Ледяная симфония / Symphony of Ice

Голос диктора на французском и английском эхом разнесся по арене: — На льду Каори Танака, Япония. Японка была совершенством. Маленький, идеально отлаженный механизм. Она откатала свою программу под «Мадам Баттерфляй» с такой стерильной чистотой, что к ней невозможно было придраться. Прыжки — как по учебнику геометрии. Вращения — центровка до миллиметра. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами. На табло высветились цифры: 78.50. Космический результат. Яна, русская тренер, стояла у бортика бледная — её Виктория проигрывала японке три балла. Гермиона сняла чехлы. Она не смотрела на табло с оценками Танаки. В её ушах все еще звучал хриплый голос Берка: «Не смей оскорблять мой вкус посредственностью». Беллатрикс не сказала ни слова. Она просто резко сдернула с плеч Гермионы теплую олимпийку, и холодный воздух мгновенно обжег кожу, открытую глубоким вырезом черного платья. Это было не платье принцессы со стразами. Это была черная материя, напоминающая рваные бинты или языки темного пламени, с кроваво-красной подкладкой, видимой только в движении. Гермиона вышла в центр. Тишина. Она подняла глаза не на судей, а прямо на технического контролера. Берк сидел, подавшись вперед, его глаза блестели в свете прожекторов. Музыка ударила внезапно. Это был не классический вальс и не лирическая драма. Это была музыка одержимости. «Palladio» (Allegretto) Карла Дженкинса. Она начинается с ритмичного, тревожного пульса и разгоняется до безумия. Это математика хаоса — идеально для того, чтобы противопоставить «скучную физику» японки «гениальному безумию» Гермионы. Лед еще хранил следы идеальных дуг Кэйко Танаки, но атмосфера в зале изменилась мгновенно. Казалось, кто-то выкачал из арены весь кислород. Гермиона замерла в центре. Никакой лирической позы, опущенных ресниц или томных рук. Она стояла жестко, ноги чуть шире плеч, голова вскинута, взгляд устремлен прямо на судейскую вышку. Она смотрела не как жертва, ожидающая приговора, а как дуэлянт, ждущий сигнала к выстрелу. — Убей их, — одними губами прошептала Беллатрикс, вцепившись побелевшими пальцами в бортик. Её черное пальто развевалось от сквозняка, делая её похожей на ворона, следящего за добычей. Музыка не началась — она ударила. Первые такты «Palladio» Карла Дженкинса. Жесткие, вибрирующие струнные. Это был ритм тревоги. Ритм погони. Гермиона сорвалась с места без разгона. Один мощный толчок — и она уже летела через половину катка. Её движения были резкими, рублеными, идеально попадающими в стаккато скрипок. Она зашла на тройной лутц на такой скорости, что зал ахнул. Никакого торможения перед отрывом. — Выше! — выдохнула Нарцисса на трибуне, сжимая веер так, что хрустнули костяшки. Гермиона взмыла в воздух. Высота была пугающей. Она скрутила три оборота с яростью, приземлилась на глубокое внешнее ребро и тут же, используя инерцию как катапульту, выстрелила в тройной тулуп. Звук приземления был похож на удар хлыста. Чётко. Чисто. Зло. Аластор Берк на судейской вышке даже не моргнул. Он подался вперед, опираясь подбородком на сплетенные пальцы. — А девчонка не врет, — пробормотал он, глядя на монитор, где видеоповтор показывал безупречное докручивание. — У нее стальные нервы. И колени убийцы. Музыка набирала обороты. Скрипки становились истеричнее. Гермиона вошла в дорожку, и это было именно то, чего требовала Беллатрикс. Хаос. Она бросала корпус из стороны в сторону, опасно наклоняясь ко льду. Казалось, она теряет равновесие, падает, но в последнюю долю секунды лезвие вырезало дугу, и она выныривала, чтобы тут же броситься в другую сторону. — Мерлин, она сейчас убьется! — в ужасе пискнула Джинни Уизли, закрывая рот ладонью. Она сидела рядом с Асторией, вцепившись в края сидения. — Это же не по правилам! Так нельзя наклоняться! — Это не спорт, — прошептала Нарцисса, и в её глазах, обычно холодных, плескался чистый эстетический восторг. — Это геометрия страсти. Посмотри, как она работает руками. Она режет пространство. Она уничтожает стерильность японки каждым движением. Беллатрикс у бортика не дышала. Она видела каждое движение мышц под черной тканью костюма Гермионы. Она чувствовала эту боль в легких, этот ожог льда. — Да… — шипела она, когда Гермиона сделала сложнейший твизл, запрокинув голову. — Заставь их бояться за тебя. Заставь их ненавидеть себя за то, что они не могут оторвать взгляд. Двойной аксель во второй половине программы. Вход с сложнейшего «кораблика», когда ноги разъезжаются в одну линию. Она прыгнула на выдохе, пролетая огромное расстояние, словно перепрыгивая пропасть. Приземление было мягким, как кошачий шаг, но взгляд, брошенный на судей, был полон огня. Аластор Берк на судейской вышке перестал дышать. Он видел не просто технику. Он видел историю. Историю боли, борьбы и преодоления. — Вот оно… — прохрипел он, не обращая внимания на коллег. — Никакой фальши. Чистая эмоция. Чистая кровь спорта. Тройной лутц. Она набрала скорость, от которой перехватывало дыхание. Казалось, лед под ней плавится от трения. Толчок зубцом — резкий, агрессивный звук, прозвучавший как выстрел в тишине зала. Гермиона взмыла вверх. В этом прыжке не было легкости феи. В нем была тяжелая, первобытная сила. Она скрутила пространство вокруг себя в тугую пружину. Приземление. Лезвие со стуком врезалось в лед, высекая снежную крошку. Инерция была чудовищной, но она не боролась с ней — она оседлала её, мгновенно переходя в тройной тулуп. Удар, еще удар. На трибуне Нарцисса Малфой медленно выдохнула, завороженная совершенством линий. — Великолепно… — прошептала она. Андромеда Тонкс, единственная в этой ложе, кто смотрел на выступление не как на искусство, а как на анатомическую катастрофу, побледнела. Когда Гермиона с пугающей жесткостью амортизировала выезд, Андромеда судорожно вздохнула и полезла в свою сумку. — Ты куда? — не поворачивая головы, спросила Нарцисса, не отрывая взгляда от льда. — В интернет, — мрачно отозвалась Андромеда, потирая собственные колени, отозвавшиеся фантомной болью. — Гуглить, где можно купить пару новых коленных суставов на черном рынке. Потому что свои она только что оставила на том лутце. Ей-богу, Цисси, если она выживет после этой дорожки шагов, я лично загипсую её на неделю. Но на льду разворачивалась драма, которой было плевать на медицину. Дорожка шагов под нарастающее крещендо скрипок превратилась в танец на лезвии ножа. Гермиона закладывала дуги такой глубины, что казалось — законы физики перестали существовать. — Хитрюга, — усмехнулся Берк, отмечая в протоколе бонус за спасение элемента. — Борется до конца. Мне нравится эта злость. Финал. Комбинированное вращение. Гермиона вошла в «волчок», сгруппировалась. Скорость вращения была бешеной. Черная ткань платья слилась в вихрь, лишь мелькала кроваво-красная подкладка. Музыка летела к развязке. Там-да-да-дам! Резкий финальный аккорд. Гермиона едва чувствовала лед под коньками, когда они катились к выходу из зоны «Кисс-энд-край». Адреналин, который держал её тело в состоянии натянутой струны все две минуты сорок секунд, начал отступать, уступая место свинцовой тяжести. Колени, о которых так пеклась Андромеда, дрожали мелкой, предательской дрожью. Она бы упала прямо там, в коридоре, устеленном резиновыми матами, если бы не рука Беллатрикс. Наставница не поддерживала её — она держала её. Железная хватка на талии, почти причиняющая боль, но эта боль отрезвляла. — Не смей раскисать сейчас, — прошипела Беллатрикс ей на ухо, и её горячее дыхание обожгло шею, покрытую испариной. — Камеры все еще смотрят. Ты королева. Королевы не ползают. Гермиона вскинула подбородок, заставляя себя выпрямить спину, хотя каждый мускул молил о покое. Они шли сквозь коридор, как сквозь строй почетного караула. Соперницы, разминающиеся у стен, провожали их взглядами. В глазах Танаки, которая до этого казалась незыблемым роботом, теперь читался откровенный, человеческий страх. Андромеда стояла, скрестив руки на груди, и вид у неё был такой, словно она готовится к полевой хирургии. В одной руке она держала огромный пакет со льдом, в другой — бутылку с изотоником. — Садись, — скомандовала она, указывая на скамью, тоном, не терпящим возражений. — Прямо сейчас. Пока твои мениски не решили подать на нас в суд за жестокое обращение. Гермиона рухнула на скамейку, и Андромеда тут же опустилась перед ней на колени, ловкими, профессиональными движениями расшнуровывая коньки. — Ты сумасшедшая, Грейнджер, — бормотала она, прикладывая лед к её пылающим икрам. — Ты абсолютно, клинически сумасшедшая. Тот выезд с лутца… Я поседела. — Это было искусство, Меда, не будь занудой, — раздался прохладный голос. Нарцисса подошла к ним, неся свою шубу так, словно это была королевская мантия. Она окинула Гермиону взглядом, в котором светилась гордость коллекционера, заполучившего редчайший бриллиант. — Берк до сих пор сидит и смотрит в протокол, — сообщила она с легкой, торжествующей усмешкой. — Ты сломала его, милая. Он не знает, как судить остальных после этого. Гермиона сделала жадный глоток изотоника, чувствуя, как жизнь возвращается в тело. Она подняла глаза на Беллатрикс. Та стояла, прислонившись к стене, и наблюдала за сценой с темным, нечитаемым выражением. Она не бросилась обнимать сестер, не стала суетиться с водой. Она просто смотрела на Гермиону. В этом взгляде было обещание. — Это только половина дела, — тихо сказала Беллатрикс, и шум на арене словно стих. — Завтра произвольная. Завтра «Болеро». Гермиона почувствовала, как по спине, несмотря на лед Андромеды, пробежала горячая волна. — Я готова, — выдохнула она. — Я знаю, — Беллатрикс отлипла от стены и подошла вплотную, нависая над сидящей Гермионой. Она протянула руку и грубым, но странно нежным движением стерла размазавшуюся тушь с щеки девушки. — Сегодня ты показала им зубы. Завтра… завтра ты вырвешь им сердце. Андромеда закатила глаза, затягивая эластичный бинт на лодыжке Гермионы. — Отлично. Вырывайте сердца, только, ради Мерлина, оставьте в покое суставы. Они сидели на жестком диванчике в зоне ожидания оценок. Камеры взяли их в плотное кольцо, жадно ловя каждое микродвижение. Гермиона, закутанная в шубу Нарциссы, все еще тяжело дышала. Ей было холодно и жарко одновременно. Её рука лежала на колене, и пальцы мелко подрагивали — отходняк после выброса адреналина. Беллатрикс сидела слишком близко. Нарушая все нормы личного пространства, она прижималась плечом к плечу ученицы, её рука по-хозяйски обвила спинку дивана за плечами Гермионы, пальцы играли с прядями её волос. — Смотри туда, — шепнула Беллатрикс, и её голос вибрировал от возбуждения. — Смотри на экран. Они не посмеют тебя обокрасть. Я вижу их лица. Они напуганы. Тишина затянулась. Компьютерная система подсчета казалась мучительно медленной. Андромеда стояла за бортиком, скрестив пальцы так сильно, что они побелели. Нарцисса в ложе замерла с бокалом, забыв сделать глоток. Наконец, монитор моргнул. Техника: 43.10 Компоненты: 38.05 Total: 81.15 — МИРОВОЙ РЕКОРД! — взорвался голос диктора, перекрывая начавшийся гул трибун. Гермиона закрыла рот ладонью, глаза расширились до невозможного. Цифры казались нереальными. Она повернулась к Беллатрикс, но та опередила её. Беллатрикс резко, хищно притянула её к себе, уткнувшись носом в висок, и что-то прорычала — то ли «моя», то ли «да», то ли какое-то темное заклинание победы. И в этот момент движение на судейской вышке привлекло внимание всего зала. Аластор Берк, председатель технической бригады, человек, который за свою карьеру поставил больше «минусов» и дисквалификаций, чем все остальные судьи вместе взятые, медленно поднялся со своего места. Обычно судьи сидят истуканами. Берк нарушил протокол. Он наклонился к стоявшей внизу цветочнице — маленькой девочке, которая держала заготовленные для церемонии награждения букеты. Девочка испуганно отшатнулась от него, но Берк не обратил на это внимания. Он выхватил из её корзины самый большой букет. Это были не нежные розы для принцесс льда. Это были тяжелые, темно-бордовые, почти черные розы с длинными шипами. Букет, похожий на сгусток крови. Берк размахнулся. Букет пролетел через разделяющее их пространство — над головами операторов, над бортиком — и с тяжелым шлепком упал прямо к ногам Гермионы в зоне «Kiss & Cry». Зал ахнул. Берк не улыбался. Его лицо оставалось каменным. Он встретился взглядом с ошеломленной Гермионой, затем медленно, весомо кивнул ей. Один раз. Это было не поздравление. Это было признание равного. Воин салютовал воину. — Ого, — выдохнула Андромеда. — Старый черт расщедрился. Грейнджер, не трогай их голыми руками, там шипы длиной с мой скальпель. Но Гермиона уже подняла цветы. Шип уколол палец, выступила капля крови, яркая на фоне белоснежного меха, в который она была укутана. Беллатрикс посмотрела на цветы, потом на Берка, и её губы растянулись в торжествующей, дьявольской усмешке. — Он знает, — прошептала она так тихо, что микрофоны не уловили этот звук. — Он знает, что ты теперь опаснее, чем он сам. Уже у самого выхода, когда тяжелые двери служебного входа распахнулись в холодный вечерний воздух, где их уже ждал тонированный автомобиль, Андромеда вдруг замедлила шаг. В её руке пиликнул смартфон. Она быстро пробежала глазами по экрану, и на её лице появилось выражение мрачного удовлетворения. — Кстати, — бросила она буднично, словно сообщала прогноз погоды. — Я не шутила. Гермиона, которая практически висела на плече Беллатрикс, устало моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд: — О чем ты, Меда? — О суставах, — Андромеда развернула экран телефона к ним. Там светилось подтверждение заказа из закрытой медицинской клиники. Суммы были с большим количеством нулей. — Цюрих подтвердил наличие, — деловито отчиталась она, пролистывая спецификацию. — Титаново-полимерный сплав, биомеханика, идентичная натуральной. Я забронировала пару размера S. Они могут доставить их спецбортом к утру. Просто на всякий случай. Отменять? Гермиона поперхнулась воздухом, глядя на Малфой с суеверным ужасом. Нарцисса элегантно приложила ладонь ко лбу, словно у неё началась мигрень: — Андромеда, это дурной тон. Мы празднуем победу, а ты заказываешь протезирование. — Я называю это стратегическим планированием, — парировала Андромеда, невозмутимо блокируя экран. — С вашей тягой к самоуничтожению лучше иметь запасные запчасти в багажнике. Беллатрикс лишь хищно усмехнулась, открывая дверь машины перед Гермионой: — Ничего не отменяй, Меда. Пусть лежат. Если завтра она запорет мне «Болеро», они могут понадобиться. Я лично переломаю ей ноги. — Договорились, — кивнула Андромеда, усаживаясь на переднее сиденье. — Тогда я захвачу свой набор скальпелей. И под этот мрачный, полный извращенной семейной любви юмор, черный внедорожник тронулся с места, увозя их подальше от покоренной, но все еще опасной ледовой арены. Потом будут журналисты, разбор, истерики и что-то другое, но сейчас… это был триумф темной эстетики.