Ледяная симфония / Symphony of Ice

Аудитория 302 была заполнена гулким эхом и напряженным ожиданием. Профессор Хантер, мужчина с внешностью стареющего аристократа и репутацией академического садиста, сидел за кафедрой, ритмично постукивая дорогой ручкой по столу. Гермиона вошла в аудиторию, держа спину прямой, а голову высоко поднятой. Она была бледнее обычного, одетая в широкие брюки, скрывающие повязку на колене, и строгую блузку. В аудитории повисла тишина. Студенты проводили её взглядами. — Мисс Грейнджер, — Хантер даже не поднял глаз от бумаг. — Вы опоздали на тридцать секунд. Надеюсь, ваше исследование стоит этого времени. — Прошу прощения, профессор, — голос Гермионы был ровным. — Возникли… технические трудности. — К трибуне, пожалуйста. Гермиона сжала кулаки. Путь от двери до трибуны казался марафоном. Она прошла его, стараясь держать спину идеально прямой — привычка, вбитая Беллатрикс, сейчас спасала её от того, чтобы не согнуться. Она положила папку на трибуну и перенесла вес на здоровую ногу, незаметно вцепившись пальцами в деревянный край столешницы до белых костяшек. — Мой проект посвящен механизму сублимации, — начала она, глядя прямо на Хантера. — Тому, как искусство позволяет трансформировать деструктивные импульсы, боль и травму в социально приемлемую, эстетическую форму. Хантер откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Интересно, Грейнджер. Фрейд писал об этом сто лет назад. Что нового вы можете сказать? Гермиона почувствовала, как внутри закипает холодная злость. Это было то же чувство, что и перед прыжком. Вызов. — Фрейд теоретизировал, профессор. Я же рассматриваю аспект физического проживания катарсиса. Искусство — это не просто созерцание. Это акт насилия над хаосом внутри себя. Она сделала паузу, колено дернуло резкой болью, но это только придало её голосу жесткость. — Когда субъект создает или исполняет произведение, он переходит в измененное состояние сознания. В спортивной психологии это называют «потоком». В этот момент физическая боль, страх, личные трагедии перестают быть разрушительными факторами. Они становятся топливом. Хантер перестал стучать ручкой. Он прищурился. — Топливом? Вы утверждаете, что страдание необходимо для высокого искусства? — Я утверждаю, что искусство — это единственный способ пережить страдание, не разрушаясь, — отчеканила Гермиона. — Художник, танцор, музыкант… они берут свою боль, свою уязвимость и заключают её в жесткую структуру — в ритм, в композицию, в технику. Зритель видит красоту, но исполнитель чувствует освобождение. Это контроль над неконтролируемым. В аудитории было тихо. Гермиона говорила не о теории. Она говорила о вчерашнем вечере. О том, как она крутила вращения, пока нога горела огнем, и чувствовала себя живой. — Интересно… — протянул Хантер, но в его голосе все еще сквозил скепсис. — Однако вы говорите слишком абстрактно. Приведите пример. Структурирование хаоса… Звучит красиво, но как это работает на практике? Гермиона глубоко вдохнула. Нога начинала мелко дрожать от напряжения. Ей нужно было сесть, но гордость не позволяла попросить об этом. — Возьмем «Умирающего лебедя», — сказала она тихо. — Это не просто танец о смерти птицы. Это борьба гравитации с желанием взлететь. Балерина или фигуристка испытывает колоссальные перегрузки, её тело работает на пределе, мышцы горят. Но для зрителя она — эфирное создание. Психика исполнителя в этот момент расщепляется: часть контролирует технику, часть проживает агонию образа. Именно этот диссонанс между физическим напряжением и визуальной легкостью создает тот самый эмоциональный резонанс, который лечит и зрителя, и артиста. Это и есть высшая форма психотерапии — превращение боли в совершенство. Хантер перестал крутить ручку. — Продолжайте. — Когда человек испытывает физическую или эмоциональную перегрузку, — Гермиона смотрела ему прямо в глаза, — психика ищет выход. Спортсмен, танцор, художник — они берут хаос, боль, страх и загоняют их в жесткую структуру. В ритм. В форму. Это не избавление от боли, это её трансформация. Зритель видит красоту, но исполнитель в этот момент проживает контролируемую агонию. Именно этот диссонанс создает катарсис. Она говорила о себе. О вчерашнем вечере. О том, как лезвия резали лед, пока связки горели огнем. В её словах была такая уверенность, такая прожитая правда, что обычная академическая защита превратилась в манифест. Хантер молчал с минуту. Он был жестким критиком, он любил ломать студентов, но он уважал силу. А перед ним Гермиона была сильной. — Структурирование хаоса… — наконец произнес он, взяв ручку и открывая ведомость. — Вы привели убедительные аргументы, Грейнджер. Немного мрачно для вашего возраста, но… академически безупречно. Он размашисто поставил подпись. — Отлично. Вы свободны. — Спасибо, профессор. Аудитория Нарциссы Малфой всегда была оазисом спокойствия, но сегодня она казалась особенно уютной. Золотистый свет падал на репродукции импрессионистов, а в воздухе витал тонкий аромат её любимого жасмина. Когда Гермиона вошла, Нарцисса не читала лекцию. Она сидела за своим столом, элегантно закинув ногу на ногу, и что-то объясняла двум студенткам. Увидев Грейнджер, она едва заметно улыбнулась — не холодно и вежливо, как другим, а с искренней теплотой, коснувшейся уголков глаз. Гермиона прошла к своему месту. Походка была легкой, пружинистой. Никакой боли. Волшебство ночи, проведенной под опекой Беллатрикс, и собственная регенерация сделали своё дело. — Мисс Грейнджер, — мягко позвала Нарцисса, когда остальные студенты начали собирать вещи после звонка. — Задержитесь, пожалуйста. Нам нужно утвердить план дипломной работы. Когда аудитория опустела, официальный тон Нарциссы исчез мгновенно. Она встала из-за стола и подошла к Гермионе, внимательно осматривая её с головы до ног, но теперь в этом взгляде была только забота. — Белла сказала, ты вчера сильно ударилась, — тихо произнесла она, касаясь руки Гермионы. — Но я вижу, ты порхаешь. — Все в порядке, — улыбнулась Гермиона. — Вы же знаете её методы. Нарцисса тихо рассмеялась, и этот смех сделал её моложе и мягче. — О да. Знаю. Если Беллатрикс Блэк решила, что ты будешь здорова, у твоего организма просто нет права на возражения. Она присела на край стола, нарушая все правила академического этикета. — Ты выглядишь отдохнувшей. — Да, Цисси… то есть, профессор, — поправилась Гермиона, но Нарцисса лишь отмахнулась изящной рукой. — Здесь никого нет, милая. Тот румянец, что был у тебя в горах после катка, тебе очень шел. Я рада, что он остался. Я волновалась, что университет и тренировки снова сделают тебя бледной тенью. Гермиона улыбнулась, согласно кивая. Нарцисса отвлеклась на телефон. — А ты, оказывается, герой дня? — Нарцисса отложила дорогую перьевую ручку и повернула к ней экран телефона, где был открыт чат. — Хантер, говорят, был впечатлен. Мои источники в деканате передали, что он назвал твою защиту «пугающе убедительной». — О, я старалась, иначе Беллатрикс бы вломилась в аудиторию. Она… любит держать руку на пульсе, — хмыкнула девушка, вспоминая, чего ей стоило договориться с Блэк, чтобы та не шла с ней в университет. Нарцисса подмигнула и пододвинула к Гермионе подписанный бланк. — Взгляни. Я уладила все формальности с деканатом. Гермиона взяла лист. «Приказ о направлении на выездную преддипломную практику. Место проведения: Турин, Италия. Научный руководитель: проф. Н. Малфой». — Турин? — Гермиона подняла глаза, в которых плясали искорки. — Именно, — Нарцисса грациозно оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди. — Беллатрикс везет тебя туда на финал Гран-при, так? Ей нужен лед «Палавелы» и медали. Но мне нужно, чтобы ты не вылетела из университета за пропуски. Поэтому официально мы оформляем это как твою научно-исследовательскую практику. Она указала изящным пальцем на строчку в документе: Тема исследования: «Динамика человеческого тела в итальянском футуризме: от Боччони до Маринетти». — Это гениально, Нарцисса… то есть, профессор, — выдохнула Гермиона. — После Куршевеля, милая, ты можешь звать меня Цисси, особенно когда мы за закрытыми дверями, — мягко поправила она. — И да, это идеально ложится на твою дипломную работу. Турин — колыбель футуризма. Город скорости, движения и… — она сделала паузу, хитро улыбаясь, — фигурного катания. Мы убьем двух зайцев. Нарцисса подошла к книжному шкафу и достала путеводитель по Пьемонту, который явно лежал там заранее. — План такой: утром Белла мучает тебя на тренировках. А после обеда я забираю тебя «впитывать искусство». Мы посетим Галерею современного искусства, посмотрим на скульптуры. Ты будешь искать параллели между линиями статуй и твоими вращениями на льду. Это и станет основой твоей работы. Гермиона прижала документ к груди. — Вы оформили это как грант? — Разумеется. Университет даже оплатит часть билетов, — рассмеялась Нарцисса. — Глупо не использовать бюрократию, когда она работает на нас. К тому же, я забронировала нам номера в том же отеле, где мы останавливались в прошлый раз, когда летали на шоппинг в Милан. Там потрясающий спа. Тебе понадобится восстановление после льда. Она подошла ближе и поправила воротник на блузке Гермионы, глядя на неё с неподдельной теплотой. — Это будет чудесная неделя, Гермиона. Как в Куршевеле, только с чуть большей примесью науки. Я хочу, чтобы ты написала блестящий диплом, но я также хочу, чтобы ты увидела Турин моими глазами. И… — она понизила голос, — проследила, чтобы Белла не сошла с ума от предсоревновательной лихорадки. Мы будем её балансом. — Спасибо, — искренне сказала Гермиона. — Я не знаю, как вас благодарить. — Просто выиграй золото для Беллатрикс и напиши шедевр для меня, — Нарцисса легко коснулась её плеча. — А теперь беги. Моя сестра уже двадцать минут как прогревает мотор внизу и, наверняка, гипнотизирует входную дверь. Черный глянцевый зверь — любимый спорткар Беллатрикс — стоял прямо у подножия широкой университетской лестницы, нагло игнорируя разметку и возмущенные взгляды охранника, который, впрочем, не рисковал подойти. Беллатрикс стояла, прислонившись бедром к капоту, скрестив руки на груди. Темные очки, кожаная куртка, расслабленная, хищная поза — она выглядела как рок-звезда, случайно заглянувшая в храм науки. Но стоило Гермионе появиться в дверях, как ледяная маска на лице Блэк треснула. Беллатрикс выпрямилась, одним слитным движением обошла машину и распахнула пассажирскую дверь еще до того, как Гермиона успела спуститься. — Ну и тяжесть, — фыркнула Беллатрикс, перехватывая у неё с плеча объемную сумку, где коньки соседствовали с томами по истории искусств. Она небрежно закинула её на заднее сиденье, словно это был пушок, а не десять килограммов инвентаря и знаний. — Как колено? — Идеально, — улыбнулась Гермиона, садясь в низкое кожаное кресло. — Твоя магия заботы работает. Беллатрикс захлопнула дверь, обошла машину и скользнула за руль. Они выбрали небольшой, скрытый от посторонних глаз итальянский ресторанчик в центре — место, где не бывает шумных студентов, а официанты знают семью Блэк в лицо и лишних вопросов не задают. Когда им принесли закуски, Беллатрикс откинулась на спинку дивана, вертя в пальцах бокал с минеральной водой (режим перед соревнованиями был святым даже для неё). — Итак, — ее темные глаза сверкнули интересом. — Рассказывай. Я хочу знать, как именно ты размазала Хантера. Он вышел из аудитории живым или его вынесли? Гермиона рассмеялась, намазывая масло на теплый хлеб. Аппетит проснулся зверский. — Он жив, но, кажется, слегка контужен. Я использовала твою тактику: нападение — лучшая защита. Говорила о сублимации боли через искусство. Ему понравилось. Поставил «отлично» и даже сказал, что это было «академически безупречно». — Ха! — Беллатрикс довольно ударила ладонью по столу. — Старый сноб. Он любит, когда его пугают интеллектом. Я знала, что ты его сделаешь. Ты слишком умна для его примитивных тестов. Она подалась вперед, и её голос стал тише, интимнее: — Я горжусь тобой. Серьезно. Совмещать мои тренировки и его занудство — это подвиг. Гермиона почувствовала, как щеки заливает румянец. Похвала от Беллатрикс стоила дороже любой оценки в зачетке. — Но это еще не всё, — Гермиона сделала глоток воды, хитро глядя на Беллу. — Я была у Нарциссы. — И? — Беллатрикс приподняла бровь. — Она опять читала лекцию о том, что я тебя загоняю? — Наоборот. Она спасла мою посещаемость. И нашу поездку. Гермиона вкратце пересказала план Нарциссы: оформление поездки в Турин как научной практики, исследование футуризма, грант от университета. Лицо Беллатрикс вытянулось, а затем она расхохоталась — громко, искренне, запрокинув голову. Посетители обернулись, но Белле было плевать. — О, Цисси! — выдохнула она, вытирая выступившую слезу. — Моя гениальная, хитрая сестренка. «Динамика человеческого тела в футуризме»? Серьезно? Она продала университету твое катание как научный эксперимент? — Именно. Так что официально я еду в Турин не за медалями, а изучать скульптуры Боччони под руководством профессора Малфой. Беллатрикс покачала головой, все еще улыбаясь. — Это потрясающе. Это просто… в стиле Малфоев. Использовать систему, чтобы делать то, что хочется. Значит, у нас будет культурная программа? — Нарцисса сказала, что заберет меня после обеда ходить по музеям. Чтобы я не перегорела перед стартом. — И она права, — неожиданно серьезно кивнула Беллатрикс. Она накрыла ладонь Гермионы своей рукой, слегка сжав пальцы. — Турин — красивый город. Тебе нужно отвлекаться. Я буду мучить тебя на льду «Палавелы» по утрам, выжимая все соки, так что вечера с Цисси и искусством — это то, что нужно, чтобы ты не сошла с ума от напряжения. Официант принес горячее, но они не спешили приступать к еде. — Знаешь, — задумчиво произнесла Беллатрикс, глядя на Гермиону, — я рада, что она едет с нами. Нарцисса умеет… сглаживать углы. В Турине будет жарко, финал Гран-при — это не шутки. Но с таким «научным руководителем» и нашим медицинским экспертом… Она хищно улыбнулась. — …мы не просто выиграем, Грейнджер. Мы возьмем этот город. И на льду, и в университете. Помнишь про то, что запасные колени у тебя есть? — О таком забудешь, как же. За искусство и спорт? — Гермиона подняла свой стакан с водой. — За победу, — поправила её Беллатрикс, чокаясь с ней. — И за то, что ты у меня такая умная. А теперь ешь. Тебе нужны углеводы, сегодня вечером я не буду такой доброй, как сегодня. — У нас есть еще полтора часа до льда, — заявила Беллатрикс, глядя на часы, когда они вышли из ресторана. Она не спрашивала, она ставила перед фактом. — Садись. Нам нужно заехать в одно место. — В какое? — насторожилась Гермиона, пристегивая ремень. — В спортивный бутик. Твои тренировочные лосины выглядят так, будто прошли Первую мировую, а топ держится на честном слове и магии. Ты едешь на финал Гран-при, Грейнджер. Ты должна выглядеть как элита, а не как беженка из кружка самодеятельности. — Беллатрикс, нет! — Гермиона попыталась возмутиться. — У меня нормальная форма. Она удобная, и… — Она уродливая, — отрезала Беллатрикс, выруливая на проспект. — И растянутая. В Турине будут камеры, будут судьи, будет пресса. Ты — мое лицо. А я не позволю, чтобы мое лицо было одето в масс-маркет трехлетней давности. Спорить с Беллатрикс Блэк, когда она включила режим «я лучше знаю», было так же эффективно, как пытаться остановить лавину чайной ложкой. Гермиона обреченно вздохнула и откинулась на сиденье. Они подъехали не к обычному торговому центру, а к специализированному магазину профессиональной экипировки. Здесь не пахло резиной, здесь пахло статусом. Как только они вошли, Беллатрикс превратилась в ураган. Она не бродила между рядами, она шла целенаправленно, хищно выхватывая с вешалок нужные вещи. — Это — в мусорку, — бормотала она, отбрасывая какой-то топ с ярким принтом. — Слишком пестро. Ты не попугай, ты хищник… Ага, вот это. В руки Гермионы полетел комплект угольно-черного цвета. — Примерь. Это термоткань с компрессионным эффектом. Держит мышцы в тонусе, отводит влагу, и, что важно, — Беллатрикс выразительно посмотрела на ноги Гермионы, — скрывает любые тейпы, если они понадобятся. — Белла, я не могу принять это, это стоит целое состояние… — Гермиона попыталась украдкой посмотреть на ценник, но Беллатрикс перехватила её руку. — В примерочную. Живо. Или я переодену тебя прямо здесь, в зале. Ты меня знаешь, я это сделаю. Гермиона знала. Поэтому через минуту она уже стояла перед зеркалом в примерочной. Ткань действительно ощущалась как вторая кожа — плотная, поддерживающая, невесомая. Она подчеркивала каждую линию фигуры, заставляя Гермиону выглядеть стройнее, выше и… опаснее. Штора резко отдернулась. Беллатрикс стояла с ворохом других вещей — курток, перчаток, специальных носков. Она окинула Гермиону критическим взглядом, обошла вокруг, поправила лямку на топе и разгладила несуществующую складку на бедре. — Хм, — выдала она свой вердикт. — Неплохо. Черный тебе идет. Делает тебя строже. Она протянула Гермионе приталенную куртку на молнии, цвета глубокого графита. — Надень. На разминке в «Палавеле» будет прохладно, там огромная арена. Гермиона послушно натянула куртку. Она села идеально. В зеркале отражалась не просто студентка, а профессиональная спортсменка, готовая рвать соперников. — Белла… — тихо сказала Гермиона, глядя на свое отражение. — Это правда очень круто. Но… — Никаких «но». Мы берем это. И еще тот комплект с серебряной строчкой. И термобелье. На кассе Гермиона даже не успела открыть рот, чтобы предложить разделить счет. Беллатрикс извлекла свою черную карту и расплатилась с таким видом, будто покупала жвачку, а не экипировку по цене подержанного автомобиля. — Считай это инвестицией, — сказала она, когда они выходили из магазина, нагруженные фирменными пакетами. — Или ранним подарком за победу. Но если ты не приземлишь лутц чисто, я заставлю тебя отрабатывать стоимость каждого носка. — Ты невыносима, — улыбнулась Гермиона, загружая пакеты в багажник. — Я — лучший тренер в твоей жизни, — самодовольно поправила её Беллатрикс, садясь за руль. — А теперь поехали. Лед ждет. У тебя новая форма, Грейнджер, так что теперь у тебя нет оправданий, чтобы не быть идеальной. Они подъехали к служебному входу ледовой арены. Это был не пафосный центральный вход для зрителей, а потертая железная дверь, за которой пахло сыростью, резиной и фреоном. Запах, от которого у любого фигуриста либо сжимался желудок, либо закипал адреналин. Беллатрикс припарковалась, занимая сразу два места «для персонала». Ей здесь прощали всё — и потому что она платила за аренду льда тройной тариф, чтобы они катались одни, и потому что фамилия Блэк в мире спорта всё еще звучала как гром. — У тебя пять минут на переодевание, — бросила она, глуша мотор. — Я хочу видеть тебя на разминке, пока заливщик еще не уехал. Лед должен быть свежим. В раздевалке Гермиона быстро стянула джинсы и свитер. Новая экипировка, купленная полчаса назад, легла на тело идеально. Плотная черная ткань обтянула мышцы, создавая ощущение собранности. Это было похоже на доспехи. Куртка графитового цвета скрыла руки, делая силуэт четким и графичным. Гермиона посмотрела в зеркало: на неё смотрела не уставшая студентка, а профессионал. Ничего лишнего. Только функциональность и стиль. Она затянула шнурки коньков — туго, до легкого онемения, как любила, — и вышла к бортику. Арена была пуста. Только гул ламп и холодное дыхание огромного ледяного поля. Беллатрикс уже стояла у борта, положив руки на ограждение. Она не переодевалась в спортивное, оставаясь в своих дизайнерских ботинках на шпильке, но это не мешало ей контролировать каждый сантиметр площадки. — Выходи, — скомандовала она, даже не поворачивая головы. — Начни с кругов. Я хочу видеть ребра. Глубокие, четкие. Не халтурь, Грейнджер. Гермиона оттолкнулась и выскользнула на лед. Лезвия с тихим хрустом врезались в идеально гладкую поверхность. Холодный воздух ударил в лицо, прочищая мысли. Первые круги — разогрев. Она чувствовала, как новая одежда работает: ткань не тянула, не мешала, отводила тепло. Гермиона начала набирать скорость. Вход в дугу, наклон корпуса, смена ребра. — Ниже! — голос Беллатрикс эхом отразился от пустых трибун. — Ты не турист на прогулке! Сядь в ногу! Гермиона стиснула зубы и присела ниже, чувствуя, как горят бедра. Она знала этот тон. Беллатрикс не прощала расслабленности. — Стоп! — резкий хлопок ладонью по пластиковому борту заставил Гермиону затормозить, подняв фонтан ледяной крошки. Беллатрикс смотрела на неё исподлобья, сузив глаза. — Ты бережешь колено. — Нет, я… — начала Гермиона, дыша тяжело. — Не ври мне! — рявкнула Беллатрикс. — Я вижу биомеханику. Ты переносишь вес на левую сторону на долю секунды раньше, чем нужно, чтобы разгрузить правую. Ты боишься удара. — Оно не болит, — твердо сказала Гермиона, подъезжая ближе. — Значит еще раз, Грейнджер. Если колено в порядке, а оно в порядке, то нет поводов его беречь, — Блэк резко выпрямилась и постучала пальцем с длинным черным ногтем по циферблату своих часов. — Забудь про тулуп вторым прыжком. Я хочу риттбергер. Гермиона замерла, скребя лезвием лед. — Лутц-риттбергер? Беллатрикс, это риск. Если я потеряю ось на лутце, я не смогу вытолкнуть ритбергер, у меня нет инерции… — А ты не теряй ось! — рявкнула Беллатрикс. — Риттбергер стоит дороже. Он показывает класс владения коньком. Тулуп — это «нога-лед», риттбергер — это чистая инерция и ребро. Ты должна сделать это одним слитным мазком, без паузы. Беллатрикс жестом приказала ей вернуться на старт. — И это еще не всё. В произвольной программе у нас заявлен четверной сальхов. У Гермионы перехватило дыхание. Четверной. Святой Грааль и проклятие современного женского катания. Они работали над ним и он получался стабильнее с каждым разом, но … — Ты готова, — отрезала Беллатрикс, словно прочитав её мысли. — Твои мышцы готовы. Этот костюм держит тебя. Твоя голова… ну, с головой у тебя всегда проблемы, ты слишком много думаешь. Отключи мозг. Включи физику. — Лутц-риттбергер. Потом сальхов, — повторила Гермиона, настраиваясь. Она поехала на заход. Скорость теперь нужна была запредельная. Заход на лутц. Длинная дуга назад-наружу. Гермиона присела ниже, чем когда-либо. Удар зубцом. Взлет. Три оборота. Колено молчит. Приземление — и тут же, без касания второй ногой льда, используя только инерцию приземления и чудовищное напряжение мышц бедра, она вытолкнула себя во второй прыжок. Ритбергер. Её закрутило, как волчок. Ось была шаткой, её кренило влево, но она выгрызла этот выезд, буквально вцепившись лезвием в лед. — Грязно! — крикнула Беллатрикс. — Выезд «в тройку», потеряла скорость! Но засчитают. А теперь Сальхов! Живо, пока адреналин не ушел! Гермиона развернулась через весь каток. Четверной сальхов. Четыре оборота. Полторы секунды в воздухе. Перегрузка, как у космонавтов. Она зашла с моухока, чувствуя, как лед свистит под ногами. «Динамика тела в футуризме». Она должна стать снарядом. Толчок. Легкий отголосок натянутости в колене. Она скрутилась в тугую струну, прижав руки к груди так сильно, что стало больно. Мир превратился в смазанное пятно. Раз. Два. Три. Четыре… Удар о лед был жестким. Правая нога спружинила, колено приняло на себя колоссальную нагрузку. Гермиону мотнуло, она почти коснулась рукой льда — «степ-аут», грубая ошибка, — но устояла. Не упала. Она проехала по инерции еще метров пять и остановилась, тяжело дыша. Легкие горели огнем. В тишине пустого катка раздались медленные, одинокие хлопки. Беллатрикс стояла у бортика, и на её лице играла та самая улыбка — безумная и гордая. — Недокрут в галку (менее 90 градусов), — констатировала она, но тон был другим. — И степ-аут. На соревнованиях тебе за это снимут баллы. Но… ты его скрутила. Ты сделала четыре оборота, Грейнджер. Она оказалась возле нее и схватила её за плечи, встряхивая. — Ты понимаешь, что это значит? Если мы вычистим выезд… мы привезем золото. А теперь еще раз. Каскад. И чтобы риттбергер звенел! Работай! — Технически — это заявка на победу. Эстетически? Ты чуть не убилась, Грейнджер. Голос раздался со стороны выхода на лед. Гермиона, тяжело дыша и упираясь руками в колени, подняла голову. Пэнси Паркинсон скользнула на лед с грацией сытой кошки. Она тоже была в полной боевой готовности: темно-зеленый тренировочный костюм, который стоил, вероятно, не меньше нового комплекта Гермионы, и идеально уложенное короткое каре, которое, казалось, не растреплется даже в центре торнадо. Пэнси была второй звездой в команде Блэк. Вечная соперница, спарринг-партнер и единственная, кто мог иногда язвить в ответ на яд Беллатрикс (до определенного предела, конечно). — Ты опоздала, Паркинсон, — ледяным тоном бросила Беллатрикс, не отрывая взгляда от секундомера. — Если ты так же будешь выходить на старт в Канаде, медаль тебе пришлют по почте. Утешительную. — В Канаде другой часовой пояс, я готовлю организм, — фыркнула Пэнси, подъезжая к ним и делая резкий разворот, обдав коньки Гермионы снежной крошкой. Она окинула Гермиону оценивающим взглядом. — Новый прикид? Черный? Драматично. Пытаешься запугать судей трауром по своим шансам? — Пытаюсь не замерзнуть, пока ты красишь губы в раздевалке, — парировала Гермиона, выпрямляясь. Ноги гудели, но присутствие Пэнси действовало как двойная доза кофеина. Уступать ей она не собиралась. — Отставить обмен любезностями, — рявкнула Беллатрикс. — У нас мало времени. Пэнси, у тебя турнир в Канаде через три дня. Гермиона, у тебя финал Гран-при через три недели. Вы обе должны быть на пике. Беллатрикс хищно улыбнулась, глядя на двух своих учениц. — Паркинсон, ты свежая. Грейнджер, ты на пределе. Идеально. Встали в пару. — Что? — хором спросили девушки. — Параллельный прокат, — скомандовала Беллатрикс. — Дорожка шагов и каскад три-три. Пэнси, мне нужна твоя скорость, чтобы подгонять Гермиону. Гермиона, мне нужна твоя техника, чтобы Пэнси перестала махать руками как мельница. — Я не машу руками! — возмутилась Пэнси. — У меня артистизм! И вообще, почему я лечу в эту морозилку в Канаду, а Грейнджер едет пить вино в Турин? — Потому что Грейнджер отобралась в Финал с первого места, а ты завалила короткую в Японии, — жестко напомнила Беллатрикс. — Канада — твой последний шанс доказать федерации, что тебя стоит везти на Чемпионат Мира. Так что заткнись и работай. На исходную! Они разъехались в разные стороны катка, чтобы встретиться в центре. Музыка заиграла снова — та самая агрессивная классика. — Паркинсон, ты едешь, как отбойный молоток! Грейнджер, не спи! — голос Беллатрикс хлестнул по ушам. Они заходили на параллельный прокат произвольной. Пэнси, как всегда, рвала и метала, пытаясь задавить Гермиону темпом с первых же секунд. Она резала лед, вкладываясь в каждый шаг, её энергетика была сбивающей с ног. Но сегодня Гермиона не «сглаживала». Пэнси резко подрезала её траекторию на заходе на тройной флип — классический прием психологического давления на тренировке. Раньше Гермиона бы притормозила, пропустила, сохраняя «интеллигентность». Сейчас в глазах Гермионы мелькнул холодный блеск. Она не сбросила скорость. Наоборот. Она использовала глубокое, мягкое ребро — своё главное оружие — чтобы сохранить инерцию там, где Пэнси тратила силы на бег. — Не уйдешь, — прошептала Гермиона одними губами. Она вошла в прыжок вплотную к Пэнси. Это было опасно, на грани столкновения. Пэнси, почувствовав дыхание соперницы в затылок, чуть дрогнула, её ось сместилась. Гермиона же, используя свою феноменальную координацию, вытолкнула себя вверх. Взлет. Гермиона висела в воздухе, скрученная в тугую, звенящую струну. Это была не просто техника — это была ярость, упакованная в идеальную форму. Приземление. Пэнси коснулась льда тяжело, с громким скрежетом, её выезд был коротким и резким. Гермиона приземлилась мягко, как кошка, но с такой мощью в бедре, что её вынесло по дуге на огромной скорости. Она проехала мимо Пэнси, глядя ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли той «мягкой девочки». Там было торжество. Она закончила выезд красивым, высокомерным жестом руки, словно отбрасывая соперницу назад. — Стоп! — крикнула Беллатрикс. Обе девушки затормозили, взметнув ледяную пыль. Пэнси дышала тяжело, зло раздувая ноздри. Гермиона стояла ровно, её грудь вздымалась ритмично, а на губах играла жесткая полуулыбка. — Ты меня подрезала на заходе! — рявкнула Пэнси, подъезжая к Грейнджер. — Ты вошла в мою зону! — Это моя зона, Пэнси, — спокойно, но с металлическими нотками ответила Гермиона, стряхивая снег с лезвия. — Я просто ехала свою программу. Если ты не можешь удержать коридор из-за моей скорости — это твои проблемы с «физикой», разве не так ты любишь говорить? — это было слишком явной отсылкой к тому случаю, когда Гермиона жестко сорвалась из-за того, что Паркинсон ее подрезала во время выполнения элемента. Беллатрикс удивленно посмотрела на Гермиону, но ничего не сказала, поставив в голове галочку напротив отметки «характер». Паркинсон поставила галочку напротив «злопамятность». Пэнси открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. Впервые она видела такой взгляд у Грейнджер. Это была не обида, не защита. Это была атака. Беллатрикс медленно захлопала в ладоши. Звук был сухим и громким в пустом зале. — Наконец-то, — протянула она, глядя на Гермиону с хищным одобрением. — Зубы прорезались. Она подошла ближе, опираясь на борт. — Пэнси, ты позволила ей себя сожрать. Ты давила силой, а она убила тебя классом и наглостью. Грейнджер использовала твой же темп против тебя. Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону. — Джульетта, — произнесла Беллатрикс, пробуя это имя на вкус, как яд. — Но не смей давать мне ту сопливую девочку с балкона, которая вздыхает по своему Ромео. Забудь Дзеффирелли. Забудь Шекспира. Она подъехала к Гермионе вплотную, глядя ей прямо в глаза. — Моя Джульетта не умирает от любви. Она умирает от ненависти. Она просыпается в склепе, видит труп мужа, видит, что мир её предал, и берет кинжал не потому, что ей грустно, а потому, что это её последний средний палец Вселенной. Ты поняла меня? Гермиона кивнула. Её грудь вздымалась, но дыхание уже выровнялось. Она чувствовала, как внутри переключается тумблер. Спортивная злость смешалась с образом. — Музыка! Зазвучали первые, тревожные ноты. Нежные, бегущие, но в этой версии аранжировки басы были выкручены так, что лед под ногами, казалось, вибрировал. Гермиона начала движение. Это было обманчиво мягко. Она скользила в глубоком выпаде, руки — словно крылья, плавные, текучие. Она рассказывала историю невинности, но её взгляд… Взгляд был направлен не в никуда, а точно в «судейскую» сторону. Он был холодным и расчетливым. — Аксель! — крикнула Беллатрикс. Двойной аксель как связующий элемент. Легко. Гермиона сделала его с пролетностью в три метра, приземлившись так мягко, словно лед был из ваты, и тут же перешла в сложную спираль Шарлотты — корпус вниз, нога вертикально вверх, лезвие разрезает воздух как гильотина. Музыка сменилась. Ударили тяжелые духовые — тема вражды Монтекки и Капулетти. Ритм стал рваным. — А теперь — ярость! — четкое и методичное от Беллатрикс, ей не нужно было кричать, чтобы Гермиона ее услышала. Гермиона вошла в четверной сальхов. Это был момент истины. Джульетта принимала решение. Толчок. В воздухе она сгруппировалась так плотно, что казалось, она исчезла, превратившись в черный вихрь. Раз. Два. Три. Четыре. Удар о лед. Никакого «степ-аута». Никакой дрожи. Она впечатала конек в лед с такой силой, что звук был похож на выстрел. Выезд на глубоком наружном ребре, спина прогнута, руки резко отброшены назад — поза победителя, поза триумфатора над смертью. — Да! — выдохнула Беллатрикс, сжимая бортик до побеления костяшек. Гермиона не остановилась. Адреналин ударил в голову. Она полетела в дорожку шагов. Теперь в ней не было ни капли жертвенности. Она кромсала лед зубцами, каждый поворот головы был резким, каждый взмах руки — как удар кинжалом. Она мчалась прямо на бортик, где стояла Пэнси. Глаза в глаза. Пэнси видела, как эта «мягкая» Грейнджер превратилась в фурию. Гермиона сделала резкий твизл прямо перед носом Паркинсон, обдав её ветром, и, не прерывая вращения, ушла в центр катка на финальное вращение. Заклон. Она выгнулась назад, захватив ногу. Это была позиция абсолютной красоты и абсолютной боли. Музыка достигла крещендо и оборвалась. Гермиона замерла. Одна рука тянулась вверх, к свету, вторая была прижата к сердцу — не в жесте мольбы, а сжатая в кулак. Тишина висела над катком секунды три. — Ну, — голос Пэнси нарушил молчание. Она стояла у края, давая Грейнджер возможность двигаться свободно. — С такой Джульеттой… Ромео, пожалуй, повезло, что он умер первым. Она бы его сама прикончила. Гермиона медленно опустила руки и выпрямилась, тяжело дыша. На лице появилась та самая, новая, опасная улыбка. — Постарайся соответствовать, Паркинсон. Паркинсон хмыкнула, но в её глазах мелькнуло уважение. — Не надейся, что я отдам тебе пьедестал без боя, Грейнджер. И это было их новое, гораздо более крепкое перемирие, чем в прошлый раз. — Достойно, — кивнула Блэк, приближаясь с заложенными за спину руками. — Как колено? — Дернуло несколько раз, но … — Хорошо. Четверной был чистым. Дорожка — третий уровень, недодержала дугу на крюке, но экспрессия… — она подошла к Гермионе и хотела коснуться её подбородка, но вспомнила о «зрителях» в лице Паркинсон и сдержалась, замаскировав это движение под необходимость поправить перчатку. Беллатрикс понизила голос, но все равно ее слова разнеслись по всему катку: — В Турине ты выйдешь на лед и заставишь их бояться за эту девочку. Они должны думать, что ты действительно вонзишь себе кинжал в сердце, если они не дадут тебе золото. Это и есть искусство, Грейнджер. Искусство шантажа. — Теперь твоя очередь, Паркинсон. Покажи нам то, что растопит лед в Канаде. — Короткая, — коротко бросила Пэнси. — Без поблажек. Музыка ударила резко, без вступления. *«Tango de Roxanne»*. Избитая классика, на которой погорели сотни фигуристок, но Пэнси выбрала её не ради красоты. Она выбрала её ради страсти и агрессии. С первым же аккордом Пэнси преобразилась. Если Гермиона была «скрытой угрозой», мягкостью, переходящей в сталь, то Пэнси была обнаженным клинком. Первый элемент — каскад тройной лутц — тройной тулуп. Она зашла на него на огромной скорости, даже не думая притормаживать. Щелчок зубца о лед прозвучал как выстрел хлыста. Взлет. Она крутилась в воздухе так быстро, что её фигура смазалась в черное пятно. Приземление — идеально чистое, на длинном выезде. Второй прыжок — тулуп — еще выше первого. Ни малейшего колебания корпуса. — Техническая база — плюс пять, — пробормотала Гермиона, невольно сжимая бортик. Она ненавидела это признавать, но техника Пэнси была безупречна. Как швейцарские часы. Или как гильотина. Пэнси вошла в дорожку шагов. Это было танго на ножах. Она резала лед глубокими ребрами, меняя направление движения так резко, что казалось, законы физики на неё не действуют. Взгляд — дерзкий, уничтожающий. Она смотрела не на судей, она смотрела сквозь стены. Каждое движение рук было отточено до миллиметра. Никакой лишней плавности, только геометрия страсти. Тройной флип с захода со сложных шагов. Пэнси скрутила его играючи, приземлившись прямо в музыкальный акцент — громкий удар барабанов. Она тут же перешла в либелу — вращение в позиции ласточки. Её нога была натянута как струна, скорость вращения была такой, что её лицо невозможно было разглядеть. Гермиона почувствовала укол ревности. Чистой, профессиональной ревности. Финальное комбинированное вращение. Пэнси меняла позиции, ускоряясь с каждым оборотом. Она не устала. Казалось, она только разогрелась. Музыка оборвалась на высокой ноте. Пэнси замерла в финальной позе — одна рука резко выброшена вверх, голова запрокинута, грудь высоко поднята. Она стояла как статуя самой себе. Тишина. Идеальная тишина, в которой было слышно только, как лезвия её коньков врезаются в лед, удерживая равновесие. Пэнси медленно опустила руку, вышла из позы и сдула челку со лба. Она даже не запыхалась так сильно, как Гермиона. Она повернула голову к бортику. — Ну? — спросила она, глядя прямо на Беллатрикс. — Есть вопросы к выезду с лутца? Или мне повторить, если Грейнджер моргнула? Беллатрикс медленно растянула губы в улыбке. Это была не добрая улыбка, но это была улыбка тренера, который понимает, что у него в руках два заряженных пистолета. — Идеально, Паркинсон, — промурлыкала Беллатрикс. — Скучно, технично, безупречно. Именно так выигрывают медали, пока другие плачут над своими артистическими оценками. Она перевела взгляд на Гермиону, затем снова на Пэнси. — Вот теперь у нас есть команда. Одна — драма и мощь, вторая — точность и ярость. Гермиона оттолкнулась от бортика и подъехала к Пэнси. Они стояли друг напротив друга — распаренная, растрепанная Джульетта с горящими глазами и собранная, острая, как бритва, королева Танго. — Ты не оставила мне шансов придраться, — признала Гермиона, глядя ей в глаза. — Это было… чисто. Пугающе чисто. — Это Канада, Грейнджер, — усмехнулась Пэнси, но в этой усмешке уже не было злости, только торжество равного над равным. — Там холодно. Там любят, чтобы всё звенело. А ты… вези свою драму в Италию. И попробуй только уронить честь … нашей страны. Если я выиграю золото, а ты нет — я тебе этого никогда не прощу. — Я привезу золото, — твердо сказала Гермиона, и в её голосе зазвучал металл, которого раньше там не было. — Чтобы тебе было с кем соревноваться на Чемпионате Мира. — Отличный план, — кивнула Пэнси. Она наклонилась и подняла свою куртку со льда. — Мне пора, нужно еще решить некоторые вопросы в связи с моим отсутствием. Беллатрикс, я жду смс с разбором тренировки. Грейнджер… не убейся на четверном. Она развернулась и покатила к выходу, идеально держа спину, словно на ней всё еще был корсет для танго. Когда дверь за Пэнси захлопнулась, на катке повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Гермионы и гудением холодильных установок. Адреналин отступал, уступая место свинцовой усталости. Ноги дрожали. Гермиона доковыляла до бортика и тяжело опустилась на скамейку запасных, откинув голову назад. Она даже не заметила, как Беллатрикс подошла к ней. — Колено? — коротко спросила тренер, глядя сверху вниз. — Немного ноет, — призналась Гермиона, не открывая глаз. — После четверного. Беллатрикс хмыкнула и опустилась перед ней на одно колено. Её длинные пальцы с темным маникюром легли на шнуровку конька. - Ты заметила, как Паркинсон изменилась? После того случая на льду у нее были тренировки в Северном зале по 3 раза в день, пока вся дурь не вышла из головы. И в какой-то момент там прорезался характер, - Белатрикс методично расслабляла шнурки, крепко фиксируя ногу девушки. - Да, это сложно не заметить. Но ей пошло на пользу, она перестала тратить силы на то, чтобы задирать меня, - хмыкнула девушка, откидываясь назад и спиной опираясь на борт. — Не дергайся, — приказала она, когда Гермиона инстинктивно попыталась убрать ногу. — Сама ты будешь возиться полчаса, а мне нужно закрывать зал. Движения Беллатрикс были быстрыми и точными. Она ослабила шнурки, стянула жесткий ботинок, освобождая уставшую стопу, затем проделала то же самое со второй ногой. — Носок, — скомандовала она. Гермиона стянула плотный спортивный носок. Беллатрикс положила её ногу себе на колено. Её ладони были горячими, контрастируя с холодом катка. Она нащупала коленную чашечку, нажала на связки под ней. Гермиона зашипела сквозь зубы. — Терпи, — безжалостно бросила Беллатрикс, начиная массировать колено сильными, глубокими движениями. — Ты перегрузила сустав на приземлении. Нужно разогнать кровь, иначе завтра ты не встанешь. Это было больно, но в то же время приносило странное облегчение. Беллатрикс знала анатомию фигуристов лучше любого врача. Она вминала пальцы в мышцы, разминая забитые связки, возвращая чувствительность онемевшей ноге. — В Турине будет Андромеда, — сказала она, не поднимая головы, продолжая работать над коленом. — Но до Турина ты принадлежишь мне. И я не позволю тебе развалиться до того, как ты возьмешь медаль. Закончив, она резко похлопала Гермиону по икре. — Всё. Одевайся. Я тебя отвезу. Там Уизли с ума сходит. *** Едва она повернула ключ в замке, как дверь распахнулась, и на неё налетел вихрь рыжих волос и аромата пиццы. — Ты жива! — воскликнула Джинни Уизли, затаскивая подругу внутрь и отбирая у неё тяжелую спортивную сумку. — Я уже думала звонить в полицию или в больницу. Или в Гринпис, чтобы они спасали тебя от Беллатрикс! Квартира встретила Гермиону уютом, разбросанными подушками и включенным телевизором. Это был такой резкий контраст с холодным, стерильным миром льда, что Гермиона едва не расплакалась от облегчения. — Я почти умерла, Джин, — выдохнула Гермиона, позволяя подруге усадить себя на диван. — Паркинсон сегодня была просто машиной. И Беллатрикс… она выжала из нас всё. — Пэнси всегда машина, у неё вместо сердца моторчик, — фыркнула Джинни, направляясь на кухню. — Чай? Или сразу вино? Я думаю, вино. Тебе нужно расслабить мышцы. И я заказала пиццу, не смотри на меня так, один кусочек тебя не убьет, а душу согреет. Через пять минут они сидели на диване, поджав ноги. Гермиона держала бокал красного вина, чувствуя, как тепло разливается по венам. — Рассказывай, — потребовала Джинни, откусывая пиццу. — Как там наша «Королева Драмы»? Всё еще пытается убить тебя своим лутцем? — Она уезжает в Канаду, — Гермиона прикрыла глаза. — Показала идеальную короткую. Джинни, она действительно стала хороша. Телефон девушки завибрировал. Гермиона потянулась за ним, ожидая увидеть что-то от родителей или Гарри, но имя на экране заставило её сердце пропустить удар. «Если ты сейчас анализируешь свой заход на сальхов вместо того, чтобы спать — прекрати. Твоя голова мне нужна свежей, а не забитой самокопанием.» «И приложи лед. Я не для того тратила время на твои связки, чтобы ты их угробила, бегая за чаем на кухню.» «Мне не нужна в Турине хромая Джульетта. Это будет слишком трагично даже для моего вкуса. До завтра.

Б.Б.».

Гермиона фыркнула, чувствуя странное тепло в груди. — Что там? — спросила Джинни, заметив её улыбку. — Беллатрикс, — Гермиона отложила телефон и поудобнее устроила ногу на подушке. — Переживает, что её «инвестиция» испортится. В своей неповторимой манере. Джинни выхватила телефон из рук подруги прежде, чем та успела возразить, и быстро пробежала глазами по экрану. — «Б.Б.», — протянула она с насмешливым восхищением, возвращая мобильник. — Это что, «Бешеная Белла»? Или «Божественная Белла»? — Все в разы проще: Беллатрикс Блэк, — рассмеялась Гермиона, качнув головой. Гермиона вздохнула, откинув голову на спинку дивана. — Беллатрикс изменила концепцию. Больше нет той нежной девочки, умирающей от любви. Теперь моя Джульетта — это ярость. Это месть. — Она посмотрела на свои руки, вспоминая ощущение холода катка. — И знаешь, самое страшное? Мне это нравится. Когда я сегодня катала дорожку, я представляла, что режу не лед, а… не знаю. Всех, кто сомневался. Джинни хмыкнула, доедая корочку от пиццы. — Ну, Паркинсон всегда говорила, что в тихом омуте черти водятся. Похоже, Беллатрикс решила выпустить твоих чертей наружу и поставить их на коньки. И, честно говоря, я бы заплатила любые деньги, чтобы увидеть лицо Пэнси, когда ты выйдешь с этой программой в Турине. Она встала, потягиваясь. — Ладно, чемпионка. Твоя «Б.Б.» велела тебе спать, и я не хочу быть той, из-за кого тебе завтра оторвут вторую ногу. Я еще слишком молода, чтобы брать на себя такую ответственность. Джинни ушла в свою комнату, но через секунду вернулась, бросив Гермионе пакет со льдом из морозилки, завернутый в полотенце. — Держи. Приказ есть приказ. *** Гермиона лежала в темноте своей спальни. Холодный компресс приятно остужал горящее колено. Тишина квартиры успокаивала, но в ушах всё еще звучали отголоски музыки Прокофьева — тяжелые, нагнетающие басы. Она закрыла глаза и снова увидела тот момент: Пэнси, идеально выезжающая с тройного лутца. Холодная, безупречная техника. И слова Беллатрикс: «Моя Джульетта не умирает от любви. Она умирает от ненависти». Гермиона перевернулась на бок, обнимая подушку. Страх перед Турином, который грыз её последние месяцы, трансформировался. Он не исчез, но стал другим. Теперь это был не страх провала, а страх не выложиться до конца. Не дожечь. — Я привезу золото, — прошептала она в темноту, словно давая обещание не только себе, но и той требовательной тени, что стояла за бортиком. Телефон на тумбочке молчал, но Гермиона знала: завтра в 6:00 её будет ждать ад. И она была к нему готова. *** Утро встретило её серым лондонским небом и запахом кофе. — Вставай, чемпионка, — пропела Джинни, заглядывая в комнату. Она еще не была одета, но это не помешало ей разбудить подругу. — Я сварила тебе кофе, но выпить ты его должна быстро, потому что до шести осталось сорок минут. Гермиона подскочила как ужаленная. Колено, к её удивлению, почти не болело — магия рук Беллатрикс (и, возможно, лед) сработали. Через полчаса она уже выходила из такси у служебного входа ледового дворца. На парковке стоял только знакомый черный «Ягуар» — любимец Беллатрикс. Она уже была здесь. Гермиона глубоко вздохнула, хватая сумку с заднего сиденья. Воздух был морозным и влажным. Внутри было тихо. Только звук заливщика льда, заканчивающего свою работу, нарушал тишину. Лед сверкал, как зеркало. Идеально гладкий, ждущий, когда его исполосуют лезвия. Беллатрикс стояла у бортика, скрестив руки на груди. Она была в неизменном черном, волосы собраны в тугой хвост, открывающий резкие скулы. — 5:58, — произнесла она, не глядя на часы, когда Гермиона подошла. — У тебя две минуты, чтобы зашнуроваться. Сегодня мы не прыгаем. Гермиона замерла с коньком в руке. — Не прыгаем? Беллатрикс медленно повернула голову. В её глазах плясали опасные искры. — Нет. Сегодня мы будем учиться убивать взглядом. Хореография, Грейнджер. Мы будем чистить каждый жест, пока твои пальцы не начнут рассказывать историю лучше, чем твой рот. На лёд. Живо. Гермиона выехала на центр. Лед был жестким, «быстрым», как любила говорить Беллатрикс. Разминка началась не с привычных прыжков или вращений, а с бесконечных кругов. — Глубже в колено! — голос Беллатрикс эхом отражался от пустых трибун. — Ты не на прогулке в Гайд-парке. Садись ниже! Гермиона послушно сгибала ноги, чувствуя, как квадрицепсы начинают гореть уже на третьем круге. Это была «школа» — базовая работа над скольжением, которую фигуристы ненавидели больше всего, но без которой не было чемпионского катания. Внешние ребра, внутренние ребра, крюки, выкрюки. Лезвие должно было резать лед бесшумно и глубоко, оставляя идеальный геометрический рисунок. Беллатрикс следила за каждым её движением, как хищная птица. Она не стояла на месте, она двигалась вдоль бортика, не упуская ни миллиметра. — Спина, Грейнджер! — рявкнула она, когда Гермиона чуть ссутулилась на перебежке. — Ты королева Вероны или горбун из Нотр-Дама? Лопатки свести. Шею открыть. Смотреть не под ноги, а поверх голов судей! Гермиона выпрямилась, преодолевая жжение в пояснице. Она знала это упражнение: «бесконечная восьмерка». Нужно было держать скорость, не отталкиваясь, только за счет работы корпуса и коленей. Это требовало чудовищного контроля. Через двадцать минут Гермиона была мокрой от пота, хотя на катке было холодно. — Хватит, — скомандовала Беллатрикс. — Подъезжай. Гермиона затормозила, подняв облако ледяной крошки. Дыхание вырывалось облачками пара. Беллатрикс перегнулась через бортик и грубо схватила Гермиону за запястье, поднимая её руку вверх. — Посмотри на это, — с отвращением сказала она, тряхнув расслабленную кисть Гермионы. — Что это? — Я расслабила руку… — начала Гермиона. — Ты убила момент! — перебила Беллатрикс. Она сжала пальцы Гермионы, выгибая их в неестественно изящную, напряженную позицию. — В этой программе нет отдыха. Нет пауз. Твои руки — это продолжение твоей ненависти. Каждый палец должен быть натянут так, чтобы им можно было перерезать горло. Она отпустила руку, и Гермиона тут же попыталась сохранить напряжение, чувствуя, как сводит мышцы предплечья. — А теперь, — Беллатрикс понизила голос до вкрадчивого шепота, от которого по спине побежали мурашки, — самое главное. Взгляд. Она указала пальцем на дальний конец катка. — Представь, что там стоят судьи. И они уже решили отдать золото русской или американке. Они даже не смотрят на тебя. Твоя задача — заставить их бояться отвести от тебя взгляд. Гермиона посмотрела в пустоту. — Плохо, — тут же отрезала Беллатрикс. — Ты смотришь как отличница, которая забыла ответ на билете. Встань в начальную позу. Гермиона приняла стартовую позу: голова опущена, руки скрещены на груди, словно защищаясь от удара. — Музыки не будет, — предупредила Беллатрикс. — Считай про себя. Поднимай голову на счет «раз». И когда ты поднимешь её… я хочу увидеть, как ты сжигаешь этот каток. Давай. Гермиона закрыла глаза. Раз, два, три… Она резко вскинула голову. — Не верю! — крик Беллатрикс был как пощечина. — Еще раз! Ты жалеешь себя! Ты думаешь: «Ах, бедная Джульетта». Забудь об этом. Ромео мертв. Ты одна. Тебе больно, и ты хочешь, чтобы больно было всем вокруг. Еще раз! Гермиона стиснула зубы. Злость начала закипать внутри. Злость на усталость, на холод, на Пэнси с её идеальным лутцем, на Беллатрикс с её бесконечными придирками. Она снова опустила голову. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони под перчатками. «Она хочет убийцу? Она её получит.» Резкий взмах головы. Взгляд Гермионы был темным, тяжелым. Она не моргала. Она смотрела прямо на Беллатрикс, вкладывая в этот взгляд всё свое раздражение и ярость. На секунду повисла тишина. Беллатрикс не отводила глаз, изучая её лицо. — Лучше, — наконец процедила она, и уголок её губ дрогнул. — Но недостаточно. Твои глаза говорят «я злюсь», а должны говорить «вы все уже мертвы, просто еще не знаете об этом». Теперь давай. Дорожка шагов. С этого места. Без музыки. Я буду хлопать ритм. Пошла! Хлопок ладоней Беллатрикс прозвучал как выстрел стартового пистолета. Гермиона сорвалась с места, врезаясь коньками в лед. Лезвия скрежетали, высекая ледяную крошку. Хлопки Беллатрикс задавали бешеный, рваный ритм, гораздо быстрее оригинальной музыки Прокофьева. — *Хлоп! * Твизл! Руки выше! *Хлоп! * Гермиона закрутилась в твизле, стараясь удержать равновесие и ту самую «смертельную» натяжку в пальцах. Центробежная сила пыталась разорвать её, выкинуть с дуги, но она вцепилась в лед, как кошка. — *Хлоп! * Чоктау! Резче! — голос Беллатрикс бил по ушам. — Не размазывай! Это удар ножом, а не поглаживание котенка! Гермиона развернулась, резко меняя ребро и направление. Корпус наклонился опасно низко, почти параллельно льду. Мышцы спины взвыли от напряжения, но она не позволила себе выпрямиться ни на сантиметр раньше времени. — Глаза, Грейнджер! Где твои глаза?! Гермиона, задыхаясь, вскинула взгляд. Она смотрела не на тренера, а сквозь неё, в воображаемую толпу судей. В её голове пульсировала только одна мысль: «Я вам покажу. Я всем вам покажу». — *Хлоп-хлоп! * Блок на зубцах! Стоять! Гермиона встала на зубцы коньков, замирая в сложной позе: спина прогнута, руки раскинуты, словно распятие. Зубцы вгрызлись в лед, удерживая её вес. Ноги дрожали от перенапряжения. Беллатрикс перестала хлопать. Она медленно обошла вокруг застывшей статуи. — Ниже бедро, — она ткнула пальцем в бедро Гермионы. — Выше подбородок. Дыши носом, не хватай воздух как рыба. Гермиона судорожно вдохнула, пытаясь унять сердцебиение. Пот катился по виску, щекоча кожу, но она не смела пошевелиться. — Ты должна стоять так, словно это самая удобная поза в мире, — прошептала Беллатрикс ей на ухо, обходя сзади. — Словно ты можешь простоять так вечность. И при этом излучать такую энергию, чтобы зрители на галерке чувствовали жар. Она резко щелкнула пальцами перед лицом Гермионы. — Срыв! Каскад шагов! Гермиона сорвалась с зубцов, переходя в серию быстрых, перекрестных шагов. Это была самая технически сложная часть дорожки — здесь нужно было показать владение коньком на предельной скорости. Ноги заплетались в сложнейшем узоре, лезвия опасно сближались. Одно неверное движение — и она полетит носом в лед. Но злость, которую разбудила Беллатрикс, давала странную, холодную концентрацию. Гермиона не думала о ногах — они двигались сами, по мышечной памяти, вбитой тысячами повторений. Она думала о выражении лица Пэнси. О снисходительных улыбках комментаторов. В финале дорожки она должна была сделать резкий выпад и замереть, глядя в «камеру». Гермиона рванула вперед, выбросила ногу в выпаде, проехала так несколько метров, оставляя глубокий след на льду, и резко остановилась, развернув корпус. Её грудь тяжело вздымалась, волосы выбились из пучка и прилипли к мокрому лбу. Она смотрела прямо перед собой. Тяжелым, немигающим взглядом. Тишина. Беллатрикс стояла в центре катка, в нескольких метрах от неё. Она медленно, очень медленно начала хлопать. Не ритм, а аплодисменты. Медленные, саркастичные, одинокие хлопки в пустом зале. — Ну вот, — протянула она, и в её голосе впервые за утро не было яда, только холодное удовлетворение. — Познакомься, Грейнджер. Это и есть твоя темная сторона. Приятно встретить ее снова, не так ли? — Дорожка — четвертый уровень. Без вопросов. Если, конечно, ты не решишь снова стать хорошей девочкой и улыбаться судьям как идиотка. Гермиона выпрямилась, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя дрожь в коленях. Но это была приятная дрожь. Дрожь силы. — Я не буду улыбаться, — хрипло ответила она. — Надеюсь, — Беллатрикс достала из кармана пальто пачку салфеток и бросила Гермионе. — Вытри лицо. Ты похожа на панду. Тушь потекла. Гермиона поймала пачку. — Десять минут перерыв, — объявила Беллатрикс, направляясь к выходу со льда. — Выпей воды. Потом прогоним вращения. Я хочу видеть, как ты отрываешь голову в заклоне. В переносном смысле, конечно. Пока что. Она уже взялась за ручку дверцы бортика, но вдруг обернулась. — И, Грейнджер? — Да? — Твое колено. — Беллатрикс кивнула на ногу Гермионы. — Как оно? Гермиона с удивлением поняла, что за последние полчаса ни разу не вспомнила о боли. — Нормально. Я его не чувствую. — Хорошо. Значит, мазь работает. Или страх передо мной сильнее боли. И то, и другое меня устраивает. Беллатрикс вышла, оставив Гермиону одну посреди огромного ледяного поля. Девушка вытерла лицо салфеткой, глядя на темные разводы туши. Она чувствовала себя измотанной, грязной, но абсолютно, невероятно живой. Она подъехала к бортику, где стояла её бутылка с водой. Сделав глоток, она посмотрела на свое отражение в темном стекле, ограждающем трибуны. Оттуда на неё смотрела не прилежная студентка Королевского колледжа, а кто-то другой. Кто-то с горящими глазами и жесткой линией губ. Джинни была права. Черти вырвались наружу.