Ледяная симфония / Symphony of Ice

Следующее утро оказалось не таким приятным - тянущая неприятная боль в колене острой иголкой впилась в сознание, когда Гермиона выполняла базовую разминку перед выходом на лед. Беллатрикс уже была там, молчаливым фантомом создавая идеальные фигуры на льду.    - Грейнджер, смотрю, ты научилась приходить вовремя. Влияние Куршевеля?    - Доброе утро, Беллатрикс, - отозвалась девушка, разминая колени. Боль утихала, превращаясь в фоновый шум, к которому любой профессиональный спортсмен привыкает годами. И она была не исключением, хотя, конечно, раньше это случалось реже.    Гермиона оттолкнулась левой ногой. Скольжение было гладким, лед — идеальным. Она сделала круг, чувствуя, как ветер обдувает лицо, и успокоилась. Колено молчало.   — Грейнджер, не спи! — голос Беллатрикс хлестнул по ушам.   - А если я скажу, что соскучилась? – тихий шепот, когда траектория выполняемого элемента лежала слишком близко к Блэк.    Беллатрикс даже бровью не повела, лишь скользнула взглядом по её лицу — холодным, оценивающим, но в глубине темных зрачков на долю секунды вспыхнул опасный огонь. Она резко затормозила, обдав коньки Гермионы снежной крошкой.   — Соскучилась? — переспросила она с ледяной усмешкой, в которой не было ни капли тепла, только вызов. — Тогда докажи мне это ногами, а не языком, Грейнджер. Разминка окончена. Я хочу видеть каскад. Тройной лутц — тройной риттбергер.   У Гермионы внутри всё похолодело. Риттбергер вторым прыжком. Самый коварный, самый требовательный к коленям элемент. Он требовал не просто инерции, а мгновенного, взрывного толчка с той же ноги, на которую только что пришелся чудовищный вес приземления.   — Прямо сейчас? — голос Гермионы дрогнул, но она тут же попыталась замаскировать это кашлем. — Может, начнем с тулупа?   — Нет. Ты претендуешь на золото Турина или на приз зрительских симпатий за красивые глаза? — Беллатрикс отъехала к бортику, скрестив руки на груди. — Лутц-риттбергер. Чисто. И не смей терять ритм.   Гермиона кивнула, чувствуя, как пульс бьет в виски. «Ты сможешь. Просто контролируй мышцы. Это просто механика. Не думай о боли».   Она поехала на исходную. Разгон. Длинная дуга назад-наружу. Гермиона чувствовала себя натянутой струной. Ветер свистел в ушах, заглушая страх.   Толчок. В момент удара зубцом правого конька о лед — основного толчка для лутца — колено отозвалось тупой, тяжелой вспышкой, словно кто-то ударил молотком по суставу. Гермиона стиснула зубы, взлетела. Высота была хорошей, крутка плотной.   Лезвие правого конька врезалось в лед. Весь вес её тела, умноженный на инерцию падения, обрушился на колено. Чтобы сделать риттбергер, нужно было не просто устоять. Нужно было мгновенно использовать инерцию: глубоко подсесть на этой же правой ноге и выстрелить вверх, как пружина. Без касания льда второй ногой.   Гермиона попыталась. Она честно попыталась уйти в глубокий присед для толчка. Но в той точке, где мышцы должны были спружинить, колено просто «выключилось». Острая, ослепляющая боль пронзила ногу, словно раскаленный нож провернули внутри чашечки.   И Беллатрикс это увидела, моментально останавливая девушку жестким окриком.    — Что. Это. Было?   Голос Беллатрикс звучал тихо, но он заполнил собой всё пространство.   - Колено. Правое. Я не могу толкнуться, не говоря уж о чем-то большем, - сквозь сжатые зубы выдыхает Гермиона, когда Беллатрикс оказывается рядом. Глаза Блэк сузились. Она видела не просто ошибку. Она видела механику. Риттбергер не срывают так. Его недокручивают, с него падают на выезде. Но когда возникают проблемы с толчком, значит что-то не работает так, как должно.    - Когда впервые..?  - До выхода на лед… но потом отпустило. Возможно, спазм мышцы из-за недостаточного прогрева.. – Гермиона инстинктивно хватается за протянутую Беллатрикс руку и позволяет вывести себя за пределы льда.    - Что ты творишь, девочка? – негромко, но с такими эмоциями в голосе, что Гермиона сжимается.    — Я думала, что это пройдет! Я не хотела пропускать тренировки перед Гран-при!   — Ты вышла на лед с травмой, — это был не вопрос. Это была констатация факта, произнесенная тоном, от которого хотелось провалиться под землю. — Ты пила обезболивающие?   - Нет, Беллатрикс.    Беллатрикс выдохнула, и этот звук был чем-то средним между рычанием и облегчением. Она не отпустила руку Гермионы, даже когда они покинули зону льда и перешли на резиновое покрытие. Наоборот, её пальцы переплелись с пальцами девушки, создавая ощущение надежного якоря.   — В раздевалку. Живо, — скомандовала она, но тон был лишен той ледяной жесткости, что звучала на катке. Теперь в нем слышалась сухая, деловитая забота.   В теплой, пахнущей деревом и лавандой тренерской комнате Беллатрикс усадила Гермиону на мягкую кушетку. Сама она не осталась стоять, возвышаясь над ученицей, как делала обычно, а опустилась на колени прямо перед ней. Это простое движение сбило с Гермионы всю спесь и остатки бравады.   — Беллатрикс, я сама могу развязать...   — Тш-ш, — Блэк отмахнулась от её слов, как от назойливой мухи.   Ловкие, сильные пальцы быстро ослабили шнуровку на правом ботинке. Беллатрикс сняла конек, отставила его в сторону и принялась аккуратно стягивать плотный шерстяной носок, а затем пришлось подождать, пока Грейнджер избавится от мешающей части одежды.   «Мм.. тот французский комплект сейчас на ней…» - краем сознания отметила Блэк, проходясь взглядом по стройным ногам.    Её ладони были теплыми, контрастируя с прохладной кожей Гермионы.   — Отека нет, — констатировала Беллатрикс, внимательно осматривая сустав. Она провела подушечками пальцев вокруг коленной чашечки, слегка надавливая. — Здесь больно?   — Нет... только тянет, — тихо ответила Гермиона, наблюдая за тем, как темные кудри Беллатрикс касаются её бедра.   — А здесь? — Блэк сместила руки чуть выше, впиваясь пальцами в квадрицепс.   Гермиона судорожно вздохнула и откинула голову назад, упираясь затылком в стену. — Да. Вот здесь.   — Мышца каменная, — проворчала Беллатрикс, но в её голосе уже не было злости. — Ты забила переднюю поверхность бедра, Грейнджер. Спазм тянет связку, поэтому колено «выключается». Это не сустав, это перенапряжение.   Она подняла взгляд. Темные глаза смотрели прямо в душу, и в их глубине плескалось что-то очень личное, скрытое от посторонних глаз.   — Почему ты не сказала мне сразу? — спросила она почти шепотом. — Ты же знаешь, я чувствую каждое твое движение. Ты думала, я не замечу, что ты бережешь ногу?   — Я боялась, что ты снимешь меня с программы, — призналась Гермиона, чувствуя себя маленькой девочкой. — Что ты разочаруешься.   Беллатрикс хмыкнула и вернулась к ноге. Она нанесла на ладони немного разогревающего масла, которое всегда стояло на столике рядом, и начала массировать бедро. Её движения были уверенными, глубокими, причиняющими ту сладкую боль, которая предвещает расслабление.   — Глупая, — мягко произнесла Беллатрикс, с силой прорабатывая зажатый узел мышц. — Я разочаруюсь, только если ты сломаешь себя ради глупого геройства. Мне нужна ты. Целая. Способная ходить и... — она на секунду замолчала, её большие пальцы надавили на особенно болезненную точку, заставляя Гермиону выдохнуть, — ...и делать всё остальное.   Гермиона прикусила губу, чувствуя, как тепло от рук Беллы расходится по ноге, снимая спазм. Это было интимнее, чем любой поцелуй. Беллатрикс знала её тело лучше, чем она сама. Знала, где нажать, чтобы причинить боль, и как погладить, чтобы эту боль унять.   — Прости, — прошептала Гермиона.   Беллатрикс подняла голову, не прекращая массаж. На её губах играла легкая, почти невидимая улыбка.   — В качестве извинения ты пропустишь лед сегодня вечером.   — Белла! — Никаких возражений. Ты, это утро и горячая ванна и... — она скользнула ладонью чуть выше, по внутренней стороне бедра, отчего у Гермионы перехватило дыхание, — ...и продолжение терапии. Я должна убедиться, что все мышцы расслаблены. Абсолютно все.   Она наклонилась и оставила короткий, но собственнический поцелуй на коленке Гермионы, прямо там, где минуту назад пульсировала боль.   — А теперь сиди смирно. Я еще не закончила с этим узлом. И если ты еще раз выйдешь на лед, чувствуя боль, и промолчишь... я накажу тебя по-настоящему, Грейнджер. И тебе это не понравится.   Гермиона смотрела на женщину, которая сейчас с такой преданностью заботилась о её ногах, и понимала, что соврала бы снова, только чтобы почувствовать эту тяжелую, обволакивающую заботу.   — Поняла, тренер, — выдохнула она, закрывая глаза и полностью отдаваясь ощущениям сильных рук на своем теле.   Беллатрикс хмыкнула, чувствуя, как под её пальцами, несмотря на боль, тело Гермионы начинает расслабляться, словно воск под пламенем свечи. Она надавила большим пальцем чуть сильнее, безжалостно ввинчиваясь в спазмированный участок квадрицепса.   — А-ах!.. Белла, это слишком... — простонала Гермиона, пытаясь отстраниться, но железная хватка на лодыжке не позволила ей сдвинуться ни на миллиметр.   — Слишком что? Слишком больно? — ядовито переспросила Беллатрикс, склоняясь ниже, так что её дыхание обожгло открытую кожу над коленом. — А убивать сустав на приземлении тебе было не «слишком»? Терпи, Грейнджер. Это цена за твой идиотский героизм.   Она продолжила массировать ногу длинными, выжимающими движениями — от колена вверх, к самому бедру. Движения были профессиональными, но в них сквозило откровенное собственничество.   — Знаешь, меня всегда поражало это парадоксальное сочетание в тебе, — протянула Блэк ленивым, бархатным голосом, который, однако, резал не хуже скальпеля. — Блестящий интеллект, способный просчитать траекторию прыжка до миллиметра, и абсолютная, непроходимая тупость, когда дело касается самосохранения. У тебя инстинкты лемминга, милая.   — Я просто хотела...   — «Хотела», — передразнила Беллатрикс, резко сжав мышцу так, что у Гермионы перехватило дыхание. — Ты хотела впечатлить меня? Поздравляю. Я впечатлена тем, насколько каменными могут стать твои ноги за одно утро. Ты просто мечта костоправа.   Гермиона зажмурилась. Боль от жесткого массажа смешивалась с острым, стыдным удовольствием от того, как уверенно Беллатрикс распоряжалась её телом. Блэк чувствовала эту реакцию — легкую дрожь, сбивчивое дыхание — и её губы искривились в довольной усмешке.   — Расслабься, — приказала она, шлепнув ладонью по напряженному бедру. — Не сопротивляйся мне. Никогда не сопротивляйся мне, Грейнджер, особенно когда я пытаюсь исправить то, что ты натворила.   Она сменила тактику. Жесткие нажатия сменились более мягкими, разглаживающими круговыми движениями. Её пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, опасно высоко, почти касаясь края белья, и Гермиона невольно выгнулась навстречу.   — О, так вот где у нас чувствительность сохранилась? — фыркнула Беллатрикс, заметив это движение. В её глазах плясали черти. — Значит, нервные окончания живы. Это радует. А то я уж боялась, что твой мозг атрофировался вместе с чувством самосохранения.   Она наклонилась и, глядя Гермионе прямо в глаза, провела ногтями по чувствительной коже внутренней стороны бедра — от колена вверх, оставляя едва заметные белые дорожки, которые тут же наливались розовым.   — Как нога?   Гермиона моргнула, с трудом возвращаясь в реальность из того тумана, в который её загнали руки и голос тренера. Она пошевелила ногой. Тянущая боль исчезла, сменившись приятным теплом и легкостью.   — Лучше, — выдохнула она, чувствуя, как горят щеки. — Намного лучше. Спасибо.   — Не благодари меня раньше времени, — Беллатрикс выпрямилась, вытирая остатки масла с рук полотенцем. В её позе снова появилась та царственная надменность, которую она носила как броню. — Твое наказание только начинается.   Она бросила полотенце на скамью и смерила Гермиону взглядом с головы до ног.   — Одевайся. Я везу тебя домой. И если ты думаешь, что домашний режим означает валяние на диване с книжкой, ты ошибаешься. Ты будешь лежать, Грейнджер. Но скучать я тебе точно не дам. У меня накопилось много... педагогических идей о том, как научить тебя слушать свое тело. И меня.   - А как же университет? Курсовой проект…. Я не могу просто прогулять без причины!   — У тебя есть причина. Твоя собственная глупость.   Беллатрикс подошла к двери, взялась за ручку, но обернулась через плечо, сверкнув хищной улыбкой:   — Шевелись. Я не люблю ждать. Или тебе нужна помощь еще и со штанами? Хотя, зная твою сегодняшнюю беспомощность, это может затянуться.   Попытка Гермионы сбежать под защиту сводов своей альма-матер провалилась, столкнувшись с ровным игнорированием от Беллатрикс.    Она натянула джинсы, шипя сквозь зубы, когда жесткая ткань задевала колено. Беллатрикс наблюдала за этим процессом, прислонившись плечом к дверному косяку, и в её позе было столько же сочувствия, сколько у статуи в британском музее.   — Больно смотреть, — прокомментировала она, когда Гермиона наконец справилась с молнией. — Ты напоминаешь мне подбитого воробья.   Блэк подошла, бесцеремонно выхватила из рук девушки тяжелую спортивную сумку и закинула её себе на плечо.   — Идем. И не вздумай хромать так явно, на нас могут смотреть. Опирайся на меня.   Это звучало как приказ, а не предложение помощи. Беллатрикс подставила локоть, и Гермиона, подавив вздох, ухватилась за него. Рука под тонкой тканью пальто была твердой, как сталь.   Они вышли на парковку, где утренний воздух ударил в лицо свежестью, смешанной с запахом выхлопных газов. Черный, хищный «Ягуар» Беллатрикс стоял чуть в стороне, сияя полированными боками.   — Белла, пожалуйста, — предприняла последнюю попытку Гермиона, когда её усадили на пассажирское сиденье, и дверь с глухим, дорогим звуком захлопнулась. — Я могу просто посидеть на лекции. Я не буду ходить. Меня кто-нибудь встретит...   Беллатрикс обошла машину, села за руль и, прежде чем завести двигатель, повернулась к ней. Салон наполнился запахом её парфюма и кожи.   — Грейнджер, — её голос сочился ядом. — Ты правда думаешь, что я доверю твое восстановление каким-то студентам, которые не отличат мениск от медузы? Или ты думаешь, что я позволю тебе сидеть три часа на жесткой деревянной скамье, пережав сосуды?   Двигатель зарычал, и машина плавно, но мощно сорвалась с места.   — Но проект... — слабо возразила Гермиона, вжимаясь в кресло, когда Беллатрикс резко перестроилась в левый ряд, подрезав такси.   — К черту твой проект, — отрезала Блэк. — Твой главный проект сейчас — это твое тело, которое ты умудрилась саботировать. И я, как главный инвестор этого проекта, объявляю чрезвычайное положение.   Она вела машину агрессивно, уверенно, одной рукой небрежно придерживая руль, а второй... Вторая рука вдруг опустилась на левое, здоровое колено Гермионы и скользнула выше, сжимая бедро. Это было властно, собственнически.   — Ты моя фигуристка, Грейнджер, — тихо добавила она, не отрывая взгляда от дороги, но пальцы на ноге Гермионы сжались чуть сильнее. — И если ты сломаешься до того, как я разрешу, я буду очень зла. А ты знаешь, какая я, когда злюсь.   Гермиона посмотрела на профиль женщины — острый, красивый, пугающий. Рука на бедре дарила странное, иррациональное чувство защищенности, перекрывающее страх перед пропущенными занятиями.   — Знаю, — выдохнула она.   — Вот и умница. — Беллатрикс усмехнулась, бросив на неё быстрый, горящий взгляд. — Мы едем ко мне. Там есть лед, есть мази и, к твоему сожалению, нет учебников. Зато там есть я. И поверь, я найду, чем занять твой беспокойный ум, пока твое колено приходит в себя.   — Звучит как угроза.   — Это обещание, милая.   Лифт поднял их прямо в пентхаус, минуя необходимость встречаться с консьержем или соседями. Двери бесшумно разъехались. Удивительно, но здесь девушка чувствовала себя комфортно.    — Лечь. Ногу — на возвышение.   Гермиона послушно опустилась на диван, морщась от прострела в колене.   — Белла, мне нужно хотя бы написать... — начала она, потянувшись к карману куртки за телефоном.   Реакция Блэк была молниеносной. Она перехватила запястье Гермионы, ловким движением выудила смартфон из её пальцев и, не глядя на экран, отбросила его на дальнее кресло. Гаджет мягко приземлился на подушку.   — Эй!   — Цифровой детокс, — безапелляционно заявила Беллатрикс, нависая над ней. — Ты наказана, забыла? Никакой связи с внешним миром. Сегодня твой мир — это я. И поверь, я куда требовательнее, чем твой Хантер.    Она опустилась на корточки, стягивая с Гермионы ботинки. Движения были резкими, но когда дело дошло до больной ноги, руки снова стали обманчиво нежными.   — Джинсы, — скомандовала она, поднимая взгляд. — Снимай.   — Что? Беллатрикс, я не буду лежать тут в трусах! Здесь холодно!   — Грейнджер, — Беллатрикс закатила глаза. — Ты в моей квартире, в одном из самых дорогих районов Лондона. Здесь климат-контроль работает лучше, чем твое чувство самосохранения. Снимай штаны. Мне нужен доступ к колену, а не борьба с тканью.   Когда джинсы полетели на пол, Беллатрикс удовлетворенно хмыкнула, скользнув взглядом по стройным ногам.   — Лаконичное черное кружево. Растешь, Грейнджер. Я почти горжусь.   Она встала и исчезла в направлении кухни, вернувшись через минуту с пакетом льда, завернутым в шелковое полотенце, и бокалом чего-то янтарного.   — Виски? В десять утра? — скептически спросила Гермиона, пока Беллатрикс устраивала её ногу на подушке и прикладывала лед к колену.   — Это мне. За вредность. Тебе — вода и противовоспалительное, — она поставила на столик стакан и блистер с таблетками. — Пей.   Беллатрикс села в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и сделала глоток, наблюдая за девушкой поверх края бокала. В её взгляде была смесь хищного интереса и странного, глубинного удовлетворения от того, что Гермиона сейчас здесь, полностью в её власти, лишенная возможности сбежать в свои книги и правила.   — Знаешь, в чем твоя проблема? — вдруг спросила она, и голос стал низким, обволакивающим.   — В том, что я не умею делать риттбергер?   — Нет. Риттбергер ты делать умеешь. Твоя проблема в том, что ты думаешь, будто твое тело — это машина, которую можно гонять без техосмотра. А когда оно ломается, ты злишься на него.   Беллатрикс подалась вперед, поставив бокал на пол. Она протянула руку и провела холодными от стакана пальцами по здоровой лодыжке Гермионы, медленно поднимаясь выше.   — Ты должна любить свой инструмент, Грейнджер. Ты должна чувствовать каждый сигнал. Боль — это не враг. Это твое тело кричит тебе: «Дура, остановись!». А ты затыкаешь ему рот амбициями.   Пальцы Беллатрикс добрались до колена здоровой ноги и сжали его — не больно, но ощутимо, фиксируя внимание.   — Сегодня мы будем учиться слушать, — промурлыкала она. — Я буду делать с тобой... разные вещи. А ты будешь говорить мне, что ты чувствуешь. И если ты соврешь или попытаешься скрыть дискомфорт...   Она выдержала паузу, наслаждаясь тем, как расширились зрачки Гермионы.   — ...я найду способ заставить тебя быть честной. И университет покажется тебе самым безопасным местом на земле, куда тебе очень захочется вернуться. Но будет поздно.   — Ты маньячка, — выдохнула Гермиона, но не отстранилась. Наоборот, по телу пробежала предательская дрожь предвкушения.   — Я твой тренер, — поправила Беллатрикс с самодовольной ухмылкой. — А теперь лежи и мерзни. Лед держать двадцать минут. Я пока выберу нам фильм. Что-нибудь кровавое, чтобы соответствовать твоему колену. Или мелодраму, чтобы соответствовать твоему нытью.   Она потянулась за пультом, но другую руку так и не убрала с ноги Гермионы, продолжая лениво оглаживать кожу большим пальцем, присваивая, контролируя, успокаивая.   ***   Утро Джинни началось не с будильника, а с вибрации телефона, скользящего по тумбочке. На экране высветилось сообщение от Астории, короткое и безапелляционное, в её лучшем стиле:   «Я отказываюсь признавать существование этого мира без твоего кофе. И без тебя. Но приоритеты ты поняла. Код от двери тот же. Спасай.»   Джинни усмехнулась, откидывая одеяло. Прошел всего день, как они вернулись из Куршевеля, где провели почти неделю в белоснежной сказке, и лондонская серость за окном действительно казалась преступлением против эстетики.   Через сорок минут она уже бесшумно открывала дверь квартиры Астории в Кенсингтоне. Здесь пахло дорогим интерьерным парфюмом и немного — тоской по альпийскому воздуху.   Астория нашлась на кухне. Она сидела на высоком стуле, закутавшись в пушистый плед так, что торчал только нос и растрепанная светлая макушка. Перед ней стояла пустая кружка, на которую она смотрела с трагическим выражением лица.   — Служба спасения прибыла, — тихо объявила Джинни, ставя на стол бумажный пакет из любимой пекарни Астории.   Гринграсс подняла голову. В её голубых глазах еще плескался сон, но при виде Уизли они заметно потеплели.   — Ты мой герой, — пробормотала она, выпутывая одну руку из кокона пледа, чтобы потянуть Джинни к себе. — Я честно пыталась включить кофемашину, но она посмотрела на меня слишком сложно.   Джинни рассмеялась, наклоняясь и целуя её в висок, вдыхая родной запах.   — Просто признай, что ты соскучилась, Гринграсс. Мы не виделись целых двенадцать часов.   — Вечность, — серьезно кивнула Астория, уткнувшись лбом в живот Джинни, пока та хозяйничала у кофемашины. — В горах мы были вместе двадцать четыре на семь. А тут... эта тишина в квартире кажется неправильной.   Джинни ловко заправила капсулу, и кухня наполнилась спасительным жужжанием и ароматом арабики. Она чувствовала то же самое. Возвращение в реальность после недели в Куршевеле, где были они, снег, глинтвейн и бесконечные разговоры у камина по ночам, далось тяжело. Контраст между ярким солнцем Альп и лондонским «климатом» бил по нервам.   — Вот, — Джинни поставила перед ней дымящуюся чашку и сама забралась на соседний стул, придвигаясь вплотную. — Твой эликсир жизни.   Астория сделала первый глоток, блаженно прикрыв глаза, и сразу же расслабилась, словно кто-то вынул стержень напряжения из её спины.   — Знаешь, — задумчиво произнесла она, глядя, как пар поднимается от чашки. — Обычно, когда я возвращаюсь из поездок, у меня начинается депрессия. Я ненавижу возвращаться в пустую квартиру, к обязательствам, к учебе... Но сегодня утром, когда я проснулась и поняла, что ты в этом же городе, что я могу просто написать тебе... стало легче.   Джинни взяла её свободную руку, переплетая их пальцы. Кожа Астории была прохладной, и Джинни привычно начала согревать её своей ладонью.   — Я тоже скучаю по шале, — призналась она. — Но Куршевель — это сказка. А это... — она обвела взглядом кухню, — это наша реальность. И мне нравится, что в этой реальности я могу варить тебе кофе по утрам.     *** Вечер опустился на Лондон тяжелым серым одеялом, но в пентхаусе Беллатрикс время текло по своим законам. День, начавшийся с ледяных компрессов и принудительного отдыха, к семи часам вечера совершил резкий поворот.   Гермиона, успевшая расслабиться и даже поверить в то, что сегодня ей позволено просто существовать, вздрогнула, когда на её колени упал спортивный комплект.   — Подъем, Грейнджер. Каникулы закончились.   Гермиона подняла голову от книги, которая осталась здесь еще с прихода Нарциссы с материалами. Хоть так, ведь телефон ей так и не вернули. Беллатрикс стояла перед ней, уже переодетая в строгий черный тренировочный костюм, стягивающий её фигуру как вторая кожа. Волосы были убраны в тугой высокий хвост, открывающий хищный профиль.   — Ты шутишь? — Гермиона указала на свое колено, все еще перевязанное эластичным бинтом. — Ты сама сказала: я не могу на лед.   — Я сказала «лед», — холодно поправила Беллатрикс, застегивая молнию на олимпийке до самого подбородка. — Но я не говорила, что ты можешь превращаться в желе. Твое колено повреждено, но твой кор, спина и руки в полном порядке. А в фигурном катании, если ты забыла, мы катаемся всем телом. Собирайся. Мы едем в Северный зал.   Гермиона сглотнула. Северный зал. Там не было лоска современных фитнес-центров, зато был идеальный паркет, зеркала в пол и температура, которая всегда держалась на пару градусов ниже комфортной. «Место, где ковалась сталь» - как называли его теперь журналисты.   — ОФП? — обреченно спросила Гермиона.   — ОФП, — подтвердила Беллатрикс с жестокой улыбкой. — Ты будешь качать пресс, пока не начнешь молить о пощаде. А потом еще столько же.   Дорога заняла сорок минут. «Ягуар» прорезал ночной город, унося их прочь от огней центра в индустриальную тишину севера.   Северный зал встретил их гулким эхом и запахом старого дерева и канифоли. Беллатрикс включила свет — ряды люминесцентных ламп вспыхнули, освещая огромное пустое пространство. Здесь было холодно.   — Коврик, — скомандовала Блэк, указывая в центр зала. — И не вздумай жалеть себя. Увижу, что ты бережешься там, где это не нужно и мы останемся здесь до утра.   Гермиона постелила коврик, стараясь не нагружать больную ногу, и легла на спину. Беллатрикс медленно обходила её по кругу, как акула, проверяя положение тела.   — Подъем корпуса. Ноги согнуты под углом, больное колено не напрягать. Руки за голову. Пошла.   Гермиона начала упражнение. Раз. Два. Три. В тишине зала было слышно только её дыхание и размеренные шаги Беллатрикс.   — Медленнее, — голос тренера хлестнул был жестким. — Ты не на пожаре. Я хочу видеть работу мышц, а не инерцию. В верхней точке задержка.   На пятидесятом повторении мышцы живота начали гореть. На восьмидесятом — дрожать. Беллатрикс остановилась прямо над ней, глядя сверху вниз бесстрастным взглядом.   — Не останавливайся.   — Беллатрикс... — выдохнула Гермиона сквозь сжатые зубы.   — Я не слышу счета. Девяносто.   Блэк опустилась на колени рядом с ней. Она положила ладонь на живот Гермионы — прямо на солнечное сплетение, жестко надавливая, проверяя напряжение пресса.   — Тверже, — прошипела она, наклоняясь к самому лицу девушки. — Твой центр тяжесть должен быть камнем. Когда ты прыгаешь, только это держит тебя в воздухе. Еще десять раз. Со мной.   Её рука не уходила, давила, контролировала, и это прикосновение было одновременно мукой и стимулом. Гермиона смотрела в темные глаза Беллатрикс, в которых сейчас не было ни капли той утренней мягкости, только фанатичный блеск перфекционизма, и заставляла свое тело работать.   — Сто, — выдохнула Гермиона, падая на коврик.   — Не расслабляться, — Беллатрикс тут же перевернула её на живот, аккуратно, но настойчиво. — Гиперэкстензия. Руки вперед. Поднимаем корпус и ноги. Только здоровую ногу. Больную просто держи на весу.   — Ты издеваешься, — простонала Гермиона, чувствуя, как пот стекает по вискам.   — Работай спиной, Грейнджер. Спина — это твои крылья.   — Вот так, — шептала Беллатрикс ей на ухо, пока Гермиона, сжав зубы, прогибалась, отрывая грудь от пола. — Терпи. Боль — это слабость, покидающая тело. Ты любишь, когда я жесткая? Ты любишь, когда я требую невозможного?   — Да... — вырвалось у Гермионы невольно, на грани стона и выдоха.   — Я знаю.   Час спустя Гермиона лежала на паркете, раскинув руки, мокрая насквозь, чувствуя каждую мышцу своего тела, кроме, по иронии судьбы, больного колена, которое Беллатрикс мастерски исключила из работы.   Беллатрикс сидела рядом на полу, абсолютно свежая, и протягивала ей бутылку с водой.   — Жива? — в голосе проскользнула едва уловимая нотка довольства.   — Едва, — прохрипела Гермиона, приподнимаясь на локтях и жадно припадая к воде.   — Хорошая тренировка, — Беллатрикс убрала прилипшую прядь со лба Гермионы. — Твое тело в тонусе. Голова проветрилась от глупостей про университет. Теперь можно ехать домой.   Она встала и протянула руку, чтобы помочь Гермионе подняться.   — Я сделаю тебе массаж, — вдруг сказала она просто, без всякого подтекста, пока вела Гермиону к выходу. — Чтобы завтра ты могла встать с кровати. Но не привыкай. Это разовая акция.   Гермиона, опираясь на её руку, слабо улыбнулась. Она знала, что это ложь. С Беллатрикс Блэк «разовые акции» всегда превращались в образ жизни. И, судя по гудящему от усталости, но послушному телу, ей этот образ жизни подходил идеально.   ***   За панорамными окнами пентхауса Лондон не плакал дождем — он превратился в ледяную скульптуру. Город сковал сухой, трескучий мороз, редкий для этих широт. Воздух снаружи, казалось, звенел от напряжения, а на стеклах, несмотря на двойные стеклопакеты и систему климат-контроля, начала проступать тончайшая, едва заметная алмазная вязь инея. Уличные фонари внизу горели тускло, словно задыхаясь в ледяной дымке.   Этот мертвенный холод снаружи делал жар камина и тяжелое тепло шкур почти наркотическим.   — Снимай все, — скомандовала Беллатрикс, бросая сумку в кресло. — Оставь только белье. И ложись на живот.   Гермиона не стала спорить. Усталость после Северного зала навалилась на плечи бетонной плитой. Мышцы гудели, требуя покоя. Она стянула пропитанную потом одежду, оставшись в том самом черном комплекте, и опустилась на мех. Он был прохладным, но жар от камина тут же окутал её кожу.   Она услышала, как звякнуло стекло — Беллатрикс открывала пузырек с маслом. Запахло чем-то пряным, восточным: сандалом, черным перцем и гвоздикой.   — Расслабься, Грейнджер. Ты напряжена, как струна, — голос Беллы прозвучал совсем близко, прямо над ухом.   Беллатрикс опустилась на шкуру рядом, а затем, ничуть не сомневаясь в своем праве, уселась верхом на бедра Гермионы — чуть ниже поясницы, чтобы не давить весом, но зафиксировать тело. Её руки, разогретые маслом, легли на плечи девушки.   Первое прикосновение заставило Гермиону судорожно выдохнуть. Пальцы Беллатрикс были сильными, безжалостными. Она не гладила — она проникала вглубь мышц, находя каждый спазм, каждый узел, завязавшийся после тренировки.   — Боже... — простонала Гермиона в мех, когда большие пальцы Беллы ввинтились в точку между лопатками.   — Терпи, — низко промурлыкала Блэк. — Ты загнала себя. Трапециевидные каменные. Ты что, пыталась нести на плечах весь мир вместе с учебниками?   Она двигалась уверенно, прорабатывая спину длинными, выжимающими движениями. Масло делало скольжение идеальным, а разогревающей эффект начинал действовать, разливаясь под кожей приятным пожаром. Гермиона чувствовала, как под этими властными руками её воля тает, стекает на шкуру вместе с усталостью.   Беллатрикс работала молча, сосредоточенно. В отсветах огня её лицо казалось ликом какой-то древней жрицы, совершающей ритуал. Она наклонилась ниже, наваливаясь весом своего тела на руки, чтобы промять поясницу. Её волосы щекотали голую спину Гермионы, создавая невыносимый контраст с жестким давлением ладоней.   Руки скользнули ниже, на ягодицы и бедра. Здесь движения стали чуть мягче, но все еще требовательными.   — Левая нога взяла на себя двойную нагрузку, пока ты берегла правую, — констатировала Беллатрикс, разминая заднюю поверхность бедра здоровой ноги. — Забита напрочь. Завтра ты бы не встала.   Гермиона повернула голову, лежа щекой на меху, и посмотрела на Беллу через плечо. Глаза женщины были полуприкрыты, она, казалось, читала мышцы пальцами, как шрифт Брайля.   — Спасибо, — прошептала Гермиона. Гордость и обиды остались где-то там, за дверью спортзала. Сейчас была только эта комната, треск поленьев и руки, которые возвращали её к жизни.   Беллатрикс перехватила её взгляд. Уголок её губ дрогнул в усмешке.   — Перевернись.   Она нависала над Гермионой, опираясь руками по обе стороны от её головы, создавая собой купол, защищающий от всего мира. В отсветах огня её кожа казалась бронзовой, а в черных глазах плясали опасные, голодные искры.   — Ты горишь, Грейнджер, — прошептала она, и её голос упал на октаву ниже, вибрируя где-то в грудной клетке Гермионы.   Гермиона действительно горела. Это был уже не жар после тренировки и не тепло от камина. Это был пожар, который Беллатрикс разожгла своими руками, проникая в каждую мышцу, касаясь каждого нерва. Масло на коже больше не казалось лечебным бальзамом — оно превратилось в проводник электричества. Каждое движение Беллы, каждое её дыхание ощущалось слишком остро, до боли, до сладкого спазма внизу живота.   — Это... из-за масла, — попыталась оправдаться Гермиона, но голос предательски сорвался на стон, когда Беллатрикс медленно провела скользкой ладонью от её солнечного сплетения вверх, к шее.   — Лгунья, — усмехнулась Блэк, но в этой усмешке не было злобы, только торжество хищника, загнавшего добычу.   Она сместила вес, опускаясь бедрами ниже, так, что Гермиона почувствовала жар её тела сквозь тонкую ткань белья. Контакт был интимным, властным. Беллатрикс буквально впечатывала её в мех, лишая воли к сопротивлению, да Гермиона и не хотела сопротивляться. В этой беспомощности, в этой полной отдаче себя в руки женщины, которая час назад безжалостно муштровала её в ледяном зале, было что-то опьяняющее.   Беллатрикс склонилась ниже. Её волосы упали темным занавесом, отрезая их от остальной комнаты. Теперь существовали только они двое.   — Посмотри на меня, — приказала она тихо.   Гермиона подняла взгляд, утопая в темноте её глаз. В них читалось неприкрытое желание — жесткое, собственническое. Беллатрикс не просто хотела её тело, она хотела владеть каждым вздохом, каждым ударом сердца.   Пальцы Блэк, блестящие от масла, скользнули по челюсти Гермионы, зарылись в волосы на затылке, чуть оттягивая их назад, открывая горло.   — Я чувствую, как бьется твой пульс, — прошептала Беллатрикс прямо в губы, почти касаясь их своими. — Быстро. Хаотично. Ты боишься?   — Нет, — выдохнула Гермиона, и это была правда. Страх сгорел в пламени возбуждения, которое пульсировало в венах, требуя выхода. — Я хочу...   — Чего ты хочешь? — Беллатрикс дразнила её, касаясь губами уголка рта, но не целуя по-настоящему. Её рука медленно, мучительно медленно скользнула вниз, по животу, к к краю белья, останавливаясь на грани.   Гермиона выгнулась навстречу этому прикосновению, забыв об усталости, о больной ноге, обо всем на свете.   — Тебя, — вырвалось у неё с отчаянием. — Белла, пожалуйста...   Это мольба стала спусковым крючком. Самообладание Беллатрикс треснуло, как лед на окнах. Она рывком прижалась губами к рту Гермионы — жадно, глубоко, со вкусом сандала и дикой страсти. Это был поцелуй-клеймо, поцелуй-буря.   Гермиона обхватила её за шею, притягивая ближе, вжимаясь в неё всем телом, чувствуя, как границы между ними стираются. Холодный Лондон за окном перестал существовать. Остался только этот безумный жар, треск поленьев в камине и сводящее с ума ощущение сильных рук на теле, которые теперь причиняли не боль, а ослепительное наслаждение.   — Ты моя, — прорычала Беллатрикс, разрывая поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, и её зрачки расширились, поглощая радужку. — Моя девочка.   Гермиона распахнула глаза, глядя на Беллатрикс затуманенным, пьяным взглядом. Внутри всё скручивалось в тугой узел предвкушения. Она подалась вперед, отрывая лопатки от меха, и сама нашла губы Беллатрикс, целуя её глубоко, влажно, передавая в этом поцелуе всю свою благодарность, всё свое возбуждение и то странное, болезненное обожание, которое она испытывала к этой невозможной женщине.   И в этот момент, глядя на неё снизу вверх, задыхаясь от возбуждения и нежности, Гермиона поняла, что готова пережить хоть тысячу ледяных залов и адских тренировок, лишь бы каждый вечер заканчивался так — в огне её рук   Резкий, визгливый рингтон разрезал густую, напоенную страстью тишину комнаты, словно скальпель хирурга. Звук доносился из кармана брошенной на кресло куртки Беллатрикс, и в этот момент он казался самым отвратительным звуком во всей вселенной.   Беллатрикс замерла. Её пальцы, которые уже почти пересекли запретную черту, остановились, впиваясь в нежную кожу бедра Гермионы до боли, до синяков.   — Сука... — выплюнула она сквозь стиснутые зубы, и в этом коротком слове было столько яда, что им можно было бы отравить половину Лондона.   Она не двигалась ещё секунду, нависая над Гермионой, тяжело дыша, и в её черных глазах, затуманенных похотью, вспыхнула ярость. Звонок не умолкал. Настойчивый. Требовательный. Официальный.   — Не отвечай... — простонала Гермиона, пытаясь удержать её, потянуть за шею обратно, в этот кокон жара и безумия. — Пожалуйста, пусть звонят...   Беллатрикс на мгновение зажмурилась, словно борясь с диким желанием швырнуть телефон прямо в пылающий камин. Но потом она резко открыла глаза. В них больше не было той тягучей нежности. Там снова был лед.   — Я не могу, — её голос прозвучал глухо, как удар молотка. — Это спецсигнал. Федерация. Люциус.   Она резко, почти грубо оторвала от себя руки Гермионы и рывком поднялась на ноги.   — Люциус, — выплюнула она это имя как ругательство. — Глава попечительского совета Федерации собственной персоной. В одиннадцать ночи.   Она резко, почти грубо оторвала от себя руки Гермионы и рывком поднялась на ноги. Магия была разрушена. Гермиона осталась лежать на шкуре, одинокая и оглушенная. Холод комнаты, который до этого сдерживало тело Беллатрикс, мгновенно набросился на неё, кусая влажную от масла и пота кожу. Ощущение было такое, словно её только что вышвырнули из горячей ванны в сугроб.   Беллатрикс нажала на «принять» и отошла к панорамному окну, где на стекле цвели мертвые морозные узоры. Теперь она стояла спиной к Гермионе — прямая, жесткая, снова превратившаяся в неприступную скалу.   — Малфой, — ледяным тоном произнесла она в трубку, глядя на замерзший город. — Я надеюсь, у тебя есть чертовски веская причина прерывать меня сейчас. Иначе я тебя уничтожу.   Гермиона подтянула колени к груди, обхватывая себя руками и пытаясь унять дрожь — не столько от холода, сколько от резкого падения с вершин блаженства в реальность. Она слушала, как меняется голос Беллатрикс.   — Что значит «экстренное заседание комитета»? — рявкнула Блэк, и её пальцы сжались в кулак. — Люциус, ты идиот? Квоты утверждены полгода назад! Грейнджер идет по списку А!   Она нервно прошлась вдоль окна, её каблуки стучали по паркету, как молоток судьи.   — Мне плевать, что там придумали спонсоры, — шипела она, и Гермиона видела, как напряглись мышцы на её шее. — Никаких допинг-тестов вне графика. Мы не в цирке. Я не позволю вам дергать мою спортсменку перед финальным прогоном только потому, что кому-то в Федерации приспичило изобразить бурную деятельность!   Беллатрикс обернулась. Её взгляд скользнул по Гермионе, лежащей на меху — растрепанной, полуголой, с поцелуями, горящими на коже. В глазах Блэк на секунду мелькнуло сожаление, смешанное с темным голодом, но она тут же отвернулась обратно к окну.   — Я буду в офисе в восемь утра. И, Люциус... молись, чтобы документы были в порядке.   Она не сбросила вызов, продолжая слушать оправдания на том конце провода, но для Гермионы вечер был окончен. Реальность большого спорта — с её интригами, бюрократией и Малфоем во главе — ворвалась в их убежище и безжалостно растоптала интимность момента. Она выдохнула, медленно поворачиваясь к камину. Плечи, только что напряженные до каменной твердости, опустились. Она посмотрела на Гермиону, которая все еще сидела на шкуре, обхватив колени, и в глазах Блэк растаял лед. Осталась только усталость и что-то темное, глубокое, похожее на вину.   — Прости, — коротко бросила она. Это слово давалось ей с трудом, но она его произнесла.   Не говоря больше ни слова, Беллатрикс подошла к ней. На этот раз в ее движениях не было той хищной грации, только необходимость. Она наклонилась, подхватила Гермиону на руки — легко, привычно — и прижала к себе. Кожа Гермионы остывала, и Беллатрикс почувствовала, как её подопечная дрожит.   — Ты замерзла, — констатировала она, и в её голосе прозвучала злая забота. — К черту Малфоя. К черту их всех.   Она унесла её в спальню. Там, в полумраке, разбавленном лишь светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь шторы, мир сузился до размеров огромной кровати. Беллатрикс уложила Гермиону, натянула на неё тяжелое пуховое одеяло по самый подбородок, а затем, не раздумывая, легла рядом поверх одеяла, но потом, выругавшись, забралась под него тоже.   Тепло их тел смешалось под тканью. Гермиона тут же придвинулась, ища контакт, и Беллатрикс позволила ей положить голову себе на плечо, обнимая её одной рукой, зарываясь пальцами в пушистые волосы.   — Это серьезно? — тихо спросила Гермиона в темноту. — То, что сказал Люциус?   — Это политика, — фыркнула Беллатрикс, глядя в потолок. — Грязная игра старых маразматиков, которые сами на лёд не выходили лет тридцать. Они хотят срезать финансирование или пропихнуть чью-то племянницу. Малфой просто паникует, потому что на кону его репутация.   Она помолчала, а потом её рука крепче сжала плечо Гермионы.   — Я разберусь. Твоя задача — кататься. Моя задача — перегрызать глотки тем, кто мешает тебе это делать.   — Почему ты это делаешь? — вопрос Гермионы прозвучал неожиданно тонко.   Беллатрикс повернула голову, пытаясь разглядеть её лицо в темноте. — Что именно? Воюю с Федерацией?   — Нет. Возишься со мной. Тратишь нервы, время... Ты же могла тренировать кого угодно. Тех, у кого есть деньги, связи. У кого нет проблем с коленом и нервных срывов перед прыжками.   Беллатрикс тихо рассмеялась, и этот звук был низким, вибрирующим. — Ты думаешь, мне нужны послушные куклы, Грейнджер? Девочки-припевочки, которые делают всё правильно? Скука смертная.   Она перевернулась на бок, оказываясь лицом к лицу с Гермионой. Их носы почти соприкасались.   — Я выбрала тебя, потому что увидела в тебе тот же голод, что есть у меня. Тот же огонь, который сжигает тебя изнутри, если ты не победишь. Талантливых много, Гермиона. Одержимых — единицы.   Гермиона молчала, переваривая это. Её рука нашла ладонь Беллатрикс под одеялом, переплетая пальцы. — Мне страшно, — призналась она шепотом, который, казалось, был громче крика. — Иногда мне кажется, что я сломаюсь. Не физически. Просто... перегорю. Что я разочарую тебя.   — Ты не разочаруешь меня, пока борешься, — жестко, но тихо ответила Беллатрикс. — Ломаются все. Вопрос в том, как ты себя собираешь обратно. Я здесь, чтобы собрать тебя. Каждый раз.   — А кто соберет тебя? — Гермиона коснулась свободной рукой щеки Беллатрикс, проводя пальцами по острой скуле.   Этот вопрос застал Беллатрикс врасплох. Она замерла, впитывая прикосновение. Никто никогда не спрашивал её об этом. Для всех она была Железной Леди, Черной Вдовой спорта, машиной по производству чемпионов.   — Ты, — выдохнула она, и в этом признании было столько уязвимости, что ей самой стало страшно. — Когда ты стоишь на пьедестале. Когда у тебя получается четверной, и ты смотришь на меня с этим своим выражением лица... Тогда я живая.   Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Страсть, прерванная звонком, трансформировалась во что-то другое — в тяжелую, обволакивающую близость, которая была куда интимнее секса.   — Расскажи мне про свою первую Олимпиаду, — попросила Гермиона, утыкаясь носом в шею Беллатрикс.   И Беллатрикс начала говорить. Она рассказывала не сухие факты из биографии, а то, что никому не говорила: про паническую атаку в раздевалке, про вкус крови во рту после падения, про то, как ненавидела своего тренера и как любила лед до боли в сердце.   Они говорили обо всем — о детстве, о страхах, о том, почему Гермиона любит дурацкие книги, а Беллатрикс — дорогое вино и классическую музыку. Стены этим вечером между ними рухнули окончательно. Как жаль, что за пределами этой квартиры приходится возводить их заново, возвращаясь к стандартной модели «тренер-ученица».    Гермиона заснула только под утро, всё еще держа руку Беллатрикс. А Блэк лежала с открытыми глазами, охраняя её сон, и думала о том, что завтра утром она уничтожит Люциуса Малфоя, но сейчас, в эту секунду, она абсолютно счастлива.   Утро началось не с будильника, а с вибрации телефона на тумбочке. Солнце, холодное и яркое, уже заливало спальню, безжалостно высвечивая разбросанную одежду.   Беллатрикс проснулась мгновенно, словно и не спала вовсе. Она перехватила телефон до того, как тот успел разбудить Гермиону, но Грейнджер уже заворочалась, щурясь от света, и сонно потянулась под одеялом.   — Да, — ответила Беллатрикс, садясь на кровати и откидывая черные волосы назад. Голос у неё был хриплый после сна, но четкий. — Андромеда. Семь утра, ты издеваешься?   Гермиона приоткрыла один глаз, наблюдая за ней. Благодаря игре света спина Беллатрикс была словно исполосована бледными шрамами от старых спортивных травм, и сейчас, в утреннем свете, она казалась почти скульптурой.   — Да, отек спал, — Беллатрикс бросила быстрый взгляд на ногу Гермионы, скрытую одеялом. — Я вчера сделала массаж с разогревающим. Долго. — На этом моменте её губы дрогнули в едва заметной ухмылке, понятной только им двоим. — Нет, боли острой нет. Она спит. Да, я прослежу за нагрузкой. Всё, Меда, отбой. Я привезу её на осмотр в четверг.   Она сбросила вызов и повернулась к Гермионе. Взгляд её стал деловым, сканирующим.   — Андромеда, — коротко пояснила она, убирая телефон. — Я написала ей вчера вечером, когда мы приехали. И если она говорит "четверг", значит, в четверг мы едем в клинику. Как колено?   Беллатрикс, не дожидаясь ответа, откинула одеяло и положила ладонь на колено Гермионы. Её пальцы были прохладными, движения — профессиональными. Она слегка надавила, проверяя реакцию.   — Нормально, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как щеки заливает румянец от воспоминаний о том, как и где эти руки касались её ночью. — Совсем не ноет.   — Отлично, — резюмировала Блэк, поднимаясь. — У тебя двадцать минут на сборы. Кофе на кухне. Я отвезу тебя в университет.   ***   В машине Беллатрикс снова стала той самой "Железной Блэк". Она вела свой черный, хищный спорткар агрессивно, ловко маневрируя в лондонских пробках, одной рукой придерживая руль, а другой периодически проверяя сообщения — вероятно, уже воюя с Люциусом в переписке.   Гермиона сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках термокружку. В салоне пахло дорогой кожей и тем самым парфюмом Беллатрикс — сандал и холод. Контраст между ночной нежностью и утренней собранностью сбивал с толку, но в этом была своя прелесть. Это была их тайна.   Когда машина затормозила у главных ворот университета, Беллатрикс не заглушила мотор. Студенты спешили на пары, не обращая внимания на окружающих и кутаясь в шарфы, мир вокруг был обычным, серым и суетливым.   — Грейнджер, — окликнула её Беллатрикс, когда Гермиона уже взялась за ручку двери.   Гермиона обернулась. Беллатрикс сняла солнцезащитные очки, и её взгляд был серьезным, пронзительным.   — Не бегай по лестницам. Используй лифт, — приказала она. — И поешь нормально в обед, а не твой обычный салат. Тебе нужны силы.   — Хорошо, тренер, — Гермиона улыбнулась, чувствуя тепло в груди.   — Лед в шесть вечера, — отчеканила Беллатрикс, возвращая очки на переносицу. — Не опаздывай. Сегодня прогоняем короткую программу. Я буду злая, так что готовься.   — Я буду, — кивнула Гермиона.   Она вышла из машины, и холодный ветер ударил в лицо. Но пока она шла к корпусу, она чувствовала на себе взгляд Беллатрикс. И только когда Гермиона скрылась за тяжелыми дверьми университета, она услышала, как за спиной взревел мотор, и черная машина сорвалась с места.