Ледяная симфония / Symphony of Ice

Гермиона проснулась первой, но не открыла глаза. Она чувствовала себя плавящимся воском. Её щека покоилась на подушке, а спина была плотно прижата к горячему телу Беллатрикс. Это было ощущение абсолютной защищенности — как в бункере, только стены были из живого тепла и запаха сандала. Рука Беллатрикс — тяжелая, властная даже во сне — лежала на талии Гермионы. Длинные пальцы чуть сжались, стоило Гермионе лишь немного изменить ритм дыхания. — Не шевелись, — хриплый со сна голос Беллатрикс прозвучал прямо над ухом, вибрируя где-то в ключицах Гермионы. — Слишком рано. — Уже почти полдень, — прошептала Гермиона, но послушно замерла. Ей и самой не хотелось двигаться. Беллатрикс выдохнула, уткнувшись носом в макушку Гермионы, вдыхая запах её волос. Затем её рука начала медленное движение. Это не было прелюдией, это было изучением. Подушечки пальцев скользнули от ребер вверх, очерчивая линию позвоночника, пересчитывая позвонки через тонкую ткань футболки, в которой спала Гермиона. Гермиона выгнулась навстречу этому прикосновению, как кошка. — Ты горячая, а ноги ледяные, — буркнула Беллатрикс, но вместо того чтобы отстраниться, переплела свои ноги с ногами Гермионы, делясь теплом. Кожа к коже. Шершавая ткань одеяла против гладкости простыней. Гермиона перевернулась на другой бок, оказываясь лицом к лицу с наставницей. В полумраке спальни лицо Беллатрикс казалось моложе, мягче. Без привычной жесткой укладки, с темными прядями, рассыпанными по белой наволочке, и сонными, полуприкрытыми глазами, в которых сейчас плескалась не тьма, а ленивое спокойствие океана в штиль. — Как твоя голова? — спросила Беллатрикс, протягивая руку и убирая кудрявый локон с лица Гермионы. Её ладонь задержалась на щеке, большой палец невесомо очертил скулу. — Отлично, — тихо ответила Гермиона, глядя в эти бездонные глаза. — Я же почти не пила. А как твоя мизантропия? Беллатрикс криво усмехнулась — знакомая, любимая ухмылка. — Процветает. Я в постели с единственным человеком, которого могу терпеть больше двух часов подряд. Она притянула Гермиону ближе, уничтожая последние миллиметры пространства между ними. Гермиона положила руку ей на шею, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей. Это было так реально, так физиологично и так интимно. — Иди ко мне, — шепнула Беллатрикс. Поцелуй был медленным, тягучим, со вкусом сна и лени. Никакой спешки, никакой страсти «на разрыв», только нежность и глубокое, спокойное осознание того, что они принадлежат друг другу. Губы Беллатрикс были мягкими и настойчивыми, она целовала так, словно пила воду после долгой засухи — неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением. Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними казался наэлектризованным, плотным, как перед грозой, но без угрозы грома. Гермиона приоткрыла губы, жадно вдыхая кислород, смешанный с запахом Беллатрикс. Рука, до этого покоившаяся на шее, медленно скользнула вниз. Пальцы — прохладные, уверенные — нырнули под край просторной футболки Гермионы. Контраст температуры заставил кожу покрыться мурашками, и Гермиона резко втянула воздух, выгибаясь навстречу этому прикосновению. Ладонь Беллатрикс легла на оголенные ребра, накрывая собой сразу несколько шрамов и родинок, словно ставя печать собственности. Она не гладила, она *осязала*. Большой палец медленно, с почти болезненной нежностью очертил дугу под грудью, спустился к солнечному сплетению, чувствуя, как под тонкой кожей диафрагмы трепещет чужая жизнь. — Ты такая горячая, — прошептала Беллатрикс, не размыкая век. Её голос был лишен привычных стальных ноток, он звучал глухо, словно шёл из самой груди. — Как печка. — А ты всегда холодная, — выдохнула Гермиона, зарываясь пальцами в густые, спутанные волосы Беллатрикс на затылке, слегка массируя кожу головы. — Закон сохранения энергии. Беллатрикс издала низкий горловой звук — что-то среднее между стоном и мурлыканьем — и подалась вперед, вдавливая Гермиону в матрас тяжестью своего тела. Она уткнулась лицом в изгиб шеи Гермионы, туда, где яремная вена билась в бешеном ритме. Влажные губы коснулись пульсирующей точки, но не поцеловали, а просто замерли, считывая этот ритм. Это было обезоруживающе. Тишина в комнате перестала быть пустой; она наполнилась звуками, из которых теперь состояла их реальность. Это была музыка утра, написанная на партитуре из сбитых простыней. Движения Беллатрикс стали настойчивее, но не потеряли той тягучей лени, что владела ими обеими. Её рука, до этого покоившаяся на ребрах, скользнула ниже, преодолевая резинку белья. Пальцы двигались с пугающим знанием дела — не спрашивая, а утверждая, считывая реакцию тела быстрее, чем мозг успевал её осознать. Гермиона шумно выдохнула, и этот звук разорвал ватную тишину спальни. Её голова запрокинулась, открывая горло, и Беллатрикс тут же воспользовалась приглашением. Она прижалась губами к пульсирующей жилке, сначала едва касаясь, дразня горячим дыханием, а затем втягивая кожу, оставляя влажный, горячий след. — Громче, — прошептала Беллатрикс в самую шею, и вибрация её голоса отозвалась дрожью во всем теле Гермионы. — Я хочу слышать. Гермиона закусила губу, пытаясь сдержаться, но пальцы Беллатрикс нашли нужный ритм — медленный, мучительно-сладкий, выверенный до миллиметра. Их трение превращалось в чистую электрику. Каждое движение рождало искру, бегущую вверх по позвоночнику, взрывающуюся где-то в затылке. Сдержанный стон всё-таки сорвался с губ Гермионы — низкий, грудной, полный искреннего, неконтролируемого удовольствия. Этот звук подействовал на Беллатрикс как катализатор. Она усилила нажим, её вторая рука переплелась с пальцами Гермионы, прижимая её ладонь к матрасу, фиксируя, не давая сбежать от ощущений. — Вот так, — выдохнула Беллатрикс, ловя губами рваное дыхание Гермионы. В комнате теперь звучала только эта симфония: влажный звук поцелуев, шорох кожи о кожу, скрип простыней под весом их сплетенных тел и сбивчивый ритм дыхания — вдох, задержка, резкий выдох. Гермиона чувствовала себя оголенным проводом. Каждое касание Беллатрикс было событием вселенского масштаба. Она подалась бедрами навстречу руке, забыв о стеснении, забыв о том, кто она и где находится. Существовали только эти пальцы, дарящие наслаждение, и тяжесть тела Беллатрикс, нависающей сверху, закрывающей собой весь мир. — Белла… — имя прозвучало как молитва и как просьба не останавливаться. Беллатрикс на мгновение замерла, глядя ей в глаза. Её зрачки были расширены, в них плескалась та же тьма, что и всегда, но сейчас она была теплой, бархатной. Она видела Гермиону насквозь — её уязвимость, её желание, её полную капитуляцию. И это знание, эта власть над чужим удовольствием возбуждали её сильнее всего. Она снова наклонилась, целуя Гермиону глубоко и жадно, заглушая её очередной стон своим ртом, смешивая их дыхание в одно целое. Пальцы внутри согнулись, даря волну удовольствия. Это движение отозвалось в теле Гермионы подобно электрическому разряду, прошившему позвоночник от копчика до самой макушки. Она судорожно втянула воздух носом, потому что рот был занят — Беллатрикс пила её дыхание, не позволяя ни звуку вырваться наружу, превращая каждый крик в глухую вибрацию, которую они делили на двоих. Гермиона выгнулась дугой, отрывая лопатки от сбитых простыней, инстинктивно ища контакта. Её пальцы, до этого сжимавшие плечи Беллатрикс, теперь судорожно цеплялись за её спину, царапая кожу, оставляя на ней следы своей страсти, своей беспомощности перед этим накатом ощущений. Беллатрикс чувствовала всё: как сжимаются внутренние мышцы Гермионы, обхватывая её пальцы, как бешено колотится сердце под ребрами, прижатыми к её собственной груди. Она чуть отстранилась от губ — лишь на миллиметр, чтобы видеть лицо. — Смотри на меня, — приказала она шепотом, сорвавшимся на хрип. Это было их правилом. Каждая близость, каждое мгновение — глаза в глаза. Гермиона с трудом разлепила ресницы. Её взгляд был расфокусированным, влажным, полным абсолютного доверия. В этот момент между ними не было секретов. Рука Беллатрикс не останавливалась. Она нашла идеальный, жестокий в своей нежности ритм. Это была чистая физика резонанса: каждое движение пальцев усиливало предыдущее, раскачивая лодку ощущений всё сильнее и сильнее. Она знала анатомию Гермионы лучше, чем та знала её сама. Она знала, как надавить, как повернуть, как замереть на долю секунды, чтобы ожидание стало невыносимым, а затем продолжить с новой силой. — Белла… пожалуйста… — Гермиона металась на подушке, её голова запрокидывалась, открывая беззащитную шею. Сбивчивое, горячее дыхание обжигало ключицы Беллатрикс. Темп изменился. Движения стали быстрее, резче, смазывая границы реальности. В комнате остался только звук влажных шлепков тел друг о друга, рваное дыхание и высокий, скулящий звук, который Гермиона уже не могла сдерживать. Мир сузился до точки соприкосновения. Гермиона чувствовала, как натягивается невидимая струна внутри живота. Напряжение копилось, плотное, горячее, требующее выхода. Она прижалась лбом к плечу Беллатрикс, зажмурившись до цветных кругов перед глазами, и полностью отдалась этому падению. Когда волна накрыла её, Гермиона вскрикнула, но Беллатрикс тут же накрыла её рот ладонью свободной руки, заглушая крик, впитывая его в себя, в то время как другая рука продолжала дарить финальные, затухающие импульсы наслаждения. Тело Гермионы билось в руках Беллатрикс, сотрясаемое спазмами, прекрасными и опустошающими, пока, наконец, она не обмякла, распластавшись на кровати, тяжелая, влажная и абсолютно, бесконечно счастливая. Гермиона всё ещё мелко вздрагивала, отдаваясь остаточным волнам эйфории, когда рука Беллатрикс покинула её тело. Но она не исчезла, не разорвала контакт. Ладонь медленно, почти ритуально поднялась вверх, скользя по влажному от испарины животу, огибая тяжесть груди, пока кончики пальцев не замерли у припухших, полуоткрытых губ. — Попробуй, — голос Беллатрикс прозвучал низко, вибрируя темной, собственнической гордостью. Это был не приказ, а приглашение к таинству. Гермиона послушно разомкнула губы, и пальцы скользнули внутрь, ложась на горячий, бархатный язык. Вкус был резким, соленым и одурманивающим — первобытный вкус её собственного желания, смешанный с запахом кожи Беллатрикс. Гермиона прикрыла глаза, обхватывая губами фаланги, и начала медленно, тягуче ласкать их языком, вбирая в себя каждый оттенок этого вкуса, замыкая круг близости. Беллатрикс наблюдала за этим, не моргая. В её расширенных зрачках плескалась бездна, но теперь в ней не было холода — только густое, маслянистое удовлетворение. Она видела, как Гермиона принимает её, принимает себя через неё, и это зрелище пьянило сильнее любого алкоголя. Свободной рукой она убрала влажную прядь с виска Гермионы, заправляя её за ухо, и большим пальцем очертила линию скулы, словно запоминая геометрию её лица. — Моя, — одними губами выдохнула она слово, которое весило больше, чем весь магический мир. Когда пальцы наконец покинули влажный плен рта, блестящие и теплые, Беллатрикс выдохнула, словно из неё вынули стержень, державший её в вертикальном положении. Гравитация наконец победила. Она рухнула рядом, тут же перетекая в новое состояние — из хищника в насытившегося зверя. Она навалилась на Гермиону боком, закинув на неё ногу, словно тяжелый якорь, приковывающий к реальности. Наступила тишина совсем иного толка — ленивая, ватная, пахнущая мускусом и остывающим постельным бельем. Беллатрикс, чья энергия, казалось, выгорела в этой вспышке, уткнулась носом в плечо Гермионы, жадно вдыхая её запах. Её губы теперь касались кожи совсем иначе — невесомо, едва ощутимо, словно крылья ночной бабочки. Она блуждала поцелуями по ключице, иногда легонько прикусывая кожу — не чтобы причинить боль, а чтобы удостовериться в реальности момента, оставляя влажные, быстро исчезающие метки. Пальцы Гермионы зарылись в густую гриву черных кудрей, перебирая их, распутывая сложные узлы, массируя кожу головы успокаивающими, монотонными движениями. В этом жесте было столько покоя, что время, казалось, остановилось. — У тебя здесь серебро, — сонно прошептала Гермиона, выуживая седой волосок из смоляной волны. Она рассматривала его не как изъян, а как драгоценность, свидетельство прожитой боли и выживания. — Вырвешь — прокляну, — лениво отозвалась Беллатрикс прямо в ямку над ключицей. Угроза звучала мягко, почти ласково, лишенная привычного яда. Её рука бесцельно скользила по бедру Гермионы, вырисовывая невидимые карты созвездий, соединяя родинки линиями. — И не думала, — улыбка тронула губы Гермионы, и она прижалась щекой к макушке любовницы. — Тебе идет. Это как… иней на обсидиане. Беллатрикс издала низкий горловой звук — смесь фырканья и довольного урчания. Вибрация прошла сквозь их соприкасающиеся тела, резонируя в грудной клетке Гермионы. Где-то далеко, за толстыми стенами и плотными шторами, существовал мир, требовавший решений и завтраков. Но здесь, в полумраке, сбитом в комок одеяле и тепле чужого тела, время текло по другим законам. — Мы пропустим всё на свете, — заметила Беллатрикс спустя целую вечность, не делая ни малейшей попытки пошевелиться. — Пусть мир подождет, — тихо ответила Гермиона, потягиваясь всем телом под тяжестью Беллатрикс и чувствуя, как сладко ноют мышцы. — Теперь моя очередь это говорить. Беллатрикс коротко, хрипло рассмеялась и, лениво приподнявшись на локте, снова накрыла губы Гермионы своими — медленно, глубоко, со вкусом абсолютного, безмятежного покоя, который они украли у самой судьбы. Идиллию, сотканную из лени и тепла, разрушил не взрыв, а звук, куда более страшный в своей обыденности. Отчетливый, ритмичный цокот каблуков по паркету в прихожей. Звук, который невозможно было спутать ни с чем: так ходила только одна женщина на свете. — Черт, — выдохнула Гермиона, но в этом не было паники, скорее смиренное осознание фатальности происходящего. — Нарцисса. Она не сделала попытки вскочить или судорожно искать одежду. Смысла не было. Во-первых, тяжелая нога Беллатрикс все еще надежно прижимала ее к матрасу, словно мраморная плита. А во-вторых, дверная ручка уже поворачивалась. — И что? — лениво протянула Беллатрикс, даже не открывая глаз. Она лишь плотнее прижалась щекой к груди Гермионы. — Пусть завидует молча. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Нарцисса Малфой — живое воплощение элегантности и дисциплины. В безупречном кремовом костюме, с папкой документов в одной руке и стаканчиком кофе из любимой кофейни Гермионы в другой. Она окинула взглядом смятую постель, разбросанную одежду и переплетенные тела с таким спокойствием, словно инспектировала музейный экспонат, который повесили немного криво. — Доброе утро, — ее голос прозвучал ровно, прохладно, но без тени осуждения. — Я так и предполагала. Одиннадцать утра, а вы все еще изучаете анатомию вместо архитектуры. Гермиона почувствовала, как краска заливает лицо — от шеи до корней волос. Это было глупо: Нарцисса видела их и в менее пристойных ситуациях, она была частым гостем в их квартире и, в конце концов, она была сестрой Беллатрикс. Но статус научного руководителя, который стоял сейчас над душой (и над кроватью) с планом поездки, добавлял ситуации пикантной неловкости. — Доброе утро, Нарцисса, — пробормотала она, натягивая простыню повыше, хотя это мало что скрывало. — Мы… обсуждали поездку. В некотором роде. — Я вижу, дискуссия была горячей, — уголок губ Нарциссы дрогнул в едва заметной улыбке. Она прошла в комнату, цокая каблуками по паркету, и решительно раздвинула шторы, впуская яркий лондонский свет в их уютный полумрак. — Белла, убери ногу с моего аспиранта. Ей нужен кислород, чтобы защитить диплом. Беллатрикс зарычала в подушку, щурясь от света. — Знаешь, Цисси, я, конечно, понимаю, что мы едем в Турин не изучать достопримечательности, — прохрипела она, наконец отрывая голову от подушки и глядя на сестру с ядовитым прищуром. — Но я не знала, что моя спальня включена в путеводитель как обязательная точка маршрута. Мне что, повесить табличку «Часы посещения» на дверь? Или сразу продавать билеты на утреннее шоу для VIP-гостей? Нарцисса даже бровью не повела. Она пододвинула пуфик к кровати и грациозно присела на самый край, словно это была не спальня после бурной ночи, пропитанная запахами секса и сна, а стерильная переговорная.Она протянула стаканчик, который все это время держала в руке. — Гермиона, это тебе. Двойной эспрессо. Судя по твоему виду, он тебе жизненно необходим, чтобы вернуться в реальный мир. Гермионе пришлось приподняться на локтях, придерживая простыню на груди, чтобы взять кофе. Их пальцы на секунду соприкоснулись — прохладные, ухоженные пальцы Нарциссы и горячая ладонь Гермионы. — Спасибо, — искренне выдохнула она, делая первый жадный глоток. — Вы просто спасительница. — Кто-то же должен быть взрослым в этой семье, — Нарцисса открыла папку, положив ее поверх своих колен в безупречных брюках. — Итак. Я пересмотрела наш маршрут по Турину. Встреча с директором Египетского музея перенесена на вторник, поэтому у нас освобождается вечер понедельника. Я подумала, что мы могли бы посетить Палаццо Мадама, пока там нет наплыва туристов. Для твоей главы о Филиппо Юварре это будет полезно, сможешь осмотреть парадную лестницу без лишних глаз. Беллатрикс, наконец смирившись с тем, что их приватность аннулирована административным ресурсом старшей сестры, перевернулась на спину. Она бесстыдно скинула одеяло до пояса, потягиваясь и закладывая руки за голову. — Кстати, о вертикальной плоскости и физических нагрузках, — Нарцисса перелистнула страницу в папке. Там, к ужасу и восхищению Гермионы, лежал распечатанный график, расчерченный по минутам и — о боже — маркированный цветными стикерами. — Гран При сам себя не выиграет, а диплом сам себя не напишет. Но я взяла на себя смелость… оптимизировать этот хаос, подключив профессионалов. Она развернула лист так, чтобы Гермиона могла видеть этот шедевр логистики. — Смотри. Синие — лед. Желтые — архитектура. А вот эти, агрессивно-оранжевые блоки — это зоны ответственности твоего пресс-атташе. А вот эти строгие, я бы даже сказала, безжалостные бирюзовые блоки, — Нарцисса постучала ногтем по графику, где бирюзовый цвет буквально разрезал расписание на части, — это зона ответственности Андромеды. — Джинни будет в восторге. — Она уже выстроила линию обороны. С десяти до двенадцати у тебя окно для прессы в микст-зоне. Уизли будет фильтровать вопросы. Она уже прислала мне список запрещенных тем для журналистов: никакой политики, никакой личной жизни и, ради бога, никаких вопросов о том, почему твои костюмы стоят как небольшая квартира в Сохо. — О, Рыжая, — простонала Беллатрикс, закатывая глаза и падая обратно на подушки. — Она мне уже с утра написала. Угрожала отобрать телефон, если я выложу еще хоть одну сторис с подписью «Турин будет гореть». Скучная, громкая женщина. — Эта «громкая женщина» — единственное, что стоит между тобой и иском за оскорбление судейской коллегии, Белла, — холодно заметила Нарцисса. — Джинни будет твоей тенью на всех официальных банкетах. Её задача — улыбаться, жать руки и наступать тебе на ногу каждый раз, когда ты захочешь пошутить про итальянскую мафию. — Жестоко, — фыркнула Беллатрикс. — Надеюсь, она взяла с собой намордник? — Для этого у нас есть Астория, — невозмутимо продолжила Нарцисса, указывая на нежно-зеленые пометки в графике, идущие параллельно оранжевым. — Гринграсс едет… скажем так, как наш общий миротворец. Это в интересах ее бизнеса, поэтому, пусть развлекается. Гермиона облегченно выдохнула. — Слава богу. Если Джинни — это огонь, то Астория — это вода. — Именно, — кивнула Нарцисса. — Пока Джинни будет отбиваться от репортеров, Астория берет на себя логистику вашего комфорта. Бронирование столиков, заказ цветов, проверка твоего меню, Гермиона. И, что самое важное, она будет следить за эмоциональным состоянием Джинни. Потому что работать с Беллой — это вредно для психики, а нам нужен адекватный пресс-атташе, а не человек с нервным тиком. Нарцисса постучала наманикюренным пальцем по графику. — Вечером четверга, перед короткой программой, Джинни заберет на себя всю коммуникацию. Твой телефон будет у Астории. Ты идешь со мной в Королевскую библиотеку смотреть на да Винчи, пока Уизли объясняет прессе, что ты «погружаешься в культурный код страны для вдохновения». Звучит пафосно, но это именно то, что нужно судьям. Беллатрикс, которая до этого скептически кривила губы, вдруг посмотрела на сестру с уважением. — Ты собрала целую армию, Цисси. Рыжая фурия для прессы, Гринграсс для успокоения, ты для мозгов… А я? — А ты, Белла, — Нарцисса захлопнула папку и строго посмотрела на сестру, — ты отвечаешь за то, чтобы наша чемпионка улыбалась искренне, а не на камеру. И, возможно, носишь мои пакеты во время шопинга. Астория уже договорилась с ателье на Виа Рома, нас ждут во время сиесты. — Я не носильщик! — возмутилась Беллатрикс, но тут же ухмыльнулась, снова по-хозяйски кладя руку на талию Гермионы. — Но если за это мне разрешат выбрать белье для нашей девочки… я согласна. Нарцисса фыркнула что-то за рамками приличий и вернулась к изучению графика. — Так что, Гермиона, если Андромеда скажет «стоп» — ты останавливаешься. Даже если ты посреди четверного тулупа. Даже если я тащу тебя смотреть барочный фасад. Её слово на этой неделе — закон. Она единственный человек, который может отменить мои планы, и это говорит о многом. — А еще она единственный человек, который может запретить Белле спаивать тебя вином накануне выступления, — добавила Нарцисса с мстительной улыбкой в сторону сестры. Беллатрикс возмущенно открыла рот. — Это было всего один раз! И это не было перед важным выступлением! — Андромеда подготовила свой список «лекарств», — Нарцисса закрыла папку, демонстрируя, что дискуссия окончена. — Витаминные капельницы и протеиновые шейки по часам. Никакого «Пьемонтского красного» до окончания произвольной программы. Гермиона почувствовала, как внутри разливается теплое чувство защищенности. Это было безумие, но какое же оно было заботливое. — Впрочем, у нас есть еще ровно неделя до вылета, — Нарцисса захлопнула папку с таким звуком, словно ставила печать на приговоре. — И я намерена использовать эти семь дней, чтобы превратить этот хаос в идеально отлаженный механизм. Она поднялась с пуфика, окинув комнату критическим взглядом, и поправила безупречный манжет жакета. Раздался звонок телефона. Это была Джинни и дождавшись кивка от Беллатрикс, Гермиона перехватила простынь поудобнее и приняла входящий видеовызов. Беллатрикс уже надевала свою привычную шелковую рубашку. — Гермиона, твой вчерашний выход на лед… инсайдеры в восторге, — Джинни наконец оторвалась от экрана и хищно улыбнулась. Гермиона увидела этот блеск у нее в глазах. — Форумы кипят. Кто-то слил любительскую запись твоего проката с трибун. Качество ужасное, но видно, что ты в лучшей форме за сезон. Хэштег #GrangerIce уже в топе Твиттера в Британии и Италии. Федерация в бешенстве, потому что они хотели придержать интригу и, возможно, занизить ожидания, чтобы потом… ну, ты знаешь их игры с компонентами. Экран погас. Гермиона отбросила телефон на одеяло и встретилась взглядом с Беллатрикс. В глазах той плясали бесята. — #GrangerIce, м? — промурлыкала Белла, наклоняясь и кусая Гермиону за открытое плечо. — Звучит как название блокбастера, где я играю главную злодейку, которая в конце уводит героиню в закат. — Ты и есть главная злодейка, — рассмеялась Гермиона, выбираясь из постели и чувствуя, как страх перед грядущей неделей сменяется азартом. — Только теперь ты в моей команде. — Всегда, — серьезно ответила Беллатрикс, подавая ей одежду. Северный зал встретил их гулким эхом и прохладой, просачивающейся в панорамные окна. Гермиона выдохнула, стряхивая напряжение, и установила спиннер в центре зала. Ощущение было другим — масштаб помещения давил, заставляя чувствовать себя маленькой. — Эй, — голос Беллатрикс, отразившись от высоких потолков, прозвучал неожиданно громко. Она сидела на подоконнике, болтая ногой, но её взгляд был прикован к каждому движению Гермионы. — Не сжимайся. Зал большой, но ты больше. Заполни его собой. Гермиона кивнула, расправляя плечи. Она встала на пластиковую платформу. Толчок. Мир смазался. Вращение в зале всегда давалось тяжелее, чем на льду: здесь не было скольжения, помогающего сохранять инерцию, только грубая сила мышц кора и идеальный баланс. Спиннер гудел по дереву, и этот звук в тишине пустого зала казался оглушительным. Оборот, еще один, группировка. Гермиона закрыла глаза, пытаясь поймать внутреннюю ось, но чувство тревоги, принесенное из дома вместе с графиками Нарциссы, мешало. Её слегка повело влево. — Стоп, — команда прозвучала не с подоконника, а совсем рядом. Твердые руки перехватили её за талию, гася инерцию. Гермиона, слегка дезориентированная, открыла глаза и уткнулась носом в шелковую рубашку Беллатрикс. От неё пахло дорогим парфюмом и тем самым «запрещенным» кофе, который она успела выпить в машине тайком от Андромеды. — Ты торопишься, — тихо сказала Беллатрикс. Теперь, когда они стояли посреди огромного пустого зала, их близость казалась особенно острой. Вокруг были сотни квадратных метров пустоты, но их мир сжался до этого клочка пола. — Ты пытаешься открутить всё сразу, чтобы доказать Андромеде, что ты здорова, а Нарциссе — что ты готова. — А я не готова? — Гермиона подняла голову, глядя в темные глаза. Её дыхание было сбитым, на висках блестели капельки пота. — Ты готова, — Беллатрикс провела ладонью по её спине, под майкой, очерчивая позвоночник властным, собственническим жестом. — Но сейчас ты здесь не для них. Ты здесь для себя. И для меня. Она мягко подтолкнула Гермиону, заставляя сделать шаг назад, к хореографическому станку, и прижала её к деревянному поручню. Холодное дерево впилось в поясницу, но жар тела Беллы спереди компенсировал это с лихвой. — Андромеда сказала следить за твоим пульсом, — прошептала Беллатрикс, наклоняясь к самой шее Гермионы. Её губы едва касались кожи там, где билась жилка. — Кажется, он частит. — Это не от нагрузки, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как ноги становятся ватными, но уже не от вращений. — Правда? — усмешка Беллы вибрировала на её коже. — Тогда, возможно, нам стоит… стабилизировать его? Или наоборот? Она подняла голову, и в её глазах не было ни следа той надменной стервы, которую видели посторонние. Там была только тягучая, темная нежность. Беллатрикс накрыла ладони Гермионы, лежащие на станке, своими, переплетая пальцы, и поцеловала её. В этом огромном, холодном зале поцелуй казался актом неповиновения всему миру. Он был медленным, глубоким и невероятно теплым. Гермиона почувствовала, как исчезает страх перед соревнованиями, как растворяется давление Федерации. Осталось только это ощущение: сильные руки Беллы, её вкус, её абсолютная уверенность в том, что Гермиона — лучшая. Когда Беллатрикс отстранилась, она не убрала рук, продолжая удерживать Гермиону в кольце объятий, защищая от сквозняков и сомнений. — Попробуй еще раз, — сказала она, глядя Гермионе прямо в глаза. — Но теперь помни: ось вращения — это не твой позвоночник. Ось — это я. Пока я здесь, ты не упадешь. А теперь давай, покажи мне этот бильман. И сделай это красиво, потому что единственный зритель в этом зале очень требователен. Гермиона снова встала на пластиковый диск. На этот раз в голове не было шума, только гулкое эхо зала и ритмичный стук собственного сердца. Она поймала взгляд Беллатрикс — та стояла неподвижно, скрестив руки на груди, темная фигура на фоне выбеленных временем стен, словно маяк в штормовом море. Толчок. Вращение началось мощно. Гермиона чувствовала, как центробежная сила пытается разорвать её группировку, но мышцы коры держали тело стальным корсетом. Она пошла на усложнение. Рука скользнула назад, перехватывая голень, и она потянула ногу вверх, в позицию бильман. На полу это было мучительно сложно. Без инерции конька каждое движение требовало предельной концентрации. Мышцы спины и бедра натянулись до звона, но Гермиона держала позицию. Один оборот. Второй. Третий. Каждый раз, пролетая лицом к Беллатрикс, она видела, как та едва заметно кивает, словно дирижируя её движением. Когда скорость упала, Гермиона резко, но грациозно вышла из позиции, делая красивый выезд на паркет, и замерла, раскинув руки. Грудь ходила ходуном, легкие жгло от холодного воздуха зала, но она стояла твердо. В огромном пустом зале раздались медленные, одинокие аплодисменты. — Десять из десяти, — провозгласила Беллатрикс, отлепляясь от стены. — Судьи рыдают, русские фигуристки пакуют чемоданы, а я… я просто наслаждаюсь видом. Она подошла к Гермионе, держа в руках её объемный пуховик, который до этого лежал на скамье. — Ты вся горишь, а здесь температура как в склепе, — проворчала Белла, но в голосе не было злости. Она накинула куртку на плечи Гермионы, укутывая её, как ребенка, и тут же притянула к себе за лацканы, не давая отстраниться. Гермиона уткнулась носом в шею Беллатрикс, вдыхая её запах, прячась от холода огромного помещения. — Знаешь, — пробормотала она в воротник рубашки Беллы, — мне кажется, я наконец-то почувствовала ноги. По-настоящему. Напряжение ушло и … — Это эндорфины, детка. Лучший наркотик, — усмехнулась Беллатрикс. Она слегка подтолкнула Гермиону в сторону угла, где стопкой лежали старые синие гимнастические маты. — Давай, тащи один сюда. Только не на сквозняк, выбери место под солнцем. — Еще пять минут, — попросила Гермиона, не желая размыкать объятия. В этом огромном, гулком зале, пахнущем пылью и старым деревом, было странно уютно. Словно они были единственными людьми на планете, спрятанными от всего мира высокими стенами Северного зала. Беллатрикс вздохнула, но не отстранилась. Наоборот, она начала мягко покачиваться, увлекая Гермиону в странный, медленный танец без музыки, прямо там, в центре зала. — Пять минут, — согласилась она, касаясь губами виска Гермионы. — А потом растяжка и мы поедем домой, я лично прослежу, чтобы ты съела всё, что приготовила Нарцисса, и выпила всё, что намешала Меда. Она уже у нас. И если ты будешь хорошей девочкой… может быть, я позволю тебе выбрать фильм. — Даже если это будет глупая комедия без смысла и сюжета? — хитро уточнила Гермиона, поднимая голову. Беллатрикс закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Не испытывай мое терпение, Грейнджер. Я все еще могу оставить тебя здесь замерзать. — Не оставишь, — уверенно шепнула Гермиона, приподнимаясь на носочки, чтобы поцеловать её. — Ты же моя гравитация. Беллатрикс тихо рассмеялась, и этот смех, отразившись от высоких сводов Северного зала, прозвучал лучшей музыкой для произвольной программы, которую Гермиона только могла себе представить. Они устроили импровизированную зону для растяжки в пятне холодного февральского света, падавшего из высокого окна. Гермиона стянула пуховик, оставшись в майке, и села на мат, разводя ноги в широкий поперечный шпагат. Холод от пола пробивался даже через пенистый материал мата, но разгоряченные мышцы требовали вытяжения. Беллатрикс опустилась на колени позади неё. — Спина прямая, — скомандовала она, и её ладони легли на лопатки Гермионы. — Не горбись. Тянись животом к полу, а не носом. Гермиона послушно выпрямилась и начала медленно наклоняться вперед. Беллатрикс следовала за её движением, добавляя веса своим телом. Это было странное доверие: позволять кому-то давить на тебя в такой уязвимой позиции, зная, что одно неверное резкое движение может стоить травмы. Но Беллатрикс чувствовала пределы тела Гермионы лучше, чем свои собственные. Она нажимала ровно настолько, чтобы мышцы сладко заныли, растягиваясь, но не переходя грань боли. — Выдыхай, — шепнула Беллатрикс прямо над её ухом, наклоняясь вместе с ней. Её волосы щекотали шею Гермионы, создавая мурашки. — Выдыхай все сомнения. Всю эту чушь про баллы, компоненты и судей. Оставь это здесь, на этом пыльном мате. Гермиона полностью легла грудью на пол, вытянув руки вперед. Беллатрикс навалилась сверху, прижимая её, фиксируя положение. Тепло её тела накрыло Гермиону тяжелым, уютным одеялом. — Ты тяжелая, — сдавленно пробурчала Гермиона в пол, но в голосе не было протеста. — Я — твой балласт, чтобы ты не улетела в космос от собственной крутости, — парировала Беллатрикс, начиная большими пальцами разминать напряженные мышцы вдоль позвоночника Гермионы. — Я работаю над этим. — Я знаю. И ты справляешься. Они замерли так на минуту. Гермиона чувствовала, как под уверенными, сильными пальцами Беллы расслабляется каждый сантиметр спины. В этом огромном зале, в тишине, нарушаемой только их дыханием, было так спокойно, что хотелось уснуть прямо здесь, в этой нелепой позе на полу. — Всё, поднимайся, — Беллатрикс наконец убрала руки и легко, пружинисто встала на ноги. Она протянула руку. Гермиона ухватилась за её ладонь и позволила рывком поднять себя. Ноги были ватными, но легкими. — Спасибо, — тихо сказала она, глядя, как Беллатрикс подхватывает её пуховик и встряхивает его, расправляя пух. — За что? За то, что я мучаю тебя даже в выходной? — фыркнула Белла, разворачивая куртку, чтобы Гермиона могла нырнуть в рукава. — За то, что ты знаешь, когда нужно мучить, а когда — просто быть рядом, — ответила Гермиона, просовывая руки и тут же запахиваясь. Беллатрикс заботливо застегнула молнию до самого подбородка, поправила воротник, а затем, не удержавшись, быстро чмокнула Гермиону в холодный нос. — Поехали домой, Грейнджер. Иначе Нарцисса превратит квартиру в филиал Ада своим нахождением там. Беллатрикс вывела их из гулкого здания к парковке. Гермиона устало откинулась на сиденье, чувствуя, как подогрев начинает приятно припекать спину, но расслабиться ей не дали. Едва мотор зарычал, оживая, Беллатрикс вытащила свой телефон, разблокировала его одним резким движением и закрепила на приборной панели, развернув экран к Гермионе. — Не закрывай глаза, Грейнджер. Работа не закончена. — Беллатрикс, я только что… — начала было Гермиона, но осеклась, увидев заголовок видео. «Skate Canada International. Ladies Free Skating. Pansy Parkinson — GOLD». — Пэнси откатала полторы недели назад, но посмотри, — сухо сообщила Беллатрикс, выезжая с парковки и уверенно вливаясь в поток машин. Её взгляд метался между зеркалами заднего вида и дорогой, но тон был сосредоточенным, хозяйским. — Золото. 215 баллов. Гермиона подалась вперед, вглядываясь в экран. На видео Пэнси в зоне «Kiss and Cry» сжимала плюшевого медведя и, кажется, рыдала, пока на табло высвечивались оценки. — Она выглядит… потрясенной, — заметила Гермиона, чувствуя, как внутри разливается смесь гордости за подругу по команде и неизбежного укола соревновательной тревоги. — Она выглядит так, потому что знает: я разберу её прокат по косточкам, как только мы созвонимся, — хмыкнула Беллатрикс, но в уголках её губ таилась едва заметная, почти материнская усмешка. — Видишь второй прыжок в каскаде? Недокрут. Судьи моргнули, потому что в Канаде у неё не было реальных конкурентов. Я специально отправила её через Атлантику. Она на секунду оторвала руку от руля и накрыла ладонью колено Гермионы, сжав его крепко, собственнически. Тепло её руки пробивалось через джинсовую ткань, заземляя. — Зачем сталкивать лбами двух своих учениц на этапах Гран При? — продолжила Беллатрикс, её голос стал ниже, бархатистее. — Это глупо. Пэнси взяла Америку. Ты возьмешь Европу. Я хочу собрать всё золото мира в одну копилку, прежде чем придет время выпустить вас друг на друга. Возможно, к тому времени и Гринграсс старшая подтянется. Видео закончилось, экран погас. Беллатрикс вернула руку на руль, но атмосферу в салоне уже нельзя было назвать просто рабочей. Это был их закрытый клуб, их тайный заговор против всего мира фигурного катания. — Кстати, о гражданских войнах и империях, — голос Беллатрикс стал жестче, в нем прорезались нотки раздражения, предназначенные, впрочем, не для Гермионы. — Завтра утром меня на льду не будет. Придется сдать тебя на попечение Малфоя младшего и хореографа. Я хочу видеть прогон произвольной, а Драко запишет видео. Гермиона удивленно моргнула. Беллатрикс почти никогда не пропускала утренние часы льда, считая их священными. — Что-то случилось? — Федерация случилась, — выплюнула Белла это слово как ругательство, сворачивая на финишную прямую к дому. — Пэнси приземлилась в Хитроу вчера вечером, а эти стервятники уже требуют «отчетную конференцию». Им плевать, что она только с трапа, что у неё джетлаг такой, что она путает Лондон с Ванкувером, а собственное имя вспоминает через раз. Им нужно потрогать медаль, сделать фото для газет и убедиться, что их вложения окупаются. Она устало потерла переносицу свободной рукой. — Завтра в десять утра мы должны быть в главном офисе. Я, она и её проклятая золотая медаль. — Ты едешь, чтобы она не наговорила лишнего? — догадалась Гермиона. — Я еду, чтобы она их не покусала, — усмехнулась Беллатрикс. — И чтобы они не сожрали её. Пэнси сейчас — лакомый кусок. Первая победа в сезоне, возвращение надежды британского катания… Они будут лезть к ней с планами, с контрактами, с давлением. Моя задача — рычать на них достаточно громко, чтобы они держали дистанцию и дали ей спокойно восстановиться и вернуться к тренировкам. Машина плавно затормозила у ворот. Беллатрикс повернулась к Гермионе, и жесткость в её глазах сменилась чем-то более глубоким и личным. — Пойми, Гермиона. Пэнси сейчас берет удар на себя. Пока они заняты ею, облизывают её и таскают по интервью, мы с тобой можем спокойно работать в тени. Без лишних глаз и ожиданий. Это тактика. Гермиона кивнула, чувствуя, как уходит последняя капля неуверенности. Быть частью плана Беллатрикс Блэк — это всегда означало быть под защитой. Даже если защита выглядела как сложная шахматная партия. — И сделай мне одолжение, — добавила Беллатрикс, отстегивая ремень безопасности. — Напиши ей. Поздравь стерву. Она, конечно, держит лицо, но я знаю Паркинсон: ей сейчас страшно до чертиков идти в этот террариум одной. Ей нужно знать, что хоть кто-то за её спиной не точит ножи в ожидании её провала. — Я напишу, — серьезно пообещала Гермиона, доставая телефон. — Прямо сейчас, пока ты паркуешься. — Умница. — Беллатрикс наклонилась и коротко, властно поцеловала её в губы, оставляя на них вкус мятной жвачки и обещание будущих побед. — А теперь идем. Я чувствую запах лазаньи даже через закрытые окна, и если Нарцисса решила нас откормить, сопротивление бесполезно. Гермиона задержалась в машине буквально на полминуты, пока Беллатрикс обходила капот. Пальцы быстро набрали сообщение, пока решимость не угасла. «Беллатрикс показала видео. 215 — это сильно, Пэнси. Ты выглядела королевой. Поздравляю с золотом. И не волнуйся насчет завтра, она не даст им тебя обидеть. Настроена очень… кровожадно». Ответ прилетел почти мгновенно, словно Паркинсон гипнотизировала телефон в ожидании хоть какой-то весточки от «своих». «Спасибо, Грейнджер. Я привезла тебе кленовый сироп. И, может быть, даже не плюнула в него. P.S. Я скучала по нашим ссорам за лед. Тут слишком вежливые люди». Гермиона фыркнула, пряча телефон в карман, и выбралась наружу. Как только они оказались в лифте, Гермиона обняла Беллатрикс и спрятала свое лицо, утыкаясь носом в шею. В замкнутом пространстве кабины, отгороженном от остального мира зеркальными панелями, Беллатрикс мгновенно изменилась. Исчезла жесткая осанка тренера, готового к обороне. Она выдохнула, словно сбрасывая невидимую броню, и её руки тут же обвили талию Гермионы, притягивая ещё ближе, почти вжимая в себя. Одна рука Беллы скользнула вверх по спине, зарываясь пальцами в густые волосы на затылке, слегка массируя кожу головы. — Что такое? — её голос звучал низко, прямо над ухом Гермионы. В нём не было требовательности, только спокойная, собственническая интонация. — Батарейка села? — Мгм, — промычала Гермиона, не поднимая головы. Ей было необходимо это ощущение — запах кожи Беллатрикс, смешанный с ароматом дорогого парфюма и морозной свежести, и ритмичный стук её сердца под плотной тканью пальто. — Просто… день был длинным. И я подумала о Пэнси. О том, как ей там одиноко сейчас, даже с медалью. Беллатрикс хмыкнула, касаясь губами виска Гермионы. — Одиночество — это цена, которую мы платим за величие, Грейнджер. Но, — она чуть отстранилась, чтобы заглянуть Гермионе в глаза, удерживая её лицо в ладонях, — тебе это не грозит. В зеркалах лифта отражалась странная картина: высокая женщина в черном пальто, похожая на хищную птицу, нежно гладящая по щеке девушку в объемном пуховике. — Ты же понимаешь, почему я так жестко с вами обеими? — вдруг спросила Беллатрикс, и в её глазах мелькнула редкая серьезность. — Этот лед не прощает слабости. Если я буду мягкой на катке, вас сожрут другие. Судьи, конкуренты, пресса. Я должна быть вашим самым страшным кошмаром, чтобы реальный мир казался вам прогулкой в парке. — Я знаю, Белла, — тихо ответила Гермиона, накрывая её ладонь своей. — Я не боюсь тебя. Я боюсь только подвести. — Глупая, — Беллатрикс усмехнулась, но взгляд её потеплел. — Ты не сможешь меня подвести, даже если постараешься. У тебя мой характер. Лифт мягко звякнул, оповещая о прибытии на этаж пентхауса. Двери начали разъезжаться. — А теперь соберись, — шепнула Беллатрикс, меняя тон на более игривый, и ущипнула Гермиону за бок, заставляя ту ойкнуть и отпрыгнуть. — Нарцисса не выносит унылых лиц за столом. И если ты не съешь всю лазанью, я расскажу ей, что ты ела шоколадный батончик в раздевалке. — Я не ела! — возмутилась Гермиона, выходя следом за ней в холл. — Я знаю, но Нарциссе будет всё равно, она просто положит тебе двойную порцию, — рассмеялась Беллатрикс, доставая ключи. Дверь распахнулась еще до того, как она успела вставить ключ в замок. На пороге стояла Нарцисса, безупречная даже в домашнем кардигане, и в воздухе витал такой одурманивающий запах базилика и запеченного сыра, что желудок Гермионы предательски заурчал. — Ну наконец-то, — всплеснула руками Нарцисса. — Я уже хотела отправлять поисковую экспедицию в гараж. Мойте руки, вино открыто, а чай и ужин стынет. Из гостиной, лениво покручивая в руке бокал с водой, вышел Драко. Он выглядел так, словно только что сошел со страниц каталога дорогой повседневной одежды: светлый джемпер, идеальная укладка, но глаза выдавали усталость — сессия в университете, где они с Гермионой учились на одном потоке, приближалась неумолимо. — Привет, тетя Белла, — он кивнул Беллатрикс, а затем перевел взгляд на Гермиону. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх. — Грейнджер. Выглядишь… будто выходные проходят в режиме нон-стопа. — Я была на тренировке, Малфой, — устало отозвалась Гермиона, стягивая шарф. — И в отличие от тебя, кто провел всё воскресенье, вероятно, выбирая оттенок носков на завтра, я работала. — Эй, это был сложный выбор! — фыркнул Драко, пропуская их в столовую. — И я не просто лежал, я морально готовился к грядущей учебной неделе. Это тяжелый труд. Нарцисса, как всегда, следила, чтобы тарелки не пустели, Беллатрикс с бокалом красного вина вальяжно рассуждала о том, как завтра будет ставить на место чиновников Федерации, а Гермиона просто наслаждалась тем, что её никто не заставляет прыгать тройной лутц. Драко сидел напротив, методично расправляясь со своей порцией. Они с Гермионой никогда не были близкими друзьями — сказывалась разница в школьных компаниях и вечное соперничество факультетов в прошлом, — но университет и общая орбита семьи Блэк создали между ними странный нейтралитет. Иногда даже союзничество. — Кстати, — Драко достал телефон и пару раз ткнул в экран, не поднимая глаз от тарелки. — Я скинул тебе конспекты лекции и наброски для семинара, помнишь, я обещал свести все тезисы? Файл в облаке. Тебе завтра отвечать, если ты, конечно, соизволишь явиться. Гермиона замерла с вилкой у рта. Телефон в кармане коротко вибрировал. — Спасибо, Драко, — искренне удивилась она. Обычно он ограничивался саркастичными комментариями о её занятости. — Не обольщайся, — фыркнул он, наконец взглянув на неё. В его серых глазах не было привычного холода, скорее, спокойное понимание. Он видел, как Беллатрикс гоняет её. Он знал цену этому золоту не хуже других. — Просто если тебя отчислят, тетя Белла превратит мою жизнь в ад, обвинив в том, что я не присмотрел за её «звездой». Так что это чистый эгоизм. — Ты лучший, Малфой, — рассмеялась Гермиона. — Даже если ты заносчивый сноб. — «Аристократический циник», попрошу не путать термины, — поправил он, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Беллатрикс, услышав своё имя, довольно усмехнулась, салютуя племяннику бокалом. — Хороший мальчик. Ты правильно расставляешь приоритеты. — Но диплом мне всё-таки нужен, — тихо возразила Гермиона, проверяя пришедшие файлы. Драко лишь пожал плечами, возвращаясь к еде. — Разберешься. Ты же Грейнджер. Если ты выживаешь на тренировках у моей тетки, университет для тебя — это детский сад. Гермиона поймала его взгляд и благодарно кивнула. За маской безразличия и язвительности Драко скрывалась неожиданная поддержка. Ранний ужин плавно перетек в ленивое чаепитие. Нарцисса, игнорируя слабые протесты Гермионы о режиме, поставила перед ней чашку с травяным сбором и крошечное, почти прозрачное безе. — Это воздух, а не сахар, — безапелляционно заявила она. — Ешь. Тебе нужны эндорфины, если ты живешь под одной крышей с моей сестрой. Драко первым нарушил уютную тишину, отодвигая стул с характерным скрежетом. — Что ж, дамы. Я покидаю вас. Моя приставка скучает, а мне еще нужно морально подготовиться к тому, что Грейнджер завтра, возможно, будет цитировать мои мысли с кафедры. Это тяжелое испытание для моего эго. Он прошел мимо стула Гермионы и, не удержавшись, слегка щелкнул её по макушке. — Прочитай файлы, Грейнджер. Хотя бы по диагонали. Я не хочу, чтобы Снейп решил, будто я дружу с идиоткой. Это повредит моей репутации. — Спокойной ночи, «аристократический циник», — пробормотала Гермиона, слишком расслабленная, чтобы огрызаться всерьез. — И спасибо. Правда. — Ага, сочтемся, — бросил он через плечо и скрылся в коридоре. — Идите и вы, — мягко скомандовала Нарцисса, собирая тарелки, прежде чем кто-либо успел предложить помощь. — Белла, у тебя завтра война с чиновниками. Гермиона, у тебя лед и университет. Кыш. Когда они прошли по широкому коридору в глубину квартиры, где располагалась спальня Беллы, Гермиона почувствовала, как усталость наваливается на неё бетонной плитой. Шум города сюда почти не долетал, и в просторной комнате, оформленной в темных тонах, царила идеальная тишина, нарушаемая лишь их шагами по паркету. Она села на край огромной кровати, глядя, как Беллатрикс стягивает джемпер, оставаясь в черной майке. Мышцы на руках женщины перекатывались под кожей — хищная, опасная красота, от которой у Гермионы всегда перехватывало дыхание, даже когда сил не было ни на что. — Ложись на живот, — скомандовала Белла, подходя к туалетному столику и беря тюбик со спортивной мазью. — Беллатрикс, не обязательно, я просто… — Грейнджер, не спорь со мной, — перебила она, но в голосе не было стали, только усталая забота. — Я видела, как ты морщилась за столом, когда тянулась за солью. Гермиона послушно стянула домашнюю футболку и легла лицом в прохладную подушку. Через мгновение матрас прогнулся под весом Беллатрикс, а затем сильные, горячие руки легли ей на плечи. Запах ментола и камфоры наполнил воздух, когда Белла начала втирать мазь. Её движения были профессиональными, глубокими, на грани боли, но именно той боли, которая приносит облегчение. — Драко удивил меня, — тихо сказала Гермиона в подушку, когда пальцы Беллы разминали особенно жесткий узел под лопаткой. — Малфои умеют удивлять, когда перестают любоваться своим отражением, — хмыкнула Беллатрикс, усиливая нажим. — Он принял тебя. По-своему, конечно. Через сарказм и снисходительность, но это его способ. Он не стал бы тратить время на конспекты для человека, на которого ему плевать. Беллатрикс закончила массаж и вытерла руки влажной салфеткой, ложась рядом и притягивая Гермиону к себе под одеяло. Гермиона тут же устроилась головой у неё на груди, закидывая руку на талию. Щелчок замка прозвучал громко в наступившей тишине. Квартира мгновенно погрузилась в полусонное, тягучее состояние. Нарцисса ушла, оставив после себя идеальный порядок на кухне и тонкий шлейф дорогих духов в прихожей. В спальне было темно и тихо. Гермиона, уже укрытая одеялом по самый подбородок, выдохнула, чувствуя, как остатки напряжения покидают тело. Беллатрикс лежала рядом, закинув одну руку за голову и глядя в потолок, где плясали тени от уличных фонарей. — Она оставила лазанью в холодильнике, — лениво заметила Белла, не поворачивая головы. — И, кажется, переставила все мои специи в алфавитном порядке. Снова. Гермиона тихо рассмеялась, поворачиваясь на бок, чтобы видеть профиль женщины. — Твоя семья… она заполняет собой всё пространство. Даже когда они уходят, кажется, что воздух всё еще наэлектризован. Беллатрикс перехватила руку Гермионы и поднесла к своим губам, целуя каждый палец по очереди, медленно, со вкусом. Гермиона почувствовала, как от этих прикосновений по коже бегут мурашки. Разговор о семье вдруг показался далеким и неважным. Была только эта комната, этот запах и горячие губы на её ладони. Беллатрикс почувствовала перемену в её дыхании. Она чуть подалась вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними под одеялом. Её нога по-хозяйски скользнула между ног Гермионы, бедро прижалось к бедру, создавая восхитительное трение. — Но хватит о них, — прошептала Беллатрикс, и её голос упал до хриплого шепота. — Весь день ты была прилежной, вежливой хозяйкой и хорошей девочкой… Она медленно провела ладонью от талии Гермионы вверх, под свободную футболку, касаясь разгоряченной кожи. Пальцы были прохладными от мази, но это лишь обостряло чувствительность. Белла накрыла ладонью грудь Гермионы, не сжимая, лишь ощущая, как под её рукой колотится сердце. — …но сейчас дверь закрыта, — продолжила она, склоняясь к самому уху Гермионы и слегка прикусывая мочку. — И мне нужна ты. Гермиона судорожно выдохнула, невольно выгибаясь навстречу этому прикосновению. Её руки сами собой потянулись к шее Беллы, зарываясь в густые темные кудри, притягивая её ближе. — Беллатрикс… — Тш-ш-ш… — Беллатрикс накрыла её губы своими — не жадно, не грубо, как бывало в порыве страсти, а тягуче, влажно, томительно медленно. Это был поцелуй-разговор, поцелуй-обещание. Язык Беллы дразняще скользнул по нижней губе Гермионы, прежде чем проникнуть глубже, сплетаясь с её языком в ритме, от которого кружилась голова. Рука под футболкой двигалась уверенно и властно, оглаживая ребра, дразня большим пальцем чувствительную горошину соска, заставляя Гермиону тихо стонать в поцелуй. Беллатрикс чувствовала, как дрожь Гермионы передается ей, и это лишь подстегивало её внутренний пожар. Она отстранилась от губ девушки лишь на мгновение, чтобы поймать её затуманенный взгляд, в котором смешались страх, неверие и ослепляющее желание. — Ты горишь, — прошептала Белла, её голос стал низким, вибрирующим от едва сдерживаемого голода. — И я хочу забрать этот огонь себе. Она снова приникла к изгибу шеи Гермионы, но на этот раз её поцелуи стали более требовательными, обжигающими. Она оставляла влажные дорожки на нежной коже, жадно вдыхая аромат ванили и старой бумаги, который теперь смешивался с острым, мускусным запахом возбуждения. Беллатрикс наслаждалась тем, как пальцы Гермионы судорожно вплетались в её кудри, то отталкивая, то притягивая с новой силой. — Пожалуйста… — сорвалось с губ Гермионы, и это слово, произнесенное надтреснутым шепотом, стало для Беллы сигналом. — «Пожалуйста» — это не то слово, которое я хочу слышать, — прорычала она, впиваясь в губы Гермионы в новом, сокрушительном поцелуе, в то время как её свободная рука уже нетерпеливо расправлялась с одеждой. Её ладони, до этого властно сжимавшие плечи девушки, скользнули вниз, оглаживая талию и задерживаясь на бедрах. Когда одежда перестала быть преградой, Беллатрикс позволила себе изучать тело Гермионы так, будто видела его впервые. Её длинные, тонкие пальцы медленно, почти невесомо начали подниматься от колен по внутренней стороне бедер. Это дразнящее прикосновение заставляло нежную кожу покрываться мурашками, а Гермиону — сжимать простыни в кулаках. Белла намеренно замедляла темп, доводя напряжение до предела, чувствуя, как дрожат ноги девушки под её руками. Спустившись ниже, Беллатрикс приникла губами к нежной коже бедра, оставляя обжигающий след, а затем её язык дразняще скользнул выше, в самое средоточие жара. Гермиона всхлипнула, запрокидывая голову, её дыхание стало рваным и частым. Белла чувствовала её готовность, её влагу и то, как сильно она в ней нуждается. — Ты такая чувствительная… — прошептала Белла, прежде чем один её палец медленно, дюйм за дюймом, вошел внутрь. Гермиона судорожно выдохнула, её тело напряглось как струна. Беллатрикс не торопилась. Она добавила второй палец, начиная двигаться в тягучем, сводящем с ума ритме, в то время как большой палец другой руки нашел крошечный центр её удовольствия, начиная ритмично и мягко его оглаживать. Когда губы Беллатрикс коснулись её, это было подобно удару током. Язык Беллатрикс действовал расчетливо и нежно, пробуя её на вкус, дразня, но не давая того облегчения, которого Гермиона уже жаждала до боли внизу живота. Белла намеренно замедляла темп, отстранялась, когда всхлипы Гермионы становились слишком громкими, заставляя её буквально умолять — если не словами, то судорожными движениями бедер. Это сочетание — глубоких, уверенных толчков внутри и нежных, ювелирных ласк снаружи — мгновенно выбило почву из-под ног Гермионы. Она больше не пыталась сдерживаться. Беллатрикс ласкала её языком, подстегивая каждое движение пальцев, заставляя Гермиону метаться по подушкам. Гермиона выгнулась, её пальцы впились в плечи Беллатрикс, раздирая кожу, но та лишь тише рассмеялась, не прекращая ласки. Это было слишком. Слишком много ощущений, слишком много эмоций. Она была на самом краю, в той точке, где удовольствие превращается в агонию. — Дыши, девочка, — прошептала Белла прямо в её губы, едва касаясь их своими. — Просто чувствуй. Это «просто чувствуй» стало для Гермионы приговором. Накал достиг своего предела. Гермиона чувствовала, как весь мир вокруг неё окончательно перестал существовать, сжавшись до одной единственной точки — там, где руки Беллатрикс продолжали своё методичное, ласковое и одновременно властное движение. Она больше не боролась. В какой-то момент Гермиона просто позволила этой волне подхватить её. Напряжение в мышцах достигло пика, её тело выгнулось дугой, пальцы впились в предплечья Беллы, и тихий, прерывистый выдох сорвался с её губ. Наслаждение накрыло её густыми, тяжелыми волнами, заставляя каждую клеточку тела вибрировать в унисон с этим ритмом. Беллатрикс не отстранилась; она чувствовала каждое содрогание Гермионы, оставаясь её якорем в этом шторме, пока последние искры удовольствия медленно затихали, оставляя после себя лишь блаженную пустоту и ватную слабость. Беллатрикс мягко прижала её к себе, давая возможность отдышаться. Она не произнесла ни слова, лишь коснулась губами виска Гермионы. — Ты невероятная, Гермиона. Когда ты так стонешь в моих руках, я не готова выпускать тебя дальше пределов этой спальни. — Завтра придется выпустить, у меня пары начинаются в восемь утра, — немного хрипло выдыхает девушка, прижимаясь к Беллатрикс. — Даже когда твои колени дрожат, а разум превратился в расплавленный воск, ты думаешь о расписании. Белла отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Гермионы. Её собственный взгляд сейчас казался глубоким и затягивающим, как омут. Девушка закрыла глаза, откидывая голову на плечо женщины. Завтра будет завтра. А сегодня они есть друг у друга в это мгновение, умноженное на бесконечность.