Ледяная симфония / Symphony of Ice

Две недели в Лондоне пролетели как один миг, оставляя после себя лишь легкое, щемящее чувство неполноты. Париж остался за спиной мерцающим воспоминанием — золото Эйфелевой башни в синий час, вкус горячего шоколада на морозном ветру и тепло рук Беллатрикс, сомкнутых на ее талии на мосту Александра III. В Париже Блэк дала ей выдохнуть. Три дня без разговоров о четверных прыжках, без льда, без секундомеров. Три дня они были просто двумя влюбленными женщинами, скрывающимися от вездесущих папарацци. Но сказка закончилась, как только шасси самолета коснулись посадочной полосы Хитроу. Лондон встретил их промозглым ветром и серостью. А утро началось в пять часов — с резкого звонка будильника в их квартире в Кенсингтоне. Гермиона застонала, зарываясь лицом в подушку, но тут же почувствовала, как тепло исчезает. Беллатрикс уже встала. Спустя десять минут Гермиона вышла на кухню, кутаясь в длинный шелковый халат. Беллатрикс стояла у кофемашины — уже собранная, застегнутая на все пуговицы своего идеального черного пальто, с волосами, стянутыми в строгий хвост. От парижской мягкости не осталось и следа. Перед Гермионой стояла Тренер Блэк — безжалостная, требовательная, пугающая половину фигуристок мира. Беллатрикс молча подвинула ей чашку эспрессо. — Отдых закончен, Грейнджер, — голос Беллы был холодным, как лед, на который им предстояло выйти. Но когда Гермиона потянулась за чашкой, пальцы Беллатрикс на секунду задержались на ее запястье, погладив пульсирующую венку. — У тебя финал Гран-при, милая. Сегодня мы собираем каскад заново. Гермиона кивнула, делая обжигающий глоток. Она знала правила игры. На катке они — тренер и ученица. Никаких взглядов. Никаких слабостей. — Я готова, — твердо ответила Гермиона. Беллатрикс чуть склонила голову, ее темные глаза скользнули по лицу девушки с профессиональной оценкой, под которой скрывалась глубокая, почти собственническая гордость. — Выезжаем через пятнадцать минут. *** Национальный ледовый центр встретил их эхом пустого катка и обжигающим холодом. Гермиона сидела на скамейке, туго затягивая шнурки на коньках. Ее мышцы, отдохнувшие в Париже, сейчас гудели в предвкушении нагрузки. Раздался резкий стук каблуков — Беллатрикс шла вдоль бортика. В руках планшет, на шее — неизменный хронометр. — На лед, Грейнджер! — эхом разнеслось по пустой арене. — Разминка десять минут. И ради всего святого, следи за осанкой! Гермиона стянула олимпийку, оставаясь в облегающем черном термокостюме, сняла чехлы с лезвий и скользнула на лед. Ощущение скорости моментально прочистило мысли. Она начала с простых дуг, переходя к кросс-роллам и вращениям. Беллатрикс стояла у борта, как темный страж. Ее взгляд сканировал каждое движение Гермионы — наклон корпуса, глубину ребра, работу коленей. — Тройной флип. Пошла! — скомандовала Блэк. Гермиона набрала скорость, зашла на дугу, мощный толчок зубцом — оборот, второй, третий — приземление. Легкая помарка на выезде. — Отвратительно, — отрезала Беллатрикс, даже не меняя позы. — Ты бросила правое плечо. Где твоя ось, Грейнджер? Парижские круассаны перевешивают? Еще раз! Гермиона стиснула зубы. Беллатрикс умела бить словами наотмашь, и на льду не было никаких скидок на то, что ночью эта же женщина шептала ей совсем другое. Но Гермиона знала: Беллатрикс требует идеала, потому что знает — Гермиона на него способна. Она зашла на прыжок снова. Толчок, группировка — идеально плотная, выезд гладкий, как по маслу. — Приемлемо, — сухо бросила Белла. — Теперь каскад. Лутц-риттбергер. Тренеровка проходила в режиме «умри но сделай», однако Гермиона была к этому готова. Не зря она не позволяла себе пропускать тренажерный зал и растяжку, заведя себе за правило еще в далеком детстве уделять этому не менее получаса в день. Гермиона тяжело дышала, подъезжая к борту. Ее грудь вздымалась, по вискам катился пот. Она затормозила прямо перед Беллатрикс, обдав ту облачком ледяной пыли. Беллатрикс стояла так близко, что Гермиона чувствовала запах ее парфюма. Тренер подалась вперед, опираясь руками на бортик по обе стороны от Гермионы, создавая иллюзию строгой профессиональной приватности. Со стороны это выглядело как жесткий разбор полетов. Но если бы кто-то стоял ближе, он бы увидел, как Беллатрикс опустила глаза к тяжело вздымающейся груди Гермионы, а затем снова посмотрела ей в глаза. — Угол наклона на въезде был опасным. Рука Беллатрикс, якобы поправляя воротник куртки Гермионы, на долю секунды скользнула по разгоряченной шее фигуристки. Одно короткое, обжигающее прикосновение. — А теперь, — Беллатрикс отстранилась, ее лицо снова превратилось в непроницаемую маску. — Дорожка шагов. Гермиона оттолкнулась от борта, выкатываясь на центр арены. *** Раздевалка встретила Гермиону гулким эхом и запахом озона. Она стащила тренировочный костюм дрожащими от напряжения руками. Бедро после падения с сальхова пульсировало глухой болью, но адреналин гнал ее вперед. На переодевание ушло ровно четыре минуты. Джинсы, водолазка, сверху — теплое кашемировое пальто. Когда она вылетела в коридор, перекидывая через плечо сумку с ноутбуком и коньками, Беллатрикс уже ждала ее у служебного выхода. Блэк стояла, прислонившись к стене, крутя на пальце ключи от своего черного «Ягуара». В другой руке она держала термокружку с протеиновым коктейлем и бумажный пакет, от которого пахло свежей выпечкой. — Ты выглядишь так, будто собираешься брать штурмом Бастилию, Грейнджер, а не защищать диплом, — с легкой усмешкой протянула Беллатрикс, впихивая кружку и пакет в руки Гермионы. — Пей. Ешь. В машину. — Белла, я опаздываю, — Гермиона на ходу откусила кусок круассана с ветчиной, только сейчас понимая, насколько зверски голодна. — Если я не сдам эти материалы до двух часов, Нарцисса меня живьем съест. И никакой Гран-при не станет для нее оправданием. — О, поверь мне, я знаю свою сестру лучше, — Беллатрикс толкнула тяжелую дверь, выпуская Гермиону под моросящий лондонский дождь. — Цисси может быть куда страшнее меня, когда дело касается ее драгоценной кафедры. Они нырнули в салон автомобиля. Внутри пахло дорогой кожей и бергамотом. Беллатрикс тут же включила подогрев пассажирского сиденья на максимум, зная, что разбитое бедро Гермионы нуждается в тепле. Это было крошечное, невидимое миру проявление заботы, от которого у Гермионы каждый раз сжималось сердце. Мотор глухо зарычал, и машина плавно влилась в серый лондонский трафик, направляясь к Стрэнду, где располагался Королевский колледж. Гермиона открыла ноутбук прямо на коленях, лихорадочно просматривая файлы. — Нарцисса и так сделала мне огромное одолжение, курируя мою работу, пока мы были на этапе в Турине, — пробормотала Гермиона, не отрывая взгляда от экрана. — И она сейчас недовольна тем, что я затянула с правками из-за нашего… э-э… отдыха в Париже. Беллатрикс плавно перестроилась, обгоняя неповоротливый кэб, и коротко рассмеялась. Звук был низким и вибрирующим. — Нарцисса прекрасно знает, почему мы задержались в Париже на три дня после туринского льда. Я лично позвонила ей и сказала, что если она не отвяжется от тебя со своей архитектурой хотя бы на семьдесят два часа, то сдавать дипломную работу уже будет некому. Гермиона резко подняла голову. — Беллатрикс! Она же мой научный руководитель! — Она моя младшая сестра, — парировала Белла, невозмутимо следя за дорогой. — У нас с ней… концептуальные разногласия относительно того, чей гений ты должна обслуживать в первую очередь. Гермиона со стоном захлопнула ноутбук и откинула голову на подголовник. — Я пытаюсь успеть всё. Я люблю искусство не меньше, чем лед. Машина остановилась на красном светофоре. Беллатрикс повернула голову. Ее взгляд, секунду назад насмешливый, стал серьезным и глубоким. Она протянула руку и мягко убрала выбившуюся прядь со лба Гермионы. — Я знаю, Гермиона, — тихо сказала она. — И именно поэтому я везу тебя сейчас в этот проклятый кампус, вместо того чтобы запереть в квартире, обложить льдом и заставить спать. Ты — амбициозная заноза, которой нужны и золотая медаль, и докторская степень. И я помогу тебе получить и то, и другое. Но если Цисси сегодня будет слишком на тебя давить — скажи мне. Гермиона улыбнулась, накрывая ладонь Беллатрикс своей. — Нарцисса строгая, но справедливая. Как и ты. Просто… вы по-разному это делаете. Светофор переключился на зеленый. Беллатрикс нехотя убрала руку на руль. Вскоре они свернули на Стрэнд. Величественное здание Королевского колледжа возвышалось над Темзой. Беллатрикс затормозила в узком переулке у кампуса, скрытом от случайных глаз и камер. Дождь барабанил по крыше автомобиля. В салоне было тихо и невероятно тепло. Гермиона собрала сумку, но не спешила выходить. Она повернулась к Беллатрикс. Острые черты лица тренера в полумраке машины казались мягче. — Спасибо, — выдохнула Гермиона. Беллатрикс усмехнулась, наклоняясь ближе. — Беги, Грейнджер. Но ее глаза говорили совершенно другое. Беллатрикс сократила оставшееся между ними расстояние. Ее губы коснулись губ Гермионы — не жадно, не грубо, как она могла бы на льду, а медленно, тягуче, смакуя момент. Гермиона подалась навстречу, вплетая пальцы в темные волосы на затылке Беллатрикс. Поцелуй отдавал кофе, адреналином и абсолютным доверием. Когда они нехотя отстранились друг от друга, дыхание обеих немного сбилось. — Иди, покоряй свою профессуру, — хрипло велела Беллатрикс, проведя большим пальцем по нижней губе Гермионы. — Я заберу тебя через два часа. Если Нарцисса задержит тебя хоть на минуту — я зайду в аудиторию и устрою скандал, который попадет во все таблоиды. — Поняла, тренер Блэк, — Гермиона подмигнула, чувствуя, как от усталости не осталось и следа. Она выскользнула под дождь и побежала к тяжелым дверям колледжа, прекрасно зная, что хищные, темные глаза Беллатрикс провожают каждое ее движение, защищая даже на расстоянии. *** Она прижимала телефон плечом к уху, пытаясь одной рукой застегнуть пальто. — Джинни, клянусь, если ты скажешь, что мне нужно дать еще одно интервью до финала, я лично засуну диктофон тебе в… — устало пробормотала Гермиона. — Успокойся, милая, — раздался в трубке бодрый голос Джинни Уизли. Будучи студенткой факультета журналистики и по совместительству официальным пресс-атташе их команды, Джинни была единственным человеком, способным фильтровать информационный мусор вокруг восходящей звезды британского фигурного катания. — Никаких интервью. Я звоню, потому что мониторю вечерние выпуски таблоидов. И тебе стоит знать, что они пишут, пока Блэк не увидела это первой и не убила кого-нибудь. Гермиона напряглась. — Что там опять? В трубке зашуршали страницы или, скорее, защелкала мышка. — «The Daily Mail» выкатил статью на целый разворот. Заголовок: «Тайный побег или травма? Куда исчезла ледяная принцесса Британии после золота в Турине?». Они разнюхали про Париж, Миона. Кто-то слил им фото из аэропорта Шарль-де-Голль. Гермиона закрыла глаза. Париж должен был остаться только их с Беллой. — На фото есть… кто-то еще? — осторожно спросила она, сердце пропустило удар. — Только ты. И кусок черного кашемирового пальто, подозрительно напоминающего то, в котором обычно ходит твоя драгоценная, наводящая ужас наставница, — хмыкнула Джинни. — Но самое смешное не это. Местные стервятники предполагают, цитирую: «…вероятно, мисс Грейнджер проводила время в компании таинственного французского поклонника, чтобы снять стресс перед финалом Гран-при». Гермиона не сдержала короткого, истеричного смешка. — Таинственного француза? Серьезно? В этот момент свет фар прорезал пелену дождя. Знакомый черный «Ягуар» бесшумно, как хищная рыба, выплыл из потока машин и припарковался прямо перед ней. Дверца со стороны пассажира открылась изнутри. — Запрыгивай в карету, Миона. Я слышу шум мотора, — хмыкнула Джинни. — И передай «таинственному французу», чтобы в следующий раз он не светил своим эксклюзивным пальто перед папарацци. До завтра! Гермиона сбросила вызов, юркнув в спасительное, сухое тепло кожаного салона. Беллатрикс сидела за рулем, одной рукой сжимая руль, а другой переключая передачу. На ней уже не было того строгого пальто — только черная водолазка, обтягивающая точеную фигуру. Она бросила на Гермиону быстрый, цепкий взгляд. — Выглядишь так, будто Нарцисса выпила из тебя всю кровь, — заметила Беллатрикс, выруливая обратно на проезжую часть. — Справилась? — Сдала все. Она сказала, что это «сносно», что в переводе с языка Нарциссы означает «блестяще», — Гермиона откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как мышцы наконец-то начинают расслабляться. — А еще я разговаривала с Джинни. Беллатрикс недовольно цокнула языком. — О, твоя рыжая проныра. Что на этот раз? Уизли опять нашла какого-нибудь репортера, который готов поклясться, что ты ешь стекло на завтрак? — Хуже, — Гермиона повернула голову, с легкой улыбкой наблюдая за профилем Беллатрикс. — Пресса узнала про Париж. Но они думают, что я летала туда на тайное свидание с французским любовником. Беллатрикс резко ударила по тормозам перед светофором. Машина клюнула носом. Темные глаза Блэк метнулись к Гермионе. В них полыхнула опасная, собственническая искра. — С французским кем? — переспросила Беллатрикс обманчиво тихим голосом. — Любовником, Белла, — Гермиона тихо рассмеялась, протягивая руку и мягко касаясь ладонью бедра Беллатрикс в черных брюках. — Они сфотографировали меня в аэропорту. И решили, что только страстный роман мог заставить меня пропустить два дня официальных тренировок в Лондоне. Беллатрикс фыркнула, но напряжение в ее плечах немного спало, когда пальцы Гермионы начали успокаивающе поглаживать ее ногу. — Оскорбительно, — протянула Белла, нажимая на газ. — Во-первых, французские мужчины переоценены. Во-вторых, ни один идиот не смог бы заставить тебя забыть о льде. Это могу сделать только я. Гермиона улыбнулась, чувствуя, как приятное тепло разливается по венам от этой абсолютной, непоколебимой уверенности Блэк. — Джинни велела передать «французу», чтобы он был осторожнее со своим эксклюзивным пальто перед камерами. Остаток пути до их квартиры прошел в комфортной тишине. Когда они спустились на подземную парковку и двери лифта закрылись за ними, отрезая их от всего мира, Беллатрикс нажала на кнопку пентхауса и, не говоря ни слова, прижала Гермиону к прохладной зеркальной стене. Ее губы накрыли губы Гермионы — требовательно, жадно, стирая все остатки долгого дня. Гермиона тихо выдохнула прямо в ее рот, обнимая Беллатрикс за шею и отвечая с не меньшей страстью. Это был их ритуал. Переход из внешнего мира, где они были Тренером и Фигуристкой, в мир внутренний, где они принадлежали только друг другу. Лифт звякнул, двери открылись. Беллатрикс нехотя отстранилась, ее глаза потемнели, а дыхание сбилось. Она окинула взглядом уставшую девушку. — Ужин через полчаса, а сейчас марш в душ. И оставь коньки здесь, я посмотрю лезвия. Гермиона улыбнулась, скидывая сумку с коньками с плеча и опуская ее на пол. Мысль о теплой воде и ароматной пене сейчас казалась кусочком рая. *** Следующие дни слились для Гермионы в единый, пульсирующий калейдоскоп, где холодный лондонский лед сменялся фолиантами библиотеки, а строгий голос одной сестры Блэк плавно перетекал в спокойный тон другой. Ее жизнь превратилась в безжалостный маятник. Утром — свист лезвий, бесконечные заходы на четверной сальхов под безжалостный, звенящий под сводами арены голос Беллатрикс: «Спину держи, Грейнджер! Ты прыгаешь, а не падаешь в обморок!» Днем — фолианты эпохи Возрождения, мигающий курсор на экране ноутбука и надменный, тихий голос Нарциссы в аудитории Королевского колледжа: «Твоя аргументация о влиянии веяний времени, Гермиона, столь же неустойчива, как твои нервы. Переписать эссе к четвергу». *** Токио. Национальный стадион Ёёги. Финал Гран-при. Гул пятнадцатитысячной толпы пробивался даже сквозь бетонные стены подтрибунного помещения. Воздух пах льдом, лаком для волос, адреналином и чистым, неразбавленным страхом. До выхода Гермионы на лед оставалось двенадцать минут. В узком коридоре, отгороженном от остального мира, кипела жизнь. Где-то вдалеке Джинни Уизли с грацией питбуля отбивалась от японских и британских журналистов, выставив непреодолимый кордон. — Никаких комментариев до оглашения оценок! Назад, я сказала, камеры опустили! — доносился ее звонкий голос. Но Гермиона этого почти не слышала. Она сидела на жесткой скамейке в разминочной зоне, уставившись на свои коньки. На ней было роскошное, сшитое на заказ платье цвета глубокого бордо, усыпанное кристаллами, которые вспыхивали при каждом движении, словно капли крови на снегу. Перед ней присела Беллатрикс. В своем безупречном черном брючном костюме, с волосами, зачесанными в строгий хвост, и с алыми, как цвет платья Гермионы, губами, Тренер Блэк выглядела как древняя богиня войны, пришедшая забрать свое. Беллатрикс привычным, интимным жестом перехватила щиколотку Гермионы. Она всегда шнуровала ей коньки перед финальным прокатом сама. Никто в мире не знал лучше, с какой силой нужно затянуть шнурки, чтобы нога сидела как влитая, но не немела. — Расслабь стопу, — скомандовала Беллатрикс, ее пальцы ловко перекрещивали шнурки. Гермиона шумно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. — Белла… — голос сорвался. — Японка откатала чисто. У нее мировой рекорд по технике. Я видела оценки на табло. Пальцы Беллатрикс замерли. Она медленно подняла голову. Ее темные глаза встретились с расширенными, полными паники глазами Гермионы. — Мне плевать, что откатала японка, — голос Беллатрикс был низким, ровным и разрезал панику Гермионы, как скальпель. — Мне плевать на ее оценки. Мне плевать на этот зал, на прессу и на судей. Беллатрикс завязала последний узел, зафиксировала его и, не вставая с колен, сжала ладонями икры Гермионы. Жесткий, собственнический захват, который моментально заземлил фигуристку. — Ты слышишь меня, Грейнджер? — Беллатрикс подалась вперед, так близко, что никто из проходящих мимо техников не мог расслышать их слов, но мог видеть лишь напряженный инструктаж. — Я не готовила тебя соревноваться с ними. Я готовила тебя уничтожить их. Гермиона судорожно сглотнула. — Твой каскад стоит дороже. Твое скольжение — это искусство, в отличие от их механических прыжков. Ты не машина, Гермиона. Ты — буря. Выйди туда и покажи им то, что вижу я каждый день. Беллатрикс поднялась, одним плавным движением возвращая себе ледяную маску недосягаемого тренера. Но прежде чем отойти, она на секунду положила ладонь на затылок Гермионы, притягивая ее лоб к своему подбородку. — Дыши, — прошептала Белла в самые кудри девушки. — Я буду у борта. Я встречу тебя на выезде. — На лед приглашается представительница Великобритании, Гермиона Грейнджер! — разнесся над ареной усиленный микрофонами голос диктора. Зал взорвался аплодисментами. Гермиона встала. Дрожь исчезла. Внутри осталась только звенящая, холодная ярость и огонь, который зажгла в ней Беллатрикс. Она сняла чехлы с лезвий, отдала их Блэк и шагнула из полумрака коридора в слепящий свет арены. Когда она выкатилась на центр льда и встала в начальную позу под звуки скрипки Вивальди, она знала только одно: сегодня она не имеет права на ошибку. За бортом стояла женщина, ради которой стоило разбить лед вдребезги. Музыка началась. Первые аккорды «Зимы» Вивальди разорвали тишину арены резким, тревожным крещендо. Гермиона сорвалась с места. Бордовый шелк ее платья вспыхнул под светом прожекторов. Все мысли о японке, о мировых рекордах, о боли в бедре испарились. Остались только холодный воздух, обжигающий легкие, скорость и бесконечный лед. Она заходила на первый элемент — тот самый проклятый четверной сальхов, который выпил из нее столько крови на лондонских тренировках. Разгон. Глубокая дуга. Левая нога врезается в лед, правая делает мах. Отрыв! Время замедлилось. Один оборот, два, три, четыре… Воздух свистел в ушах. В голове бился только метроном голоса Беллатрикс: *«Ось, Грейнджер!»* Гермиона плотно сжала группировку, словно превратившись в стальную струну, и с силой впечатала правый конек в лед. Выезд был безупречным. Гладким, мощным, летящим. Трибуны взорвались ревом, но Гермиона услышала только один звук — короткий, резкий удар ладонью по пластику бортика. Беллатрикс. Она видела ее краем глаза — высокую фигуру в черном, застывшую у кромки льда. Этот успешный прыжок сорвал все предохранители. Дальше Гермиона не каталась — она творила. Она вспомнила свои бессонные ночи над эссе, вспомнила его кьяроскуро — игру света и тени. Сейчас лед был ее холстом, а лезвия коньков — кистями. Каждая дуга, каждый взмах руки были наполнены драматизмом и отчаянием, прописанными в музыке Вивальди. Четверной лутц — каскад с тройным тулупом. Идеально. Тройной аксель — с руками, поднятыми над головой. Без единой помарки. К середине программы легкие начали гореть. Травмированное бедро напомнило о себе глухой, тянущей болью на приземлениях, но адреналин заглушал ее. Началась дорожка шагов четвертого уровня. Сложные твизлы, выкрюки, скобки — Гермиона исполняла их на немыслимой скорости, буквально танцуя на лезвиях, бросая вызов гравитации. Японская публика, известная своей сдержанностью, уже хлопала в такт, стоя на ногах. Последнее вращение. Бильман. Гермиона вытянулась в струну, скорость вращения слила ее бордовое платье в сплошной кроваво-красный вихрь. Финальный аккорд Вивальди. Гермиона резко остановилась, вскинув подбородок вверх и раскинув руки в стороны. Грудь тяжело, судорожно вздымалась. По лицу катился пот. Тишина длилась долю секунды, а затем стадион Ёёги сошел с ума. На лед градом полетели плюшевые игрушки и цветы. Люди кричали, топали ногами. Это был прокат жизни. Идеальный. Инопланетный. Гермиона опустила руки, чувствуя, как ноги внезапно стали ватными. Она слабо улыбнулась, поклонилась на все четыре стороны и, с трудом перебирая коньками сквозь заваленный игрушками лед, покатилась к бортику. Там стояла Беллатрикс. Маска ледяного тренера дала трещину. Глаза Блэк лихорадочно блестели, скулы заострились от напряжения. Когда Гермиона подъехала, Беллатрикс не стала дожидаться, пока та наденет чехлы. Она набросила ей на плечи теплую олимпийку национальной сборной и обеими руками схватила Гермиону за лицо, притягивая к себе почти вплотную. — Ты сделала это, — выдохнула Беллатрикс прямо ей в губы, так тихо, что ни один микрофон не смог бы уловить этих слов сквозь шум стадиона. Ее большие пальцы нежно стерли капли пота со щек Гермионы. — Моя гениальная, идеальная девочка. Гермиона тяжело дышала, цепляясь непослушными пальцами за лацканы пиджака Беллатрикс. Ей хотелось рухнуть в ее объятия, спрятаться от тысяч глаз, но она знала правила. — Чехлы, Грейнджер, — громко, возвращая себе командирский тон, сказала Беллатрикс, отпуская ее лицо и протягивая пластиковые накладки. — Пошли. Нас ждут в Кисс-энд-край. Иногда Гермионе казалось, что она просто разорвется между требованиями спорта высших достижений и академической элиты. Но у нее был секрет. Секрет, который позволял ей выживать, дышать и снова выходить на лед. Каждый вечер, когда закрывалась тяжелая дверь их пентхауса в Кенсингтоне, маятник останавливался. Железный Тренер Блэк исчезала, оставляя Беллатрикс — женщину, чьи руки пахли дорогим кремом и которая молча набирала ванну с магниевой солью. В эти часы не было ни оценок за компоненты, ни дедлайнов. Беллатрикс сидела на краю ванны, закасав рукава шелковой рубашки, и сильными, умелыми пальцами разминала забитые икры Гермионы. Они могли молчать часами. Иногда Гермиона засыпала прямо на диване, уткнувшись носом в ключицы Беллы, пока та одной рукой придерживала ее, а другой пролистывала аналитику судейских протоколов. Эти тихие часы, полные скрытой, обволакивающей нежности, стали для Гермионы тем самым кислородом, который питал ее огонь. И этот огонь должен был вспыхнуть сейчас. *** Ночь перед произвольной программой была самой долгой в жизни Гермионы. Она лежала в кровати, глядя на потолок, и не могла заснуть. Мысли метались в голове, как испуганные птицы: прыжки, музыка, судьи, соперницы. И Беллатрикс, которая, как всегда, не давала ей утонуть в этом хаосе. — Ты не спишь, — голос наставницы прозвучал в тишине. Она тоже лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. — Я знаю, что ты не спишь. Твое дыхание слишком частое. Гермиона повернулась на бок, глядя на ее профиль в полумраке. — Я не могу перестать думать о завтрашнем дне, — призналась она. — Что если я сорву прыжок? Что если я не справлюсь с давлением? Беллатрикс медленно повернула голову. В свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь шторы, ее глаза казались бездонными. — Слушай меня, Гермиона, — сказала она, и ее голос был твердым, как лед. — Ты справишься. Я знаю это, потому что я знаю тебя. Ты не та девочка, которая сдалась в первый раз, когда я заставила тебя делать тройной аксель до седьмого пота. Ты та, кто вставала после каждого падения. Ты та, кто прыгнула четверной, когда никто не верил, что женщина может это сделать. Она приподнялась на локте, глядя прямо в глаза Гермионы. — Завтра ты выйдешь на этот лед, и ты сделаешь все, что я в тебя вложила. Ты не думаешь о баллах. Ты думаешь о музыке. О том, как она проходит через тебя. И когда ты закончишь, ты будешь стоять на вершине. Потому что это твое место. Гермиона почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, но она не позволяла им пролиться. Вместо этого она потянулась к Беллатрикс и прижалась к ней, ища тепла и защиты. — Я не справлюсь без тебя, — прошептала она в ее плечо. Беллатрикс замерла на мгновение, а затем ее руки сомкнулись вокруг Гермионы, прижимая ее к себе. — Я знаю, — ответила она, и в этом простом ответе было больше любви, чем в любых длинных признаниях. — А теперь спи. Завтра тебе понадобятся все силы. Гермиона закрыла глаза и наконец позволила себе расслабиться. Сон пришел быстро, как только она почувствовала ровное дыхание женщины рядом. *** Гермиона открыла глаза, и первой мыслью было удивление — она действительно спала. Крепко, глубоко, без сновидений о падениях и недокрутах. Тело было тяжелым, но в этой тяжести чувствовалась восстановленная сила, а не измождение. Она повернула голову. Беллатрикс уже не лежала рядом — на её подушке осталась только легкая вмятина и едва уловимый запах ее духов. За окном серел токийский рассвет, пробиваясь сквозь тонкие шторы отельного номера. Гермиона села на кровати, натягивая одеяло до подбородка, и увидела ее. Беллатрикс стояла у панорамного окна в черном тренировочном костюме, и в этом раннем свете, среди серых очертаний просыпающегося города, она казалась воплощением спокойной силы. Одна рука была заложена за спину, вторая сжимала чашку с кофе, от которой поднимался тонкий пар. — Ты проснулась, — сказала она, не оборачиваясь. Голос был ровным, без привычной резкости, но в нем чувствовалась та особенная напряженность, которая всегда предшествовала соревнованиям. — Я думала, ты проспишь до полудня. Гермиона улыбнулась, чувствуя странное, почти нереальное спокойствие. — Я не ожидала, что усну, — призналась она. — Я думала, буду лежать и прокручивать программу до самого утра. Беллатрикс наконец повернулась. В свете утра ее лицо казалось бледнее обычного, но глаза — те самые черные, пронзительные глаза — горели тем же огнем, что и всегда. — Ты уснула, потому что твое тело знает, что ему нужно, — сказала она, подходя к кровати и протягивая Гермионе вторую чашку кофе, которую держала в руке. — Оно готово. Оно помнит все, чему я его научила. Теперь осталось только не дать твоей голове испортить это. Гермиона взяла чашку, чувствуя, как тепло обжигает ладони. Она сделала глоток — кофе был крепким, горьким, без сахара, именно таким, как она любила. — Ты не спала всю ночь? — спросила она, глядя на наставницу поверх края чашки. Беллатрикс криво усмехнулась, садясь на край кровати. — Я смотрела записи японки. У нее идеальный заход на флип, но она теряет скорость на выезде. Если ты соберешься и не будешь думать о баллах, у тебя есть преимущество в компонентах. — Ты всегда так делаешь? — Гермиона поставила чашку на тумбочку и обхватила колени руками. — Анализируешь конкурентов вместо того, чтобы спать? Беллатрикс на мгновение задержала на ней взгляд, и в этом взгляде мелькнуло что-то, чего Гермиона не видела раньше. Не усталость — скорее, странное, почти уязвимое осознание собственных границ. — Я делаю это, потому что я хочу, чтобы ты победила, — ответила она, и в голосе не было привычной стальной нотки. Только честность. — Не ради федерации. Не ради рекордов. Потому что я знаю, сколько ты вложила в это. И я хочу, чтобы все это не было напрасным. Гермиона смотрела на нее и чувствовала, как внутри разливается тепло, сильнее любого кофе. — Мы победим, — сказала она просто. — Вместе. Беллатрикс отвела взгляд, и на секунду Гермиона показалось, что она увидела тень улыбки на ее губах. — Одевайся, — сказала она уже привычным тоном, вставая с кровати. — Через час мы должны быть на стадионе. И не забудь надеть те шерстяные гетры, которые принесла Андромеда. На льду в Токио холодно, я проверяла. *** Стадион «Йойоги» в день финала был совершенно другим. Пустота исчезла — теперь трибуны гудели, как растревоженный улей, заполненный тысячами зрителей, флагами, баннерами и ожиданием. Воздух был тяжелым от напряжения и адреналина, который, казалось, витал над ледовой ареной, осязаемый, как электричество перед грозой. Гермиона стояла в зоне разминки, чувствуя, как ее сердце бьется где-то в горле. Рядом с ней были другие фигуристки — та самая японка с безупречным флипом, высокая канадка с холодным взглядом, русская, которая вчера показала второй результат. Все они были здесь. Все они хотели одного и того же. — Не смотри на них, — голос Беллатрикс раздался прямо над ухом. Она стояла позади, положив руки на плечи Гермионы, и ее присутствие было как якорь в этом бушующем море. — Смотри на лед. Только на лед. Гермиона перевела взгляд на каток. Лед был идеально гладким, залитым только что, и в свете прожекторов он казался не льдом, а зеркалом. Она видела свое отражение — бледное лицо, собранные волосы, глаза, в которых плескался страх и решимость одновременно. — Я боюсь, — прошептала она так тихо, что только Беллатрикс могла услышать. Руки на ее плечах сжались чуть сильнее. — Я знаю, — ответила Беллатрикс. Ее голос был низким, почти интимным, предназначенным только для них двоих. — Но страх — это не слабость. Это топливо. Используй его. Ты не должна перестать бояться. Ты должна просто не дать страху управлять тобой. Она развернула Гермиону к себе, заглядывая в глаза. В этом взгляде, темном и глубоком, не было ни тени сомнения. Только абсолютная, непоколебимая вера. — Ты сделаешь это, Гермиона. Помнишь Париж? Тот момент на мосту? Ты была живой. Ты чувствовала каждое дыхание. Ты должна выйти на лед с этим чувством. Не с мыслью о победе. С мыслью о том, что ты уже победила. Что это просто акт — показать миру то, что ты уже знаешь. Гермиона кивнула, чувствуя, как страх начинает отступать, уступая место той странной, холодной ясности, которая всегда появлялась перед сложным прыжком. — Я сделаю это, — сказала она. Беллатрикс улыбнулась — той редкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась только тогда, когда она была по-настоящему довольна. — Да, — усмехнулась она. — А теперь — иди. Покажи им, что такое настоящее искусство. *** Гермиона выехала на лед. Звук ее коньков, врезающихся в лед, разнесся по стадиону, и на мгновение трибуны затихли. Тысячи глаз были устремлены на нее. Она знала, что соперницы уже откатали свои программы — японка выдала чистый прокат с четверным флипом, канадка была технична и холодна, русская — экспрессивна и мощна. Но Гермиона не думала о них. Она думала о льде. О музыке. О Беллатрикс, которая стояла у бортика, неподвижная, как статуя, и в ее взгляде было больше поддержки, чем в овациях стадиона. Музыка началась. Это была новая программа, которую они поставили специально для Токио — смесь современной классики с элементами традиционной японской музыки, переходящая в мощное, драматичное крещендо. Она требовала от нее всего. И Гермиона была готова отдать все. Первый прыжок — четверной сальхов. Она зашла на него с длинной дуги, чувствуя, как лезвие конька вгрызается в лед. В голове была пустота — только ритм, только музыка, только ощущение полета. Толчок. Взлет. Четыре оборота в воздухе, и приземление — чистое, как поцелуй. Стадион вздохнул, но она уже двигалась дальше. Каскад — четверной тулуп, тройной тулуп. Самый сложный элемент программы. Она набрала скорость, заходя на дугу, и в момент толчка почувствовала, как все тело работает как единый механизм. В воздухе она была невесомой, скрученной в тугую пружину. Приземление — и сразу второй толчок. Идеально. Безупречно. Дорожка шагов была агрессивной, почти провокационной. Она резала лед с такой яростью, что, казалось, оставляла шрамы. Ее руки летели в такт музыке, каждое движение было выверенным до миллиметра, но в то же время живым, дышащим. Она не просто выполняла элементы — она рассказывала историю. Историю о боли, о борьбе, о триумфе. Вращение в заклоне — она прогнулась назад, захватывая лезвие конька и вытягиваясь в немыслимую дугу. Центрифуга вращения была такой быстрой, что в глазах темнело, но она держала ось, чувствуя, как лед скользит под коньком, как воздух свистит в ушах. Финальный каскад — тройной аксель, тройной риттбергер. Самый рискованный момент программы. Она пошла на него на последнем дыхании, когда мышцы уже горели от усталости, но музыка требовала большего. Взлет. Один, два, три оборота. Приземление. И сразу — второй прыжок, без паузы, на одной инерции. Чисто. Идеально. Музыка достигла апогея — громкого, оглушительного крещендо — и оборвалась на высокой, пронзительной ноте. Гермиона замерла в финальной позе, запрокинув голову и раскинув руки. Грудь тяжело вздымалась. Пот стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она даже не заметила. Тишина. Одна секунда. Две. Три. А потом стадион взорвался. Это был не просто аплодисменты — это было что-то первобытное, почти священное. Тысячи людей встали со своих мест, крича, свистя, хлопая в ладоши. Лед был засыпан цветами и мягкими игрушками, которые падали с трибун дождем. Гермиона стояла, тяжело дыша, и не могла поверить, что это сделала она. Что это ее руки так летели, что это ее ноги выдержали такие нагрузки, что это ее сердце билось в унисон с музыкой. Она медленно проехала к бортику, и там, у самого края, стояла Беллатрикс. Ее лицо было бледным, а в глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плескалось что-то глубокое и горячее. Она не улыбалась, она не аплодировала. Она просто протянула руку, помогая Гермионе сойти с льда, и когда их пальцы соприкоснулись, Гермиона почувствовала, как дрожит ладонь наставницы. — Ты сделала это, — прошептала Беллатрикс, притягивая ее к себе. И в этом объятии, крепком и собственническом, Гермиона наконец позволила себе упасть. Упасть в ее руки, в ее тепло, в ее абсолютную, несокрушимую веру в нее. — Я все еще не верю, — ответила Гермиона, уткнувшись лицом в ее плечо. *** Они сидели в зоне «кисс-энд-край», ожидая оценок. Гермиона все еще тяжело дышала, ее руки дрожали от переизбытка адреналина. Беллатрикс сидела рядом, и ее рука, лежавшая на спине Гермионы, была единственной точкой опоры в этом хаосе. — Ты была невероятна, — сказала Беллатрикс тихо, так, чтобы микрофоны не уловили. — Я не думала, что ты сможешь сделать этот каскад во второй половине. Ты превзошла себя. — Я просто делала то, чему ты меня научила, — ответила Гермиона, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. — Я доверилась тебе. Беллатрикс сжала руку на плече, и этот жест был теплее любых слов. — Ты доверилась себе, — поправила она. Экран перед ними мигнул, и цифры начали появляться. Гермиона задержала дыхание. Техническая оценка. Компоненты. Сумма. Когда последняя цифра высветилась на табло, она не поверила своим глазам. Новый мировой рекорд. Она была чемпионкой. — Ты сделала это, — повторила Беллатрикс, и в ее голосе была такая гордость, что Гермиона почувствовала, как слезы снова текут по лицу. — Ты сделала это, Грейнджер. Они обнялись там, в зоне «кисс-энд-край», под взглядами тысяч зрителей и десятков камер. *** Они стояли в центре хаоса, обнявшись, и мир вокруг них перестал существовать. Гул трибун, вспышки камер, крики журналистов — все это было где-то далеко, за той невидимой стеной, которую они создали вдвоем. — У тебя все получилось, — снова прошептала Беллатрикс, и в ее голосе впервые за долгое время не было ни капли стали, только тепло, которым она делилась только с Гермионой. — Я знала, что ты сможешь. Я знала. Гермиона подняла голову, глядя в темные глаза напротив. Слезы все еще текли по ее щекам, но она улыбалась — той самой широкой, искренней улыбкой, которая появлялась только в моменты истинного счастья. — Я не могла бы сделать это без тебя, — сказала она, и ее голос дрожал от переполнявших ее эмоций. — Без твоей веры в меня. Без того, как ты держала меня на каждом шагу. Беллатрикс протянула руку и большим пальцем стерла слезу с щеки Гермионы. Жест был почти невесомым, но в нем было столько нежности, что у Гермионы перехватило дыхание. — Ты всегда была сильной, Гермиона, — сказала Беллатрикс. — Я просто помогла тебе это увидеть. В этот момент на них обрушилась волна поздравлений. Джинни, которая каким-то чудом прорвалась через охрану, первой ворвалась в зону «кисс-энд-край», и ее рыжие волосы развевались, как знамя. — ГЕРМИОНА! — завопила она, хватая подругу в объятия и едва не сбивая с ног. — Ты это сделала! Ты сделала ЭТО! Новый мировой рекорд! Я не могу поверить! Астория шла следом, более сдержанная, но с широкой улыбкой на лице. Она обняла Гермиону, когда Джинни наконец отпустила ее, и прошептала на ухо: — Ты была великолепна. Я горжусь тобой. Нарцисса подошла с другой стороны, держа в руках букет белых роз. Ее глаза сияли гордостью, хотя лицо оставалось безупречно спокойным. — Моя лучшая студентка, — сказала она, вручая ей цветы. — И лучшая фигуристка мира. Это не просто победа, Гермиона. Андромеда, как всегда, первой заметила напряжение в теле Гермионы. Она подошла сзади, положив руку ей на плечо, и ее голос был тихим и профессиональным. — Ты вся дрожишь, — сказала она. — Адреналин уходит. Нам нужно сделать массаж и восстановление, пока мышцы не забились. И пить воду, много воды. Гермиона кивнула, чувствуя, как постепенно напряжение начинает отпускать, уступая место приятной, тяжелой усталости. Она посмотрела на Беллатрикс, которая стояла чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с легкой, едва заметной улыбкой. — Идем, — сказала Беллатрикс, протягивая ей руку. — Давай уберем тебя от журналистов, пока они не разорвали тебя на части. *** Они прошли через длинный коридор к служебному выходу. Джинни и Астория шли впереди, отбиваясь от назойливых репортеров, Нарцисса и Андромеда замыкали процессию, создавая живой щит. Гермиона почти не помнила, как они добрались до отеля. Она помнила только руку Беллатрикс, которая не отпускала ее всю дорогу, и тепло, которое разливалось по ее телу от этого простого прикосновения. В номере было тихо и прохладно. Беллатрикс закрыла дверь, и звук щелкающего замка отсек шум внешнего мира. Гермиона прислонилась к стене, закрывая глаза, и почувствовала, как адреналин наконец начинает уходить, оставляя после себя звенящую пустоту. — Ты устала, — голос Беллатрикс прозвучал совсем рядом. Она подошла вплотную, и Гермиона почувствовала знакомый аромат ее духов. — Иди в душ. Я приготовлю тебе одежду и закажу ужин. Гермиона открыла глаза, глядя на нее. — Я не хочу оставаться одна, — сказала она тихо, и в голосе была не просьба, а констатация факта. Беллатрикс на мгновение задержала взгляд на ее лице, а затем кивнула, протягивая руку. — Тогда идем вместе. В ванной было тепло, пар поднимался от горячей воды, и Гермиона стояла под струями душа, чувствуя, как уходит напряжение из каждой мышцы. Беллатрикс стояла рядом, и они не говорили. Слова были не нужны. Был только этот момент, это ощущение близости и полного доверия. Когда они вышли, завернутые в пушистые халаты, в номере уже стоял накрытый стол. Простая еда — суши, рис, овощи — ничего тяжелого, все для восстановления. — Садись, — сказала Беллатрикс, пододвигая стул. — Ты должна поесть. Гермиона села, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Она взяла палочки, но руки все еще дрожали, и она не могла удержать еду. Беллатрикс заметила это. Она подошла сзади, положила руки на плечи Гермионы и наклонилась к ее уху. — Ты в шоке, — сказала она тихо. — Это нормально. Ты только что сделала нечто невероятное. Твое тело не понимает, что все закончилось. Она взяла палочки из рук Гермионы и поднесла кусочек суши к ее губам. — Ешь, — сказала она мягко. — Я подержу тебя. Гермиона послушно открыла рот, чувствуя, как вкус еды возвращает ее к реальности. Беллатрикс кормила ее медленно, терпеливо, как ребенка. Это был жест такой интимной заботы, что у Гермионы снова защипало в глазах. — Почему ты так относишься ко мне? — прошептала она, когда последний кусочек был съеден. Беллатрикс замерла на мгновение, а затем поставила палочки на стол и села напротив. — Потому что ты заслуживаешь этого, — сказала она просто. — Ты заслуживаешь всего. И я хочу, чтобы ты это знала. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Гермионы своей. *** Ночь прошла в тишине и покое. Они лежали в кровати, и Гермиона чувствовала, как ровно бьется сердце Беллатрикс у ее спины. Все страхи, все сомнения остались где-то там, на льду, в прошлом. Здесь был только этот момент. И это чувство было сильнее любой победы. — Белла? — прошептала Гермиона в темноте. — Мм? — голос Беллатрикс был сонным, теплым. — Спасибо. За все. За то, что верила в меня. За то, что не отпустила. Беллатрикс крепче прижала ее к себе, уткнувшись носом в ее волосы. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает ее теплой волной. Она знала, что завтра будет новый день, новые соревнования, новые вызовы. Но сегодня, в эту ночь, она была счастлива. И это было главное. *** Наутро их разбудил стук в дверь. Гермиона заворочалась, не желая просыпаться, но Беллатрикс уже была на ногах. Она накинула халат и пошла открывать. В дверях стояли Джинни и Астория. На их лицах сияли улыбки, а в руках они держали завтрак — огромный поднос с блинчиками, фруктами и кофе. — Мы решили, что чемпионка достойна завтрак в постель! — объявила Джинни, врываясь в номер. — Подъем, соня! Сегодня у тебя интервью, фотосессия и церемония награждения. Никакого отдыха! Гермиона села на кровати, потирая глаза, и улыбнулась, глядя на эту сцену. Джинни уже наливала кофе, Астория расставляла тарелки, Беллатрикс стояла в стороне, наблюдая за этой суетой с легкой полуулыбкой. — Ты выглядишь счастливой, — сказала Беллатрикс, подходя к кровати и присаживаясь на край. — Я счастлива, — ответила Гермиона. — Потому что у меня есть все, что мне нужно. Победа, друзья, ты. Беллатрикс наклонилась и поцеловала ее в лоб. — И это только начало, — выдохнула она. *** Церемония награждения была торжественной. Гермиона стояла на высшей ступени пьедестала, и тяжелая золотая медаль на ее шее казалась теплой, живой. Флаг Великобритании поднимался под звуки гимна, и она чувствовала, как слезы снова текут по лицу. Рядом, у самого пьедестала, стояла Беллатрикс. Она не аплодировала. Она просто смотрела на Гермиону с той самой улыбкой, которая была предназначена только для нее. И в этот момент Гермиона поняла, что победа — это не просто медаль. Это момент. Момент, когда ты осознаешь, что все усилия, вся боль, все сомнения были не зря. И что самый важный человек в твоей жизни смотрит на тебя с гордостью. Когда церемония закончилась, и Гермиона спустилась с пьедестала, она почувствовала, как чьи-то руки обнимают ее. Это была Беллатрикс. С виду все выглядело как банальная поддержка, но по факту ощущалось совершенно иначе. — Я горжусь тобой, — сказала она тихо, так что слышали только они двое. Гермиона обняла ее в ответ, чувствуя, как сердце наполняется теплом. *** Вечером они снова были в номере. Джинни и Астория ушли в свой номер, чтобы отметить победу по-своему, Нарцисса и Андромеда улетели в Лондон. Остались только они двое. Гермиона стояла у окна, глядя на ночной Токио. Огни города мерцали, как звезды, и она чувствовала странное, почти нереальное спокойствие. — О чем ты думаешь? — спросила Беллатрикс, подходя сзади и обнимая ее. — О том, как все изменилось, — ответила Гермиона. Беллатрикс прижалась щекой к ее плечу, и Гермиона почувствовала, как бьется ее сердце. — Ты справилась и смогла сделать это, — сказала Беллатрикс. Гермиона развернулась в ее объятиях и заглянула в глаза. — Что будет дальше? — спросила она. — После всего этого? Беллатрикс улыбнулась, и в этой улыбке была уверенность. — Дальше будет жизнь, — просто сказала она. Гермиона кивнула, чувствуя, как страх перед будущим тает, уступая место уверенности. — Никакой Олимпиады, Блэк. Я отказываюсь в это ввязываться. Беллатрикс наклонилась и поцеловала ее. Долго, глубоко, со всей той страстью и теплом, которые они делили весь этот год. — Посмотрим, Грейнджер. Посмотрим. Для начала тебе следует закончить университет и получить диплом. До этого момента - никаких разговоров про лед. А дальше будет видно.