Ледяная симфония / Symphony of Ice

Адреналин. Машина свернула с освещенной дороги и начала медленный подъем по темному горному склону. Городские огни остались где-то внизу, превратившись в рассыпанные по бархату искры. Здесь, среди вековых сосен, царила тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под широкими шинами. Нарцисса презирала отели с их тонкими стенами и любопытным персоналом. Это частное шале, нависающее над долиной, как орлиное гнездо — дерево, камень и панорамные окна в пол, за которыми сейчас плясал огонь в гигантском камине. Внутри шале было жарко. Огонь в камине ревел, пожирая сухие поленья, но даже он казался бледным подобием того пожара, что полыхал сейчас в темных глазах Беллатрикс Блэк. Андромеда тут же развернула бурную деятельность, пытаясь усадить Гермиону в кресло: — Так, Грейнджер, быстро садись. Лед, компрессия, элевация. Я должна проверить связки, пока отек не… — Нет. Одно слово Беллатрикс разрезало воздух, как хлыст. Она стояла посреди комнаты, всё еще в своей роскошной черной шубе, и её взгляд был прикован к Гермионе. В этом взгляде не было ни капли заботы о связках или суставах. Там был только чистый, неразбавленный голод. — Белла, — устало начала Андромеда, — ей нужно восстановиться. Послезавтра произвольная, у неё колени… — К черту колени, — Беллатрикс шагнула к Гермионе, властно беря её за подбородок и заставляя смотреть в глаза. — Если понадобятся новые, ты пришьешь ей те, что заказала из Цюриха. А сейчас она нужна мне. Гермиона даже не сопротивлялась. Адреналин от проката схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и острую, почти болезненную потребность в тактильном контакте. Она смотрела на своего тренера, своего мучителя и любовницу, и в её глазах читалось то же самое темное желание. — Идем, — это был не вопрос. Беллатрикс схватила Гермиону за запястье — жестко, собственнически — и потянула в сторону винтовой лестницы, ведущей в хозяйскую спальню. — Не ждите нас к завтраку, — бросила Беллатрикс через плечо. Нарцисса, наблюдавшая за этой сценой с бокалом воды в руке, лишь элегантно приподняла бровь, глядя, как её сестра практически тащит новоиспеченную рекордсменку наверх. — Андромеда, убери лед, — спокойно сказала она. — Боюсь, там сейчас будет жарко, он растает. Дверь в спальню захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Андромеда замерла с бинтом в руках, потом швырнула его на диван с тихим проклятием. — Это безумие. Абсолютное, вопиющее безумие. — Это — Беллатрикс, — парировала Нарцисса, делая глоток воды. — Она всегда получает то, чего хочет. Особенно то, что горит ярче всего. — Это её ученица! Её будущее! У неё завтра… — У неё завтра будут ноги как свинцовые колоды, голова — как перезвон колоколов, и ты будешь колдовать над ней со своими волшебными мазями и тейпами, — холодно констатировала Нарцисса. — А сегодня у неё есть Беллатрикс. И это, дорогая сестра, сильнее любого адреналина или страха. Наверху, в спальне, царила тишина, густая и звенящая. Огни долины мерцали далеко внизу, за огромным окном. Беллатрикс отпустила запястье Гермионы, но не отступила. Она стояла так близко, что Гермиона чувствовала тепло её тела сквозь одежду, вдыхала терпкий аромат её духов, смешанный с запахом зимней ночи. — Ты сегодня была… приемлема, — произнесла Беллатрикс, и в её голосе прозвучала высшая похвала. Её пальцы скользнули с подбородка на шею Гермионы, обвили её, не сжимая, просто ощущая пульс, бешено стучащий под кожей. — Я сделала всё, как ты сказала, — выдохнула Гермиона. Голос звучал хрипло. От напряжения, от желания. — О, нет, — Беллатрикс наклонилась, её губы почти коснулись уха Гермионы. Голос стал низким, ядовито-сладким. — Ты сделала больше. Ты позволила этому огню внутри тебя вырваться. Я видела это. Это был не просто прыжок. Это было падение. И ты ждала, когда я тебя поймаю. Она поймала. Поймала губами, поцелуем, который не был ни нежным, ни ласковым. Это было завоевание, отметка, повторение того властного «нет», прозвучавшего внизу. Гермиона ответила с такой же яростью, впиваясь пальцами в дорогую ткань шубы, срывая её с плеч Беллатрикс. Им было тесно в этом огромном, холодном пространстве комнаты. Весь мир сузился до точки соприкосновения губ, рук, дыхания. Беллатрикс оторвалась, откинув голову. Её глаза в полумраке блестели, как у хищницы. — Покажи мне, — приказала она. — Покажи мне тот огонь, что сжёг лёд сегодня. Весь. До последней искры. И Гермиона, забыв про боль в коленях, про завтрашний день, про всё на свете, послушалась. Потому что это был единственный приказ, которому она хотела подчиняться. Единственный пожар, в котором она согласна была сгореть. Одежда падала на пол бесшумными грудами — дорогой кашемир, спортивный топ, лосины. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но тут же его сменило пекло прикосновений. Руки Беллатрикс были повелительными, требовательными, они не ласкали, а исследовали, заново открывая каждую мышцу, каждую впадину, каждый шрам — и физический, и тот, что остался от её же собственных слов на тренировках. Она прижала Гермиону к холодному стеклу панорамного окна. Снег и бездна были у неё за спиной, а перед ней — вся Беллатрикс, её темные волосы, сбегавшие по плечам, её рот, растянутый в оскале, который был и улыбкой, и усмешкой. — Смотри, — прошептала Беллатрикс, заставляя Гермиону обернуться к ночному пейзажу. — Весь этот мир внизу. Он думает, что видел сегодня твой триумф. Они аплодировали тебе. Но они не видели главного. Её губы прикоснулись к влажной коже между лопатками, а руки обхватили талию, властно и неотвратимо. Гермиона вскрикнула, но не от боли. От освобождения. От того, что наконец-то, наконец-то можно было не держать всё в себе. Не быть железной. Не быть идеальной. Можно было просто быть в этих безумных объятиях. Беллатрикс давала ей не утешение, а искупление. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый резкий вздох в ухо был платой за сегодняшний полет. За ту секунду невесомости над льдом, когда страх отступил, и осталась только чистая, дикая радость. Теперь эта радость превращалась в нечто иное — темное, головокружительное, всепоглощающее. Они рухнули на огромную кровать, и Беллатрикс оказалась сверху, заслоняя собой и огни долины, и отражение пламени в камине внизу. Её волосы падали на лицо Гермионы черным занавесом. — Моя, — прошипела она, и в этом слове было всё: и право собственности тренера, и ревность любовницы, и гордость создателя, видящего свое лучшее творение. — Моя невероятная девочка.    Гермиона ничего не ответила. Она лишь вцепилась в нее, втягивая в поцелуй, отвечая тем же — таким же яростным, таким же безоговорочным «твоя». В этом не было нежности. Не было обещаний. Была только правда — острая, как лезвие конька, и жгучая, как огонь в камине. Правда о том, что они сожгут друг друга дотла, а утром Андромеда будет собирать пепел, чтобы слепить из него новую победу.   А внизу Нарцисса допила воду, поставила бокал на стол и бросила взгляд на лестницу. — Я пойду спать, — сказала она Андромеде, которая все еще сидела, уставившись в огонь. — И тебе советую. Завтра будет долгий день. Им — на льду. А нам — с последствиями их ночи.   Наверху, за толстой дверью, было слышно лишь приглушенное биение двух сердец, слившихся в один безумный, всепоглощающий ритм. Ритуал был завершен. Пламя, зажженное на льду, теперь пылало здесь, в горной тишине, освещая лишь их двоих. И этого было более чем достаточно. *** Кашемир. В огромной гостиной шале царил полумрак, разбавляемый лишь золотистым свечением от камина и нескольких напольных ламп. Снаружи, за панорамными окнами, выла горная метель, но внутри было тепло, пахло дорогим деревом, терпким вином и едва уловимым ароматом ванили — духами Астории. Нарцисса и Андромеда, пожелав всем спокойной ночи, удалились в свои комнаты — одной нужно было выспаться перед «парадом лицемерия» в VIP-ложе, другой — подготовить утренний медицинский чек-ап. Джинни Уизли буквально ввалилась в эту тишину, как ходячее стихийное бедствие. Она сбросила мокрый от снега пуховик прямо на пол в прихожей, не заботясь о том, куда он приземлится. Её рыжие волосы, обычно сияющие огнем, сейчас спутались и потемнели от влажности, а под глазами залегли тени — следы восемнадцатичасового дня на ногах. Астория Гринграсс сидела в углу огромного дивана, поджав ноги и укутавшись в объемный плед из светло-серого кашемира. В одной руке у неё была электронная книга, в другой — бокал красного вина. При виде Джинни она отложила читалку, и в её прохладных светлых глазах мелькнуло нечто бесконечно теплое, доступное только одной рыжеволосой девушке в этом мире. — Ты выглядишь так, будто подралась с медведем, — мягко заметила Астория. — Хуже, — выдохнула Джинни, проходя в гостиную и с остервенением срывая с шеи ленту аккредитации. Пластиковый бейдж «PRESS / G. WEASLEY» полетел на кофейный столик, со звоном ударившись о стеклянную поверхность. — Я дралась с Ритой Скитер. И с целым батальоном фотографов, которые пытались снять, как Гермиона садится в машину. Джинни рухнула на диван рядом с Асторией, но не расслабилась. Её тело всё еще гудело от напряжения, мышцы были натянуты, как струны. Адреналин, который гнал её весь день — от утренней тренировки до ночной микст-зоны — теперь, не находя выхода, превращался в раздражительную трясучку. — Они стервятники, Тори, — голос Джинни сорвался на хрип. Она потерла лицо ладонями. — Ты бы видела их глаза. Им плевать на то, что Гермиона сегодня сотворила историю. Им плевать на её технику, на то, как она выстрадала этот прокат. Им нужно только знать, спит ли она с тренером и правда ли, что у неё стрессовый перелом, который она скрывает. Я чуть не разбила диктофон одному парню из таблоида, когда он спросил, не принимает ли она стимуляторы. Астория ничего не ответила. Она просто подвинулась, освобождая место, и потянула Джинни к себе. — Иди сюда. Джинни сначала сопротивлялась, её плечи были жесткими, но стоило ей коснуться мягкого кашемирового свитера Астории, как что-то внутри надломилось. Она выдохнула, длинно и тяжело, и опустила голову на плечо своей девушки. — Я устала, — призналась она тихо, и в этих двух словах было больше правды, чем во всех статьях, написанных ею за неделю. — Я так боюсь за неё, Тори. Я видела лицо Гермионы после проката. Она держится на чистой воле. А мне приходится улыбаться в камеры и говорить: «Да, мисс Грейнджер в отличной форме, это просто усталость». Я чувствую себя лгуньей. Астория медленно перебирала рыжие пряди, распутывая узлы аккуратными, методичными движениями. Её пальцы были прохладными, и этот контраст с горящей кожей Джинни действовал отрезвляюще. — Ты не лгунья, Джиневра, — спокойно произнесла Астория. В её голосе звучала та уверенность, которой так не хватало сейчас Джинни. — Ты — щит. Гермиона борется на льду, а ты борешься за бортиком, в информационном поле. Ты создаешь для неё пространство, где она может дышать, отгоняя этих шакалов. Это не ложь. Это защита. Джинни закрыла глаза, вдыхая запах Астории. Это был запах покоя. Запах мира, где нет оценок судей, нет дедлайнов, нет горящих глаз Беллатрикс Блэк. — Твои ноги, — вдруг сказала Астория, переводя взгляд вниз. Джинни поморщилась. — Не напоминай. Эти ботильоны — орудие пыток инквизиции. Я не чувствую пальцев с семи вечера. Астория молча отставила свой бокал. Она аккуратно приподняла ноги Джинни и положила их себе на колени, прямо поверх дорогого пледа. — Тори, не надо, у меня грязные… — Тш-ш, — Астория ловко расстегнула молнию на левом ботинке. — Молчи, мой маленький воин. Война окончена. По крайней мере, на сегодня. Когда Астория стянула обувь и начала разминать ступню Джинни через плотный носок, у Джинни вырвался стон — смесь боли и невероятного облегчения. — Ты святая, — пробормотала она, чувствуя, как кровь наконец-то начинает нормально циркулировать. — Почему ты вообще со мной? Ты могла бы сейчас спать в шелковой пижаме, а вместо этого возишься с уставшей, злой студенткой-практиканткой. Астория усмехнулась, не поднимая глаз от своего занятия. Её пальцы нащупали особенно напряженную точку на своде стопы и с силой нажали. — Потому что ты живая, Джинни. В моем мире всё слишком… регламентировано. Всё прописано наперед. Приемы, улыбки, вежливые разговоры ни о чем. А ты — как лесной пожар. Ты горишь тем, что делаешь. Ты готова перегрызть глотку за друзей. Я смотрела на тебя сегодня в пресс-центре. Ты стояла там, маленькая, растрепанная, с этим дурацким микрофоном, и отчитывала журналиста из «Таймс», который в два раза старше тебя. И ты была самой красивой женщиной в том зале. Джинни почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она приподнялась на локтях и посмотрела на Асторию. Та сидела с идеально прямой спиной, с безупречным маникюром, в окружении кашемира и роскоши, и говорила эти вещи так просто, будто констатировала факт погоды. — Я люблю тебя, — выдохнула Джинни. — Я знаю, что я сейчас не в форме для романтики, но я правда… Астория наклонилась вперед, прерывая её поток слов поцелуем — нежным, но уверенным. Её губы были со вкусом вина. — Замолчи, Уизли. Просто помолчи и дай мне позаботиться о тебе. Джинни послушно откинулась обратно на подушки. Огонь в камине потрескивал, заглушая вой ветра. Руки Астории продолжали творить магию, снимая напряжение слой за слоем. Здесь, в этом коконе из света и тепла, безумный мир большого спорта перестал существовать. Остались только двое: одна — полная огня и адреналина, который медленно угасал, и другая — мягкая, как кашемир, и надежная, как скала, принимающая этот огонь на себя. — Тори? — уже засыпая, пробормотала Джинни. — Мм? — А давай после произвольной… Тот ресторан в долине. Закажем самое дорогое вино. Я угощаю. С гонорара за статью. — Договорились, — улыбнулась Астория, накрывая её пледом. — А теперь спи. Завтра твоей подруге снова понадобится её щит. Джинни не ответила. Она уже спала, крепко сжимая во сне край свитера Астории, словно это был единственный якорь в бушующем океане.