиона сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Боль в лодыжке была ничем по сравнению с тем, как сильно ей хотелось согласиться. Засыпать и просыпаться в её доме, чувствовать её присутствие за стеной, позволить ей заботиться о себе… Но именно это и пугало. Она не хотела быть для Беллатрикс обузой. — Нет, — Гермиона покачала головой, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пожалуйста, отвези меня домой. К Джинни. — Почему? — Беллатрикс прищурилась, в её глазах вспыхнул опасный огонек раздражения. — Ты боишься меня? Или своего дома, в котором от сырости сводит суставы? — Я не хочу тебя напрягать, Белла… — выдохнула Гермиона, впервые осмелившись сократить её имя. — Ты и так делаешь для меня слишком много. Я не хочу… не хочу выглядеть перед тобой слабой. Беллатрикс на мгновение застыла. Её лицо смягчилось, а в глубине темных зрачков промелькнуло что-то похожее на болезненное узнавание. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки Гермионы, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо. Её кожа была холодной, но прикосновение обжигало. — Глупая девчонка, — почти шепотом произнесла она. — Ты думаешь, сломанное лезвие или опухшая нога сделают тебя слабой в моих глазах? Гермиона молчала, чувствуя, как её сопротивление тает под этим прямым, обжигающим взглядом. В словах Беллы была логика, но в её жестах — в том, как нежно её большой палец поглаживал тыльную сторону ладони Гермионы — было что-то гораздо большее. — Позволь мне это сделать, — почти прошептала Беллатрикс. — Не как тренеру. Просто… позволь мне быть рядом. Гермиона выдохнула, чувствуя, как по телу разливается странное тепло, заглушающее пульсирующую боль в лодыжке. Она едва заметно кивнула. — Хорошо, — сорвалось с её губ. — В Белгравию. Беллатрикс удовлетворенно хмыкнула и помогла Гермионе встать с кушетки. Поблагодарив Андромеду, Блэк, удерживая Гермиону под локоть, повела ее к выходу, где уже ждала машина. Стоило оказаться в салоне, как автомобиль мягко тронулся в сторону самого престижного района Лондона. Уже спустя полчаса Гермиона полулежала на широком диване, утопая в подушках. Беллатрикс не позволяла ей даже тянуться за чашкой: она сама приносила всё необходимое, укрывала её ноги пледом и следила, чтобы в комнате не было сквозняков. Это была деятельная, почти суровая забота, лишенная сантиментов, но в этой решительности Беллатрикс Гермиона нашла неожиданное успокоение. Она впервые за долгое время позволила себе просто быть. Около восьми вечера в прихожей раздались голоса. Беллатрикс вышла встретить сестер, и вскоре в гостиную вошли Нарцисса и Андромеда. Нарцисса выглядела как всегда безупречно: строгое пальто, идеально уложенные волосы и взгляд, в котором читалась вежливая сдержанность. Несмотря на домашнюю обстановку, она сохраняла ту дистанцию, которая полагалась профессору университета. — Добрый вечер, Гермиона, — Нарцисса слегка кивнула, проходя вглубь комнаты. Она положила на журнальный столик аккуратную папку. — Я привезла ваши учебные материалы и список литературы на ближайшую неделю. Учитывая обстоятельства, я распорядилась о временном переводе вас на индивидуальный план посещения. Ваше отсутствие не должно сказаться на академической успеваемости. Гермиона была благодарна, что Нарцисса предпочла не акцентировать внимание на том, как бледная Гермиона выглядит в окружении кашемировых подушек в доме её сестры. Андромеда же, облаченная в более свободный кашемировый джемпер, подошла ближе. Она была врачом, и её интерес был более практическим. — Дай-ка я посмотрю на отек. Андромеда осторожно размотала эластичный бинт, и её тонкие пальцы профессионально прошлись по лодыжке Гермионы. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев. Беллатрикс стояла за спиной сестры, её взгляд был прикован к поврежденной ноге так, словно она пыталась силой воли заставить ткани восстановиться. — Отек умеренный, — наконец произнесла Андромеда, поднимая взгляд на Гермиону. — Ты родилась в рубашке, девочка. Связки растянуты, но разрыва нет. Однако покой — это не рекомендация, это приказ. Никаких нагрузок минимум дня два, лучше три, потом будем смотреть. Когда за Нарциссой и Андромедой закрылась тяжелая дубовая дверь, тишина в гостиной стала почти осязаемой. Беллатрикс еще несколько мгновений смотрела на пустой дверной проем, словно проверяя, действительно ли они остались одни, а затем её внимание, острое и всепоглощающее, снова вернулось к Гермионе. Женщина села на край дивана. Она была так близко, что Гермиона чувствовала исходящий от неё жар и тонкий, терпкий аромат духов — нечто напоминающее сандал и холодный озон. Без присутствия сестер её образ «заботливой хозяйки» слегка уступил, обнажив ту самую неистовую энергию, которая обычно царила на катке. Беллатрикс на мгновение замерла, её брови иронично взлетели вверх, когда она внимательнее вчиталась в заголовок первой страницы. Она перелистнула несколько листов, рассматривая репродукции классических полотен и колонки убористого текста. — Ах, вот как, — хмыкнула она, и в её голосе проскользнула едва заметная насмешка, адресованная сестре. — Цисси в своём репертуаре. Она всегда считала, что если у тебя болит тело, нужно лечить душу «высоким и прекрасным». История искусства… Она начала читать. Её палец медленно скользил по строчкам, иногда останавливаясь на иллюстрациях. — «Караваджо использовал технику кьяроскуро — резкий контраст света и тени, чтобы создать драматизм, почти осязаемую физическую реальность…» — Беллатрикс прервалась и взглянула на Гермиону. — Это как на льду, понимаешь? Ты либо в свете прожектора, где каждое твоё движение идеально, либо ты исчезаешь в тени, в пустоте. Третьего не дано. За огромными панорамными окнами Белгравии разыгралась настоящая лондонская зима. Крупные, тяжелые хлопья снега медленно кружились в свете уличных фонарей, бесшумно опускаясь на кованые решетки балконов и превращая город в призрачно-белое полотно. Этот безмолвный снегопад окончательно отрезал гостиную от остального мира, создавая ощущение абсолютной изоляции. Внутри же царило густое, почти осязаемое тепло. Камин тихо потрескивал, выбрасывая снопы искр, а воздух был пропитан ароматом сосновых поленьев и горького шоколада, который Нарцисса предусмотрительно оставила на низком столике. Гермиона посильнее закуталась в кашемировый плед, чувствуя, как его ворс приятно щекочет подбородок. Лодыжка, туго забинтованная и уложенная на подушку, больше не пронзала тело острой болью — благодаря лекарствам та превратилась в тупую, ленивую пульсацию. Девушка чувствовала себя странно: защищенной и одновременно предельно уязвимой. В этой уютной тишине, нарушаемой лишь шорохом страниц и голосом Беллатрикс, границы между реальностью и сном начали размываться. Беллатрикс поднялась с дивана, её движения были хищными и точными. Она бросила на Гермиону короткий, оценивающий взгляд и, ничего не сказав, вышла из комнаты. Гермиона осталась в тишине, прислушиваясь к звуку своих ударов сердца. Через несколько минут Беллатрикс вернулась. В её руках было нечто текучее и абсолютно черное. — Твоя одежда совершенно не годится для сна, Грейнджер, — негромко произнесла она, подходя ближе. — Тебе нужно что-то более… подходящее. Она встряхнула ткань, и та развернулась, тяжело и мягко зашуршав. Это была длинная мужская рубашка из плотного тяжелого шелка, принадлежавшая самой Беллатрикс. Ткань поблескивала в свете догорающих углей, как чешуя ночной змеи. — Я… я могу сама, — неуверенно начала Гермиона, но Беллатрикс прервала её коротким жестом. — С твоей лодыжкой ты только запутаешься в пуговицах и упадешь. Не спорь. Беллатрикс опустилась на колени прямо перед Гермионой. В этом жесте не было и тени покорности, скорее — пугающая, концентрированная забота. Она положила шелковую рубашку на подлокотник дивана и протянула руки к нижнему краю кофты Гермионы. Гермиона судорожно вздохнула, когда горячие пальцы коснулись её кожи. В гостиной было прохладно, но там, где пальцы Беллатрикс касались тела, вспыхивали невидимые очаги жара. — Смотри на меня, Грейнджер, — прошептала Беллатрикс. Её голос потерял свою обычную стальную жесткость, став густым и тягучим, как мед. Гермиона подняла глаза. В темных омутах глаз Беллатрикс она не увидела ни насмешки, ни высокомерия. Там было нечто иное — голодное, глубокое признание. Беллатрикс медленно потянула кофту вверх, обнажая живот, ребра, плечи. Каждое её движение было осознанным и невыносимо медленным. Когда кофта была отброшена в сторону, Беллатрикс не спешила накидывать шелк. Она на мгновение замерла, глядя на то, как судорожно вздымается грудь девушки. — Ты дрожишь, — выдохнула Беллатрикс, и её ладонь медленно, почти невесомо, скользнула по талии Гермионы вверх, останавливаясь у самого сердца. — От холода или от меня? Гермиона не могла ответить — слова застряли в горле. Она лишь чувствовала, как бешено бьется её сердце под ладонью женщины, которую она должна была ненавидеть, но к которой её тянуло с силой гравитации. Когда шелк коснулся её кожи, Гермиону пронзило странное, почти электрическое чувство. Ткань была тяжелой, прохладной и невероятно нежной, но для Гермионы она ощущалась как сотни искр. Беллатрикс помогла Гермионе дойти до спальни. Тихо, без лишней суеты, она заставила Гермиону лечь и укрыла ту одеялом. Шелк рубашки Беллатрикс, теперь согретый теплом её собственного тела, казался слишком интимным, слишком «личным», но таким необходимым сейчас. — Не уходи. — Не собиралась, — тихое в ответ, и девушка оказалась в коконе из одеяла и рук, которые могли забрать все заботы одним движением. Невероятное чувство спокойствия и уверенности обволакивало, заставляя расслабиться и позволяя уснуть.