Мой Самурай сегодня в темнице

Генри Штаин, тридцатилетний врач и умеющий владеть катаной, оказался в Азии во время одной из своих экспедиций. Его пленили агенты династии Цинълу, когда он случайно проник слишком близко к дворцовым границам,изучая каких то редких бабочек. Его повязали стражники и против воли потащили в зал,с красными стенами и цветами лилий в маленьком озерке рядом. Генри стоял в зале допроса,перед ним была воткнута в пол его сабля. Тяжёлые деревянные ставни скрипели под напором охраны, а на столе лежали кандалы. Допрос был коротким, но болезненным: пару ударов, пара вопросов на которые Генри не отвечал просто молчал уставившись в пол, и каждый удар ощущался как проверка на стойкость. Глава династии был в ярости и приказал принести Генри воды,видя как тот дышит чуть ли не с высунутым языком от жажды. Когда Генри протянули сосуд с водой, он принял его без страха, на удивление других. Медленно, но уверенно сделал глоток, ощущая, как сухость во рту уходит. Дворцовые стражи переглянулись: -這個人並不危險。(Этот человек не опасен)- пробормотал один. Решение было принято: Генри не бросали в темницу. Теперь он был домоработником, который должен помогать при мелких делах дворца, носить воду, ухаживать за садом,мыть полы изредка готовить еду, заправляют кровати. Он понимал, что свобода была условной, но по сравнению с тем, что могло быть, это было уже спасением. Генри вели по длинным коридорам, где шаги стражников звучали слишком громко для ночи. Фонари под потолком отбрасывали тёплый, но тусклый свет, и от него стены казались ещё выше. Он шёл молча, не потому что боялся — просто понял: сейчас лучше наблюдать и запоминать. Комната, куда его привели, оказалась простой. Низкий потолок, деревянные балки, запах пыли, трав и старой ткани. Вдоль стен уже лежали люди — такие же домоработники, как теперь и он. Кто-то тихо переговаривался шёпотом, кто-то уже спал, свернувшись клубком. Никаких кроватей. На пол бросили циновки и тонкие одеяла. — 這裡(здесь), — коротко сказал стражник и ушёл, не дожидаясь ответа. Генри постоял немного, не сразу решаясь сесть. Его плечи всё ещё ныли после допроса, в теле оставалась странная тяжесть — смесь усталости и напряжения. Он аккуратно опустился на циновку, стараясь не мешать другим. Рядом кто-то тихо вздохнул во сне. Чей-то локоть случайно коснулся его руки — живой, тёплый, настоящий. Это неожиданно успокоило. «Значит, я не один», — подумал Генри. Он лёг, уставившись в потолок. Пол был твёрдым, но после всего произошедшего это казалось мелочью. В голове крутились обрывки мыслей: дворец, вода, слова стражников, новая роль, от которой зависела жизнь. Домоработник. Не свободный. Но живой. Генри медленно закрыл глаза, решив, что завтра будет думать дальше. Сегодняшний день он пережил — и этого пока было достаточно. Он уже почти задремал, когда услышал шёпот. Не резкий, осторожный, будто боялись потревожить сам воздух. — Ты… — пауза, — ты понимаешь по-русски? Генри не сразу ответил. Он открыл глаза и чуть повернул голову. В полумраке рядом сидел мужчина лет сорока, худой, с усталыми глазами. Он смотрел внимательно, но без враждебности. — はい, то есть да — тихо сказал Генри после секунды раздумий. Мужчина выдохнул — явно с облегчением. — Слава богу… А то я уже думал, что тут совсем один такой. С другого конца комнаты кто-то негромко усмехнулся. — Не один, — сказал ещё один голос. Русский был ломаный, с акцентом, слова подбирались медленно. — Мы… чуть-чуть знаем. Кто с караванами ходил, кто с лекарями. Генри приподнялся на локте. — Вас давно сюда привели? — По-разному, — ответил первый. — Я третий месяц. Вначале тоже допрос, потом вода… проверяют, не опасный ли. Если тихий — оставляют работать. — А если нет? — спросил Генри. В комнате повисла короткая тишина. — Тогда не в эту комнату, — тихо сказал кто-то третий. — И обратно мы их не видели. Генри кивнул. Он и так это понимал. — Ты откуда? — снова спросил мужчина рядом. — Врач, — после паузы ответил Генри. — Был. — Был… — повторил тот и хмыкнул. — Здесь все «были». Но если правда врач — держи это при себе. Или… используй осторожно. — Почему? — Потому что если заметят — либо сдерут больше работы, либо заберут совсем в другое место. Генри лёг обратно, уставившись в потолок. — Спасибо, что сказали, — тихо произнёс он. — Не за что, — ответили ему. — Просто… когда слышишь родную речь — легче дышать. В комнате снова стало тихо. Но тишина уже была другой — не пустой, а разделённой на всех. Генри закрыл глаза, впервые за день почувствовав не страх, а слабое, осторожное чувство: он всё ещё человек, и его здесь видят.