Ледяная симфония / Symphony of Ice

— У нас есть еще двадцать четыре часа в Турине, — проговорила Беллатрикс, просматривая что-то в своем планшете. Они уже вернулись в отель. Адреналин схлынул, оставив после себя приятную, тягучую усталость. Гермиона сидела на широком подоконнике их люкса, подтянув колени к груди и наблюдая за ночными огнями города. Лёд к больному колену был примотан эластичным бинтом — работа Драко, который ворчал, но делал перевязку идеально. Не забыть бы снять. — А потом? — лениво спросила Гермиона, поворачивая голову. — Домой, в сырой Лондон? К учебникам? Беллатрикс наконец оторвалась от экрана. В уголках её губ играла та самая полуулыбка, которая обычно не предвещала ничего хорошего… или предвещала что-то грандиозное. — Не совсем, — протянула она, откладывая планшет на стеклянный столик. — Я подумала, что Паркинсон, конечно, невыносима, но её вкус к десертам я уважаю. Мы летим в Париж. — Что?.. — Париж, Грейнджер. Город огней, круассанов и твоей любимой, никому не нужной архитектуры, — Беллатрикс наконец подняла на неё глаза, в которых плясали бесята. — Шопинг на авеню Монтень, ужин с видом на Эйфелеву башню и долгие прогулки по набережной, пока у тебя ноги не отвалятся. А они не отвалятся, потому что с твоим коленом, как выяснилось, всё в порядке — просто перенапряглась, симулянтка. Меда сказала, к завтрашнему утру будешь бегать. Лед еще немного подержи, и я намажу его мазью. — Париж? — переспросила Гермиона, и голос её взлетел на октаву выше. — Ты… мы правда летим в Париж?! Просто так?! — Я уже заказала билеты и люкс в «Ritz», — небрежно бросила Беллатрикс, возвращаясь к экрану телефона. — И если ты думаешь, что я позволю тебе ходить там в этих спортивных штанах, то ты глубоко… Договорить она не успела. Гермиона взвизгнула — громко, звонко, совершенно по-детски, забыв о всякой сдержанности. В один прыжок — колено и правда уже почти не беспокоило — она преодолела разделяющее их расстояние. — Ты лучшая! — выдохнула она, с разбегу бросаясь Беллатрикс на шею. Кресло опасно качнулось, планшет выскользнул из рук Беллатрикс на пол, но она устояла, рефлекторно подхватив девушку под бедра, чтобы удержать это ураганное счастье. — Грейнджер, ты меня задушишь! — попыталась возмутиться она, но в голосе не было ни капли злости, только удивленный смешок. Гермиона не слушала. Её переполнял такой восторг, что слова казались лишними. Она крепче обхватила шею наставницы, заглянула в её темные, сейчас удивительно теплые глаза, и, поддавшись внезапному, искреннему порыву, прижалась губами к её губам. Поцелуй вышел мягким, нежным и бесконечно благодарным. Это было легкое, невесомое касание, в которое Гермиона вложила всё то тепло, что переполняло её в этот момент. Не страсть, а чистая, звенящая привязанность и радость. Она отстранилась всего на пару сантиметров, но рук не разжала, продолжая сиять, глядя прямо в лицо опешившей брюнетке. Беллатрикс замерла. Её пальцы, крепко держащие талию Гермионы, чуть дрогнули, но она не оттолкнула её. Наоборот, чуть притянула ближе, глядя на раскрасневшуюся ученицу с нечитаемым выражением, в котором сквозила затаенная нежность и что-то ещё, более глубокое. — Это… за Париж? — хрипловато спросила она, чуть приподняв идеальную бровь. — Это за всё, — прошептала Гермиона, улыбаясь так широко, что у неё заболели скулы. — И за Париж тоже. Спасибо, Белла. Беллатрикс хмыкнула, но уголки её губ неумолимо поползли вверх, в ответной улыбке. — Ладно, — выдохнула она, убирая непослушный каштановый локон с лица Гермионы. — Но учти: если ты будешь так визжать в Лувре, я сделаю вид, что я тебя не знаю. А теперь слезай с меня, пока мы не перевернули кресло. Нам еще чемоданы собирать. Гермиона, всё ещё хихикая и чувствуя, как внутри лопаются пузырьки шампанского от счастья, скатилась с колен Беллатрикс. Та лишь покачала головой, поправляя смятый воротник своей черной рубашки, но в её глазах плясали теплые искры, которые она даже не пыталась скрыть. — Собирайся, Грейнджер, — бросила она, поднимаясь с кресла и направляясь к мини-бару за водой. — У тебя полчаса, чтобы решить, какие из твоих книг жизненно необходимы в столице моды, а какие можно оставить здесь. Спойлер: оставить можно все. Гермиона фыркнула, хватая с кровати свой телефон. Пальцы летали по экрану с невероятной скоростью. Ей нужно было поделиться этим *сейчас же*. Кому: Джинни «СИТУАЦИЯ SOS. Блэк официально сошла с ума (в лучшем смысле). Она заявила, что мы летим в Париж. ЗАВТРА УТРОМ. На выходные. Я в полном шоке. Это похоже на похищение, но я не против. Я даже не знаю, что брать!!! 😱✈️🥐» Она нажала «Отправить» и бросила телефон на подушку, собираясь идти к шкафу. Но не успела она сделать и шага, как гаджет разразился серией бешеных вибраций. Ответ пришел через три секунды. Гермиона схватила телефон. Сообщение от Джинни занимало почти весь экран: От: Джинни «ТЫ ШУТИШЬ??!!?! ПАРИЖ??! Гермиона Джин Грейнджер 😍🔥 ПАРИЖ — ЭТО ГОРОД ЛЮБВИ, ДУРОЧКА! P.S. «Похищение» звучит очень… горячо. Если ты не вернешься оттуда с новой сумкой Chanel или хотя бы с засосом, можешь мне не звонить! Удачной «культурной программы», ха-ха! 😉»* Гермиона почувствовала, как краска заливает лицо до самых корней волос. Она быстро заблокировала экран, словно текст мог просочиться наружу и стать видимым для Беллатрикс. — Что там, Уизли уже планирует свадьбу? — насмешливый голос Беллатрикс раздался прямо над ухом. Гермиона подпрыгнула и обернулась. Беллатрикс стояла совсем рядом, опираясь плечом о косяк ванной комнаты, и с интересом наблюдала за пунцовым лицом девушки. — Нет! — слишком быстро и громко пискнула Гермиона. — Она… она просто спросила про… про круассаны! И про погоду! — Круассаны, — медленно повторила Беллатрикс, делая шаг к ней. Её губы изогнулись в лукавой усмешке. — Ну конечно. Уизли всегда думает только о еде. Она протянула руку и щелкнула Гермиону по носу. — Дыши, Грейнджер. И иди собирай вещи. Если Джинни права насчет круассанов, нам понадобятся свободные джинсы. Гермиона фыркнула, пытаясь скрыть улыбку, и наконец отложила телефон. Спор с Джинни о том, что считается «романтическим похищением», а что — «просто спонтанной поездкой с тренером», можно было отложить на потом. Сейчас перед ней стояла задача посложнее: собрать чемодан в Париж за двадцать минут под пристальным взглядом Беллатрикс Блэк. — Этот свитер мы не берем, — безапелляционно заявила Беллатрикс, когда Гермиона попыталась утрамбовать в чемодан свою любимую, но бесформенную серую толстовку. — И эти джинсы тоже. Господи, Грейнджер, ты едешь в столицу моды, а не на заготовку дров в лес. — Но в них удобно в самолете! — возмутилась Гермиона, прижимая толстовку к груди. — И вообще, ты сама сказала, что мы будем много ходить! Беллатрикс закатила глаза, подошла к ней и одним плавным движением выдернула вещь из её рук, отбросив её на кресло. — В самолете будет удобно, потому что там климат-контроль и кашемировые пледы, — парировала она. — А ходить ты будешь в том, что я выберу. И поверь мне, в этом мешке из-под картошки я тебя даже на порог «Георга V» не пущу. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но наткнулась на насмешливый, но теплый взгляд темных глаз. Беллатрикс стояла совсем близко, возвышаясь над ней, и от неё пахло дорогим парфюмом и чем-то неуловимо уютным. — Сдавайся, Грейнджер, — тихо сказала она, чуть наклоняясь. — Просто возьми белье, зубную щетку и паспорт. Остальное — моя забота. Гермиона вздохнула, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от этой властной опеки. — Ладно, — пробормотала она. — Но если я замерзну, ты отдашь мне своё пальто. — Договорились, — усмехнулась Беллатрикс. — А теперь спать. Завтра ранний вылет. *** Утро началось не с кофе, а с того, что Беллатрикс стянула с Гермионы одеяло ровно в шесть утра. — Подъем, чемпионка! Париж не ждет! Через час они уже сидели в черном тонированном автомобиле, который мчал их в аэропорт. Гермиона, всё ещё сонная, но счастливая, прижимала к себе стаканчик с кофе и смотрела в окно на удаляющиеся улицы Турина. — Мы летим обычным рейсом? — спросила она, зевая. Беллатрикс, которая в это время просматривала сводки новостей на планшете, лишь загадочно улыбнулась. — Грейнджер, ты меня обижаешь. Обычные рейсы — это не для меня. Когда машина затормозила не у общего терминала, а у отдельного входа для частной авиации, Гермиона поняла, что выходные будут гораздо более грандиозными, чем она могла себе представить. На взлетной полосе их ждал небольшой, изящный бизнес-джет с серебристым фюзеляжем. — Прошу, — Беллатрикс галантно указала на трап, наслаждаясь тем, как у Гермионы округлились глаза. — Твоя карета, Золушка. Только не потеряй туфельку на трапе. Гермиона рассмеялась, чувствуя себя героиней какого-то невероятного фильма. Она взбежала по ступенькам, обернулась и посмотрела на Беллатрикс, которая шла следом, уверенная, стильная, в темных очках и неизменном черном пальто. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Гермиона с восхищением. — Я Блэк, — пожала плечами Беллатрикс, проходя мимо неё в салон. — Это синонимы. Заходи, Грейнджер. Париж уже близко. *** Салон джета внутри выглядел не как транспортное средство, а как летающая гостиная из глянцевого журнала. Кремовая кожа кресел, которые были шире, чем кровать Гермионы когда-то в общежитии, полированное красное дерево и мягкий свет. На столике уже стояло ведерко со льдом и бутылка «Dom Pérignon». Гермиона застыла в проходе, прижимая к груди рюкзак. — Ты… ты часто так летаешь? — выдохнула она, боясь прикоснуться к чему-либо. Беллатрикс, уже сбросившая пальто на руки появившейся из ниоткуда стюардессы, упала в одно из кресел и вальяжно закинула ногу на ногу. — Только когда хочу избежать общества идиотов, — отозвалась она, похлопав ладонью по соседнему креслу. — Садись, Грейнджер. Хватит стоять столбом, мы взлетаем через три минуты. И убери этот рюкзак, он портит мне интерьер. Гермиона послушно опустилась в мягкое, обволакивающее кресло. Как только двигатели мягко загудели, она прильнула к иллюминатору. Турин, город её триумфа, стремительно уменьшался, превращаясь в схему из улиц и черепичных крыш, пока не скрылся за облаками. Когда табло «пристегните ремни» погасло, Беллатрикс ловко разлила шампанское по двум бокалам. — Но мне же нельзя… режим… — автоматически начала Гермиона, но осеклась под взглядом черных глаз. — Твой второй этап уже закончился, Грейнджер. Ты победила. Смирись с этим и выпей, — Беллатрикс протянула ей бокал. — За твое золото. И за Пекин через месяц. Это будет феерия. Хотя с японцами тебе придется потягаться. Они чокнулись. Хрустальный звон потонул в гуле турбин. Гермиона сделала глоток — пузырьки ударили в нос, и она рассмеялась, чувствуя невероятную легкость. — Спасибо, — тихо сказала она, поворачиваясь к наставнице. — Не за самолет. А за то, что… ты рядом. Беллатрикс на мгновение замерла с бокалом у губ. Её взгляд смягчился, став почти осязаемо теплым. Она отставила шампанское и протянула руку, накрывая ладонь Гермионы своей — прохладной, с длинными изящными пальцами. — Я обещала сделать из тебя чемпионку, — произнесла она низким, бархатным голосом. — Я держу слово. А теперь иди сюда. Она потянула Гермиону на себя. Та, не сопротивляясь, отстегнула ремень и перебралась на широкое кресло к Беллатрикс, устроившись у неё под боком. Места хватало двоим с лихвой. Гермиона положила голову ей на плечо, вдыхая знакомый аромат — сандал, что-то морозное и дорогие духи. Рука Беллатрикс привычно легла ей на талию, а пальцы другой руки начали перебирать непослушные кудри девушки. — Лететь меньше часа, — промурлыкала Беллатрикс ей в макушку. — Можешь вздремнуть. Потому что как только мы приземлимся в Ле-Бурже, я потащу тебя на примерку. — Какую примерку? — сонно пробормотала Гермиона, уже закрывая глаза. Уют и безопасность, исходящие от Беллатрикс, действовали лучше любого снотворного. — Увидишь, — загадочно ответила Беллатрикс и, когда дыхание Гермионы выровнялось, едва ощутимо коснулась губами её виска. Посадка прошла так мягко, что Гермиона проснулась только от того, что гул двигателей сменился тишиной, а рука Беллатрикс исчезла с её плеча. — Мы на месте, Спящая Красавица, — раздался насмешливый голос. Гермиона разлепила глаза и сладко потянулась, чувствуя себя невероятно отдохнувшей. За иллюминатором висело низкое, жемчужно-серое небо Парижа, но даже оно казалось ей сейчас самым прекрасным на свете. — Уже? — она сонно моргнула, поправляя растрепавшиеся волосы. — Десять часов утра, Грейнджер. Париж ждёт! *** Ле-Бурже встретил их прохладным ветром и черным «Майбахом», припаркованным прямо у трапа. Водитель в униформе молча забрал их багаж, и через минуту они уже мчались по автостраде в сторону центра. Гермиона прилипла к окну, как ребенок. Когда на горизонте показался шпиль Эйфелевой башни, она не сдержала восторженного вздоха. Беллатрикс, сидевшая рядом и просматривавшая почту, лишь искоса поглядывала на неё с тенью улыбки на губах. Ей явно нравилось это зрелище: искренняя, незамутненная радость на лице девушки, которая последние полгода видела только лед, тренажерный зал и гостиничные номера. — Вандомская площадь, — бросила Беллатрикс водителю, когда они въехали в центр. «Ритц». Конечно, это был «Ритц». Швейцары в ливреях распахнули перед ними двери, и Гермиона окунулась в атмосферу золота, бархата и того особенного запаха старых денег, который, казалось, был естественной средой обитания Беллатрикс Блэк. Их номер — гранд-люкс с видом на площадь — оказался больше, чем квартира родителей Гермионы. Высокие потолки, лепнина, огромная кровать под балдахином и камин, в котором уже потрескивал огонь. Гермиона зашла в гостиную и застыла. В центре комнаты стояли три манекена и несколько вешалок, плотно забитых одеждой. Рядом суетилась миниатюрная француженка с сантиметровой лентой на шее, которая при виде Беллатрикс расплылась в улыбке. — Мадам Блэк! Всё готово, как вы и заказывали. Гермиона перевела ошарашенный взгляд с вешалок на Беллатрикс. — Это… что? Беллатрикс небрежно бросила пальто на кресло и подошла к вешалкам, перебирая шелк и бархат длинными пальцами. — Я же сказала: примерка, — она обернулась к Гермионе, и в её глазах сверкнул хищный огонек. — Я ненавижу ходить по магазинам с толпой туристов, Грейнджер. Поэтому магазин приехал к нам. Она вытянула с вешалки невероятное изумрудное платье — струящееся, с открытой спиной и дерзким разрезом. — Примерь это первым, — скомандовала она, протягивая вещь онемевшей Гермионе. — И поторопись. Если оно не подойдет, у Селин есть еще десять вариантов. Но мне почему-то кажется, что я угадала с размером. Я знаю твое тело лучше, чем ты сама. Последнюю фразу она произнесла тише, с легкой хрипотцой, от которой у Гермионы мурашки побежали по коже. — Иди, — подтолкнула её Беллатрикс в сторону спальни. Гермиона скрылась в спальне. Через пять минут дверь тихо скрипнула. Гермиона вышла неуверенно, теребя край струящейся ткани. Платье сидело как влитое. Темно-зеленый бархат идеально облегал тренированную фигуру, подчеркивая талию и бедра, а глубокий вырез на спине открывал кожу, которая на контрасте с тканью казалась фарфоровой. Беллатрикс медленно поднялась с дивана. В её глазах, обычно насмешливых, сейчас было что-то темное и восхищенное. Она подошла к Гермионе, остановившись в шаге, и та невольно задержала дыхание. — Повернись, — тихо скомандовала Беллатрикс. Гермиона послушно сделала оборот. Ткань мягко зашуршала. — Идеально, — выдохнула Беллатрикс, подходя вплотную сзади. Её холодные пальцы коснулись открытой спины Гермионы, отчего та вздрогнула и покрылась мурашками. — Этот цвет идет к твоим глазам. И к этому зимнему солнцу. Она наклонилась, так что её дыхание обожгло шею Гермионы, и прошептала прямо в ухо: — Ты затмишь весь Париж, Грейнджер. Но на улицу мы накинем пальто. Не хватало еще, чтобы ты простудилась в первый же день. Гермиона развернулась в её руках, сияя. — Мне нравится, — призналась она, проводя ладонями по бархату. — Очень. Спасибо, Беллатрикс. — Не благодари, — усмехнулась Беллатрикс, легонько кусая её за ухо. — Лучше собирайся. Солнце садится рано, а я хочу показать тебе все, пока светло. И если мы поторопимся, то успеем выпить горячего шоколада до того, как у тебя окончательно замерзнет нос. *** Они стояли на смотровой площадке Трокадеро. За спиной Гермионы, пронзая морозное голубое небо, возвышалась Эйфелева башня, похожая на гигантское кружево из стали. Ветер с Сены кусал щеки, заставляя их краснеть, но алое закатное солнце слепило так ярко, что приходилось щуриться. Гермиона, кутаясь в новый песочный шарф, вытащила телефон. — Я сейчас наберу Пэнси, — сказала она, сдувая выбившуюся прядь. — Она, наверное, с ума сходит в отеле перед завтрашним прокатом. Беллатрикс, стоявшая чуть поодаль и потягивавшая эспрессо из бумажного стаканчика, который в её руках смотрелся как королевский кубок, лишь хмыкнула, но возражать не стала. Она надвинула темные очки на нос, наблюдая за туристами с выражением ленивого превосходства. Гермиона нажала кнопку вызова. На экране появилось заспанное и встревоженное лицо Пэнси Паркинсон. Фон за ней был скучным — бежевая стена гостиничного номера и вешалка с чехлом для костюма. — Грейнджер? — Пэнси прищурилась, глядя в экран. — Ты чего звонишь? Я думала, ты сейчас где-то в Италии, пьешь шампанское и… Ого! — её глаза расширились, когда она увидела железную громадину за спиной Гермионы. — Ты в Париже?! — Ага! — радостно кивнула Гермиона, поворачивая телефон, чтобы захватить панораму. — Прилетели сегодня. Решили устроить небольшие каникулы перед Токио. Пэнси застонала, откидываясь на подушки: — Везет тебе, чемпионка. А я тут подыхаю. У меня завтра прокат, лед в «Берси» жесткий, как асфальт, и я всё время валю выезд с лутца. Слава богу, Блэк сейчас занята твоим Гран При и не видит этого позора. Если бы она узнала, что я вчера сорвала каскад, она бы меня убила. Гермиона закусила губу, сдерживая смешок. — Ну… знаешь, Пэнс… — Серьезно, Грейнджер, — продолжала жаловаться Пэнси, не замечая подвоха. — Я молюсь, чтобы она осталась в Италии еще на недельку. Мне нужно собраться с мыслями без её ледяного дыхания в затылок… В этот момент тень упала на экран телефона Гермионы. Беллатрикс неслышно подошла сзади и, положив подбородок на плечо Гермионы, заглянула прямо в камеру. Её темные очки сползли на кончик носа, открывая насмешливый, хищный взгляд. — Ледяное дыхание, говоришь, Паркинсон? — промурлыкала она своим низким голосом, в котором слышались нотки надвигающейся бури. На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Лицо Пэнси застыло в гримасе чистого ужаса. Она побледнела так стремительно, что даже пиксели на экране, казалось, побелели. Телефон в её руках дернулся, изображение смазалось — видимо, она его выронила, но тут же судорожно подхватила. — Беллатрикс?! — просипела Пэнси. Её голос сорвался на фальцет. — Вы… Вы здесь?! — Сюрприз, — ядовито улыбнулась Беллатрикс, не убирая подбородка с плеча Гермионы. — Я слышала про твой лутц. И про каскад тоже слышала. У тебя есть ровно двадцать четыре часа, чтобы вспомнить, кто твой тренер, и перестать ныть. Пэнси на экране вытянулась по струнке, даже сидя на кровати. — Д-да, Беллатрикс! Я всё исправлю! — Я буду на трибуне, Паркинсон, — вкрадчиво предупредила Беллатрикс. — Не опозорь мою фамилию в протоколе. Иначе марафон до Версаля покажется тебе легкой прогулкой. Она щелкнула пальцами перед камерой и, не дожидаясь ответа, нажала «отбой». Гермиона расхохоталась, пряча лицо в шарф. — Белла! Ты ужасна! У неё же сердце остановится! Беллатрикс самодовольно поправила очки и сделала глоток кофе. — Ничего с ней не случится. Адреналин полезен перед стартом. Теперь она будет так стараться избежать моего гнева, что прыгнет выше головы. Они спустились с Трокадеро к набережной, где ветер с Сены был ещё пронзительнее, но вид на город открывался просто сказочный. Париж в этом холодном солнечном свете казался высеченным из хрусталя и серого камня. Гермиона крепче перехватила руку Беллатрикс, прижимаясь к её боку. Песочное пальто грело отлично, но рядом с женщиной в черном ей всегда казалось теплее, словно от той исходила скрытая энергия — опасная, но притягательная. — Ты знала, что Гюстав Эйфель построил себе квартиру на самом верху башни? — спросила Гермиона, когда они шли вдоль реки. — Чтобы принимать там только самых важных гостей. Беллатрикс хмыкнула, поправляя кожаные перчатки. — Типичное мужское тщеславие, — заметила она лениво. — Запираться в железной клетке на высоте птичьего полета, чтобы смотреть на всех свысока. Я предпочитаю смотреть людям в глаза, Грейнджер. Так виднее их страх. Или восхищение. Она скосила глаза на Гермиону, и уголок её губ дернулся в полуулыбке. — У тебя нос красный, как у оленя Санты. Тебе холодно? — Немного, — призналась Гермиона, шмыгнув тем самым носом. — Но мне нравится. Воздух такой… чистый. После катка кажется, что я могу дышать полной грудью. Они свернули в сады Тюильри. Гравийные дорожки хрустели под сапогами, голые ветви деревьев отбрасывали на землю четкие, графичные тени. Вокруг было немноголюдно — туристы предпочитали прятаться в музеях, спасаясь от мороза. Беллатрикс вдруг остановилась возле одной из статуй — мраморной нимфы, застывшей в вечном движении. — Красиво, — выдохнула Гермиона, разглядывая скульптуру. — Камень, — равнодушно бросила Беллатрикс, даже не взглянув на нимфу. Она смотрела только на Гермиону. Беллатрикс шагнула ближе, протянула руку и поправила выбившийся из-под берета локон Гермионы, заправляя его за ухо. Её пальцы в тонкой коже коснулись щеки, и Гермиона невольно подалась навстречу этому касанию. Она резко убрала руку и развернулась в сторону виднеющейся вдали стеклянной пирамиды Лувра. — Идем. Я хочу показать тебе «Нику Самофракийскую». Говорят, у неё отличная осанка, но я готова поспорить, что твой выезд с акселя выглядит грациознее. Гермиона моргнула, выходя из оцепенения, и поспешила за ней. — Белла, там же очередь на вход, наверное, на час! — спохватилась она, увидев змеящуюся толпу. Беллатрикс даже не замедлила шаг. Она достала из кармана телефон и набрала какой-то номер. — Очереди — это для туристов, Грейнджер, — бросила она через плечо с той самой королевской надменностью, которую Гермиона так обожала. — А мы с тобой заходим через служебный вход. У директора музея есть передо мной должок. Идем, искусство ждать не любит. Но еще меньше ждать люблю я. Как и обещала Беллатрикс, они миновали длинную змеящуюся очередь туристов, дрожащих на ветру, и подошли к неприметной боковой двери в крыле Ришелье. Едва Беллатрикс постучала — особым, коротким и властным стуком, — дверь тут же открылась. На пороге стоял пожилой мужчина в безупречном костюме, явно не простой охранник. Увидев Беллатрикс, он расплылся в улыбке, в которой читалось не столько радушие, сколько почтительное узнавание. — Мадам Блэк, — он склонил голову. — Какая честь. Директор просил передать, что залы греческой античности в вашем полном распоряжении. Группа школьников только что ушла. — Благодарю, Анри, — кивнула Беллатрикс, даже не взглянув на него, и потянула Гермиону внутрь, в тепло и тишину музейных коридоров. — Мы ненадолго. Моя спутница хочет взглянуть на победу. Внутри пахло старым камнем, воском и вечностью. Их шаги гулко раздавались под высокими сводами, пока они шли к лестнице Дару. Когда они повернули за угол и перед ними открылся вид на величественную лестницу, Гермиона невольно остановилась. На вершине, словно только что приземлившись на нос каменного корабля, возвышалась Ника Самофракийская. Даже без головы и рук статуя излучала такую мощь и стремительность, что перехватывало дыхание. Мраморная одежда, казалось, развевалась на ветру, облепляя тело, промокшее от морских брызг. — Вот она, — тихо сказала Беллатрикс, вставая у Гермионы за спиной. — Богиня победы. Они медленно поднялись по ступеням. Гермиона не могла оторвать взгляд от крыльев — огромных, расправленных, готовых в любой момент поднять статую в воздух. — Посмотри на её позу, — голос Беллатрикс зазвучал у самого уха Гермионы, низкий и поучающий, как на тренировке, но с нотками странного благоговения. — Видишь, как она переносит вес на правую ногу? Это момент приземления. Или взлета. Баланс на грани падения. Именно то, чего я требую от тебя в дорожке шагов. Гермиона кивнула, завороженная. — Кажется, будто ветер настоящий. Мрамор выглядит мягким, как шелк. — Это иллюзия движения, — Беллатрикс положила руки на плечи Гермионы, слегка сжимая их. — Скульптор поймал ветер в камень. Но знаешь, в чем ирония? Гермиона слегка повернула голову, чтобы видеть профиль наставницы. Беллатрикс смотрела на статую с легким прищуром, словно оценивала соперницу. — Она мертва, Грейнджер. Она застыла в этом триумфе навсегда. Беллатрикс развернула Гермиону к себе, заставляя отвести взгляд от Ники. В темных глазах Блэк плясали опасные искры. — Ты — живая Ника, — произнесла она твердо, и от этого тона у Гермионы побежали мурашки по коже. — Твои крылья не из камня. Они из воли, боли и моего терпения. И когда ты выходишь на лед… поверь мне, эта безголовая груда мрамора тебе и в подметки не годится. Гермиона почувствовала, как к щекам приливает жар. — Ты предвзята, — выдохнула она, улыбаясь. — Я объективна, — возразила Беллатрикс, наклоняясь и целуя её в висок — быстрым, собственническим жестом. — А теперь пойдем. Я видела достаточно античности. Я хочу показать тебе зал с драгоценностями короны. Там есть диадема, которая подошла бы тебе куда больше, чем эта вязаная шапка. Она взяла Гермиону за руку, переплетая пальцы, и потянула прочь от лестницы. — Белла! — возмутилась Гермиона, но послушно пошла следом. — Это не шапка, это дизайнерский берет! Ты сама его выбрала! — Я передумала, — бросила Беллатрикс через плечо, уверенно шагая по галерее Аполлона. Галерея Аполлона ослепляла золотом и хрусталем, но для Гермионы всё это великолепие уже начало сливаться в одно размытое, сверкающее пятно. Ноги, привыкшие к жесткому ботинку конька и идеальному льду, теперь предательски гудели после марш-броска по брусчатке и бесконечным музейным залам. Она остановилась у витрины с королевскими регалиями, опираясь рукой о прохладное стекло, и незаметно перенесла вес с одной ноги на другую. Беллатрикс, которая, казалось, вообще не знала усталости и могла бы пройти пешком до Рима, тут же замерла рядом. Её взгляд, до этого скользивший по бриллиантам в короне Людовика XV, мгновенно сфокусировался на побледневшем лице Гермионы. — Ты бледнее, чем та мраморная девица без головы, — констатировала она, и в её голосе не было вопроса, только утверждение. — Мы уходим. — Но мы еще не видели… — начала было Гермиона, пытаясь выпрямиться. — Мы видели достаточно, — отрезала Беллатрикс. Она властно взяла Гермиону под локоть, поддерживая, но так, чтобы со стороны это выглядело как светский жест. — Искусство вечно, Грейнджер, а твои колени — нет. Мне они нужны целыми к Токио. *** Ужин прошел в небольшом, скрытом от глаз туристов ресторане в квартале Сен-Жермен. Здесь было темно, пахло трюфелем и старым деревом, а свечи в тяжелых канделябрах отбрасывали пляшущие тени на бархатные портьеры. Беллатрикс не дала Гермионе даже открыть меню. — Ей утку конфи и бокал бордо. Самого плотного, — бросила она официанту, даже не глядя на него. — И воды. Много воды. Гермиона, откинувшись на мягкую спинку дивана, благодарно улыбнулась. Тепло ресторана и первый глоток терпкого вина мгновенно разморили её. Веки тяжелели. Она смотрела на Беллатрикс сквозь пламя свечи — та выглядела в этом полумраке почти мистически: острые скулы, тяжелые веки, хищный изгиб губ. — Ты устала, — тихо произнесла Беллатрикс, наблюдая, как Гермиона борется с зевотой. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Гермионы своей. — Ешь. Тебе нужны силы. Гермиона ела послушно, почти механически, наслаждаясь вкусом, но еще больше — заботой, скрытой за приказами. — Завтра Пэнси будет выступать, — сонно пробормотала она, когда десерт, крошечное крем-брюле, которое Беллатрикс разрешила «в порядке исключения», был съеден. — Мы все успеем, — фыркнула Беллатрикс, жестом прося счет. — Сейчас меня волнуешь только ты. — Со мной все в порядке, только передоз впечатлениями, Беллатрикс. Я в Париже, а еще утром была в Италии, а скоро возвращаться в Лондон к образу «университетской мышки». Это немного … больно. Приземляет. *** В такси Гермиона окончательно сдалась и положила голову на плечо наставницы. Беллатрикс не шелохнулась, лишь слегка подвинулась, чтобы ей было удобнее, и всю дорогу молча гладила её по плечу через плотную ткань пальто. В номере отеля было прохладно и тихо. Огромное окно выходило на крыши ночного Парижа, но шторы были плотно задернуты. Гермиона, едва переступив порог, просто села на край огромной кровати, не в силах пошевелиться. Беллатрикс закрыла дверь на замок, щелкнула выключателем, оставляя гореть только ночник, и подошла к ней. — Руки, — скомандовала она тихо. Гермиона послушно подняла руки, и Беллатрикс стянула с неё пальто, бросив его на кресло. Затем она опустилась на колени перед сидящей Гермионой. — Белла, не надо, я сама… — начала было Гермиона, смутившись. — Цыц, — Беллатрикс перехватила её лодыжку. Её пальцы уверенно расстегнули молнию на сапоге. — Ты сегодня находила километраж за двоих. Сиди смирно. Она сняла с Гермионы обувь, разминая пальцами уставшие стопы прямо через носки. Эти прикосновения были жесткими, профессиональными, но в то же время невероятно интимными. Гермиона выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает икры. — В душ и спать, — сказала Беллатрикс, поднимаясь с колен и глядя на неё сверху вниз тем нечитаемым взглядом, от которого у Гермионы всегда перехватывало дыхание. Она кивнула и потянулась к ней, обнимая за талию и утыкаясь лицом в живот, обтянутый черным шелком блузки. — Спасибо, — прошептала она. — За сегодня. Беллатрикс на мгновение замерла, а затем её рука легла на затылок Гермионы, пальцы запутались в густых каштановых волосах. — Не благодари меня за то, что я берегу свой главный актив, Грейнджер, — усмехнулась она, но в голосе не было привычного яда. — А теперь марш в ванную. Я не лягу с тобой в одну постель, пока ты не смоешь с себя пыль веков. Гермиона рассмеялась и, наконец отпустив её, поплелась в ванную, зная, что, когда она выйдет, постель будет расправлена. *** Утро следующего дня началось не с кофе и круассанов в постель, а с холодных трибун «Аккор Арены». Они сидели в VIP-ложе, скрытые за тонированным стеклом. Беллатрикс, верная себе, даже в помещении не сняла темные очки. Она сидела, скрестив руки на груди, и напоминала хищную птицу, высматривающую добычу с высокой скалы. На ней было черное пальто с поднятым воротником, и ни один мускул на её лице не дрогнул, когда объявили выход Пэнси Паркинсон. Гермиона, сидевшая рядом и нервно сжимавшая программку, подалась вперед. — Она выглядит бледной, — прошептала она. — Она выглядит сосредоточенной, — сухо поправила Беллатрикс, не поворачивая головы. — Страх творит чудеса, Грейнджер. Смотри. Пэнси выехала в центр катка. Зазвучала резкая, драматичная музыка. Первые секунды она казалась скованной, но потом, словно почувствовав на себе невидимый, прожигающий взгляд из ложи, рванула вперед. Тройной лутц — тот самый, с которым были проблемы. Пэнси взмыла в воздух, скрутилась в тугую пружину и приземлилась. Чисто. Жестко. Без единой помарки. Гермиона выдохнула, даже не заметив, что задержала дыхание. — Есть! — шепнула она, сжав кулак. Беллатрикс лишь едва заметно кивнула. — Каскад тоже чистый, — прокомментировала она бесстрастным тоном судьи. — Но вращение медленное. Она теряет уровни на ерунде. Я ей это припомню. Когда Пэнси закончила прокат, вскинув руки в финальной позе, зал взорвался аплодисментами. Паркинсон тяжело дышала, но на её лице сияла торжествующая улыбка — улыбка человека, который только что спас свою жизнь. — Достаточно, — Беллатрикс резко поднялась, даже не дождавшись оценок. — Она не опозорила меня. Можем идти. Я не намерена слушать нытье остальных тренеров в микст-зоне. *** Через час они уже гуляли по Монмартру. Париж снова встретил их солнцем, но теперь воздух казался еще слаще — груз ответственности за Пэнси свалился с плеч Гермионы, а сама она могла наслаждаться свободой еще целый день. Они бродили по узким улочкам, заглядывая в витрины художников. Беллатрикс критиковала каждую вторую картину, называя их «мазней для туристов», но купила Гермионе небольшой акварельный этюд с видом на крыши, просто потому что та задержала на нем взгляд дольше трех секунд. Остановившись у базилики Сакре-Кёр, откуда открывался вид на весь город, Гермиона достала телефон. — Мама просила фото, — оправдываясь, сказала она, заметив скептический взгляд Беллатрикс. — Они волнуются. Гермиона быстро отправила в семейный чат серию снимков: вот она на фоне Эйфелевой башни вчера, вот сегодняшний вид с Монмартра, вот их ужин при свечах (без вина в кадре, конечно), и, наконец, исподтишка сделанное фото Беллатрикс, которая с надменным видом выбирает шарф в лавке. Ответ пришел мгновенно. Телефон пискнул несколько раз подряд. Мама: «Дорогая, ты сияешь! Париж тебе к лицу. Надеюсь, ты хорошо питаешься? Не слишком много тренировок?» Папа: «Отличные виды! А твоя тренер выглядит как всегда внушительно. Передай ей привет и нашу благодарность за то, что она вытащила тебя проветриться. Мы смотрели трансляцию Паркинсон — отличный прокат! Это ведь ее (Блэк) работа?» Гермиона рассмеялась, читая сообщения вслух. — Твои родители считают меня «внушительной», — хмыкнула Беллатрикс, заглядывая в экран через плечо Гермионы. — У них хорошее воспитание. И правильное понимание иерархии. — Они тебя обожают, — улыбнулась Гермиона, набирая ответ. — Папа до сих пор хранит ту вырезку из газеты, где ты стоишь рядом со мной после проката в прошлом месяце. Он говорит, что у тебя «осанка королевы». Беллатрикс самодовольно поправила воротник пальто. — Что ж, по крайней мере, в твоей семье есть люди с безупречным вкусом, помимо тебя, — заметила она, но в уголках её глаз собрались теплые лучики. — Напиши им, что я не забываю тебя кормить. Пусть не думают, что я держу чемпионку на воде и хлебе. — Но это неправда! — возмутилась Гермиона. — Ты вчера отобрала у меня круассан! — Это была тактическая необходимость, — парировала Беллатрикс, беря её под руку и увлекая вниз по лестнице. — А теперь идем. Я забронировала столик на кораблике по Сене. Твоя культурная программа еще не окончена, Грейнджер. И убери телефон. Я хочу, чтобы ты смотрела на город, а не в экран. Небо над Парижем сменило цвет с пронзительно-голубого на глубокий, бархатный индиго. Это был тот самый «синий час», когда город кажется нарисованным акварелью, еще не просохшей на бумаге. Они сидели за небольшим столиком у самого борта, отгороженные от остальных пассажиров стеклянной перегородкой. На столе стояла вазочка с одной белой розы и два бокала. У Беллатрикс — темное, густое вино, у Гермионы — гранатовый сок, который в полумраке казался почти таким же. Гермиона смотрела на проплывающий мимо Собор Парижской Богоматери. Строительные леса все еще оплетали его, как бинты раненого гиганта, но величие камня проступало даже сквозь них. — Он выстоял, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от собора. — После огня. И восстановился. Посмотри на шпиль. Это невероятно. Беллатрикс проследила за её взглядом. В её глазах, обычно холодных и насмешливых, сейчас отражались огни набережных. — То, что имеет стержень, всегда выстоит, Грейнджер, — ответила она, крутя ножку бокала длинными пальцами. — Огонь лишь сжигает лишнее. Шелуху. Слабость. Страх. Остается только суть. Она перевела взгляд на Гермиону. В мягком свете настольной лампы лицо девушки казалось особенно юным, но в уголке губ залегла тень усталости — той благородной усталости, что приходит после дня, прожитого по-настоящему. — Ты сегодня другая, — вдруг произнесла Беллатрикс. Это прозвучало не как упрек, а как наблюдение ученого. Гермиона повернулась к ней, слегка склонив голову. — Какая? — Менее… звенящая. Обычно ты натянута, как струна скрипки перед концертом. Всегда готова порваться или издать фальшивый звук, если я нажму не туда. А сегодня… — Беллатрикс на мгновение замолчала, подбирая слово. — Сегодня ты звучишь как виолончель. Глубже. Спокойнее. Гермиона улыбнулась, и эта улыбка была теплой, лишенной привычного напряжения «быть лучшей». — Может, потому что я сегодня не «Надежда нации» и не «будущая Олимпийская чемпионка». Я просто… я. С тобой. И родителям понравились фото. Они впервые за полгода не спросили про четверной тулуп, а просто написали, что я выгляжу счастливой. Беллатрикс хмыкнула, но в этом звуке не было яда. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Гермионы своей. Её пальцы были теплыми и сухими. — Ты имеешь право быть просто собой, Грейнджер. Иногда. В перерывах между тем, как творишь историю. Когда кораблик причалил у подножия моста Александра III, ночь уже окончательно вступила в свои права. Город вспыхнул миллионами огней, превращаясь в драгоценную шкатулку. Они поднялись на мост. Ветер с реки стал холоднее, пробирая до костей, но уходить не хотелось. Золотые статуи пегасов и нимф сияли в свете прожекторов, словно приглашая в сказку. Гермиона подошла к перилам, глядя на темную воду. Ей вдруг стало так остро, до боли в груди хорошо, что захотелось запомнить этот момент навсегда. Законсервировать его, чтобы доставать в те дни, когда лед будет казаться слишком жестким, а тренировки — невыносимыми. Беллатрикс встала сзади. Гермиона почувствовала её присутствие спиной раньше, чем та коснулась её. Наставница расстегнула свое пальто и, шагнув вплотную, запахнула его полы вокруг Гермионы, обнимая её со спины. Теперь они стояли в одном коконе тепла, защищенные от ветра и всего мира. — Тепло? — шепнула Беллатрикс ей в макушку, вдыхая запах её волос — мороз, шампунь и что-то неуловимо сладкое, похожее на ваниль. — Очень, — выдохнула Гермиона, откидывая голову назад, на плечо Беллатрикс. Она накрыла руки, сцепленные у неё на талии, своими ладонями. — Белла? — Мм? — Спасибо, что не дала мне остаться в номере. И что не заставила думать о Токио. Беллатрикс крепче прижала её к себе. — Токио никуда не денется, милая. Лед будет ждать. Судьи будут ждать. Но Париж… — она посмотрела на Эйфелеву башню, которая в этот момент вдруг начала мерцать тысячами вспышек, отмечая начало нового часа. — Париж принадлежит тем, кто умеет любить момент. Они стояли молча, глядя на мерцающую башню. В этом объятии было больше, чем страсть или поддержка. В нем было безмолвное обещание. Гермиона закрыла глаза, чувствуя, как размеренно бьется сердце Беллатрикс у неё за спиной. Впервые за долгое время в её голове не было ни схем проката, ни баллов, ни музыки. Была только эта набережная, запах осенней воды и сильные руки, которые, казалось, могли удержать небо, если бы оно вдруг решило упасть. — Идем, — тихо сказала Беллатрикс, когда башня перестала мигать. — Завтра самолет. Но сегодня… сегодня мы пойдем в отель пешком. Я хочу, чтобы этот город запомнил нас такими. И они пошли вдоль Сены, держась за руки — две фигуры, черная и песочная, растворяющиеся в золотом свете парижских фонарей, оставляя за спиной холодный лед и забирая с собой тепло этой единственной, идеальной ночи. *** В номере было тихо, только шум улицы едва пробивался сквозь плотные шторы, создавая уютный фон. Гермиона, наконец, стянула сапоги, и блаженное облегчение смешалось с тупой, ноющей болью в правом колене. Адреналин от прогулки схлынул, и старая травма тут же напомнила о себе. Она поморщилась, пытаясь незаметно растереть сустав. В этот момент на тумбочке завибрировал телефон Беллатрикс. На экране высветилось: «Меда». Беллатрикс, которая как раз вешала их пальто в шкаф, закатила глаза, но трубку взяла. — Твои шпионы работают слишком хорошо, — вместо приветствия произнесла она, включая громкую связь и бросая телефон на кровать рядом с Гермионой. — Мы только вошли. — Я знаю расписание рейсов и знаю, сколько времени нужно, чтобы добраться от Сены до отеля, если идти пешком, — голос Андромеды звучал мягко, но с той стальной ноткой профессионального врача, с которой не спорила даже Беллатрикс. — Не дерзи старшей сестре. Как она? Гермиона потянулась к телефону. — И тебе привет, Андромеда. Я в порядке, правда. Париж чудесный, мы… — Гермиона, — мягко перебила её Андромеда. — Оставь вежливость для интервью. Вы прошли не меньше пятнадцати километров по брусчатке. Как колено? Гермиона закусила губу, бросив быстрый взгляд на Беллатрикс. Та стояла у мини-бара, доставая бутылку воды, но Гермиона знала: она слушает каждое слово. — Немного… тянет, — призналась Гермиона тихо. — Ничего страшного. Просто усталость. — «Тянет» — это по шкале от одного до десяти сколько? Четыре? Пять? — Андромеда вздохнула. В трубке послышался шелест бумаги, словно она сверяла какие-то графики. — Лёд приложили? — Ещё не успели, — вмешалась Беллатрикс. Она подошла к кровати, неся в руках полотенце, в которое был завернут лёд из ведёрка для шампанского, и тюбик со спортивной мазью. — Я не идиотка, Меда. Я знаю, что делаю. Она села на край кровати, властно положила ногу Гермионы себе на колени и закатала джинсы. — Белла, не дави на неё, — предупредила Андромеда, словно видя их сквозь расстояние. — У неё завтра перелёт, отёк может усилиться. Мазь с диклофенаком, тугая повязка на ночь. И, ради Мерлина, уложи её ноги на возвышение. Пока сестра говорила, Беллатрикс уже действовала. Её длинные пальцы, обычно такие жесткие на тренировках, сейчас касались кожи с невероятной осторожностью. Она выдавила прозрачный гель на ладонь, согревая его, а затем начала наносить на колено Гермионы. — Я всё это знаю, — буркнула Беллатрикс, но в её голосе не было раздражения. Она массировала ноющую связку уверенными, круговыми движениями, находя именно те точки, где боль пульсировала сильнее всего. Гермиона прикрыла глаза, откидываясь на подушки. Боль под руками Беллатрикс не исчезала мгновенно, но становилась другой — терпимой, уходящей на второй план. Это было странное сочетание медицинской процедуры и акта поклонения. — Гермиона? — позвала Андромеда. — Да? — отозвалась она, чувствуя, как холодный гель начинает приятно покалывать кожу. — Если она заставит тебя завтра бегать перед самолетом — звони мне. Я её лишу лицензии. Беллатрикс хмыкнула, продолжая втирать мазь. — Я берегу её, Меда. Больше, чем ты думаешь. В трубке повисла короткая пауза. Андромеда, которая знала свою сестру лучше, чем кто-либо на свете, смягчилась. Она приложила лёд к колену, и Гермиона невольно вздрогнула от холода. Беллатрикс тут же накрыла её ногу своей горячей ладонью поверх полотенца. — Спи спокойно, Меда, — сказала Беллатрикс в трубку. — Я позабочусь о ней. — Доброй ночи, девочки, — Андромеда отключилась. В комнате снова повисла тишина. Беллатрикс не убрала руку. Она сидела на краю кровати, удерживая компресс, и смотрела на лицо Гермионы, расслабленное и спокойное. — Сильно болит? — спросила она уже другим тоном — тихим, лишенным телефонной бравады. — Терпимо, — честно ответила Гермиона. — Особенно когда ты рядом. Беллатрикс криво улыбнулась. — Не привыкай. В Токио я снова буду орать на тебя за недокруты. — Знаю, — Гермиона протянула руку и коснулась щеки наставницы. — Но это будет в Токио. А сейчас… просто держи лёд. Пожалуйста. Беллатрикс перехватила её ладонь и поцеловала центр, там, где проходила линия жизни. — Я держу, Грейнджер. Я всё держу.