Для твоего блага

Ты слышишь? Будь на моей стороне.

Не слышишь? Значит виновен вдвойне.

Впрочем, неважно.

Мои баррикады всегда пустовали,

Не знаю глупее причин для печали,

Но ты… не стреляй в меня, слышишь?

Не будь среди тех, кто стреляет по мне.

Приспешники Геллерта Гриндевальда больше не скрывались. Они свободно действовали на территории Англии, не опасаясь ни преследования, ни суда. Министерство Магии пало — не в один день, не в одном сражении, а медленно захлебывалось собственным страхом и компромиссами. Остатки хит-визардов и авроров ушли в подполье, превратившись в разрозненные партизанские ячейки, для которых каждый день был борьбой за выживание. В Лондоне по колдовским переулкам маршировали солдаты Гриндевальда. Их шаги эхом отдавались от стен лавок и кабаков, давно закрытых или разграбленных. Магловское правительство балансировало на грани капитуляции, не понимая до конца, с чем именно столкнулось, но уже чувствуя, что сопротивление становится бессмысленным. Многие волшебники сделали выбор. Одни присягнули Геллерту, поверив — или сделав вид, что поверили — в его обещания вернуть волшебникам «подобающее им место в мире». Другие предпочли исчезнуть, заперевшись в древних поместьях, наложив на себя и свои семьи защитные чары, и надеясь переждать бурю. По слухам, существовал лишь один волшебник, равный Мастеру Геллерту по силе.  Альбус Дамблдор. Но он не выходил на поле боя. Говорили, что он страшится бросить Чёрному Человеку вызов. Что предпочитает прятаться за древними стенами Хогвартса, оберегая школу и тех, кто ещё ищет в ней убежище. Правда ли это — никто не знал наверняка. Но молчание Дамблдора становилось всё более оглушительным. Гриндевальд окружил Хогвартс. Слова «поражение в войне» пока ещё не были произнесены вслух — ни в Сопротивлении, ни среди тех, кто всё ещё надеялся на чудо. Но для любого рационально мыслящего волшебника сомнений не оставалось: это было лишь вопросом времени. *** Взрыв. Ослепительно-белая вспышка разнесла дерево, за которым она стояла. С оглушительным треском ствол разлетелся на куски, один из них с хрустом вошёл ей в плечо. Ударная волна швырнула её, как тряпичную куклу, и она рухнула на землю, оставляя под собой кровавый след. Лицо исказилось от боли. Он слишком хорошо знал этот взгляд — и слишком много раз твердил ей не пренебрегать защитными чарами. Он видел, как бойцы Сопротивления сорвались с мест и побежали к ней. В их глазах горела дикая, почти сладострастная ненависть. Он не хотел знать, на что способна озлобленная горстка мракоборцев, проигрывающих войну, если перед ними — дочь гриндевальдиста, отбившаяся от строя. Они неслись к ней, как стая хищников к раненой добыче, заранее смакуя то, что сделают, когда доберутся. Взрыв. Всего минуту назад она сидела на земле, прижимая к себе окровавленное тело. В этом изуродованном, обожжённом лице он с трудом узнал Шона — того самого, с кем они вышли в патруль утром. Она пыталась успокоить его предсмертную агонию, вливала зелья, пока он гнил заживо изнутри, и её беспомощные слова тонули в его стонах. Она знала, что не спасёт его, но всё равно шептала, что всё будет хорошо, нужно лишь потерпеть. Шон говорил много. Захлёбываясь кровью, он плевался проклятиями, пачкая её белую рубашку, и каждое слово било хлыстом. Она смотрела на него спокойно, почти отрешённо, но зелёные глаза выдавали всё — он знал их слишком хорошо. — И отец твой будет болтаться на виселице… — хрипел Шон. — Я буду молиться, чтобы тебя прикончили сразу после него… Ненависть в его голосе была лишь оболочкой — под ней скрывалась боль и страх. Она слышала это. Потому и не позволяла себе сломаться. Он закашлялся как раз тогда, когда в её сторону полетело «Экзорцио». Заклинание прошло мимо — дерево приняло удар на себя. Если бы не оно, сейчас её тело тащили бы в штаб Сопротивления, празднуя ещё одну маленькую победу. Взрыв. Решения не было — было действие. Вспышка, прикосновение к её окровавленному телу — и ещё одна вспышка. Выручай-комната Хогвартса встретила их тишиной. Она безвольно повисла у него на руках. Кровь продолжала сочиться из раны, а жизнь уходила сквозь пальцы. Каждая секунда стоила вечности. Когда он уложил её на первую попавшуюся кушетку, она на миг открыла глаза. — Почему ты здесь?.. Почему я здесь?.. — прошептала она. — Тебя казнят твои же… Она попыталась подняться, но он не позволил. Он прижал её к себе, скрывая слёзы — она не должна была их видеть. — Я не мог оставить тебя, — хрипло сказал он. — Мы вместе до конца. Помнишь? Она едва заметно улыбнулась — и снова потеряла сознание. ***  Она лежала на диване — светлая волшебница с тёмной яростью внутри. Вся в крови и земле. Он расстёгивал её одежду, не глядя на оголённую кожу, хотя пальцы предательски замирали. На пол с тихим стуком падали флаконы, безоары, колдомедицинский тинкнурник, фотография отца. Стартовый набор колдомедика-гриндевальдиста, потому что в Сопротивлении безоаров не видели уже очень давно. Примерно с тех пор, когда войска Геллерта Гриндевальда уверенно зашагали по Британии, сдавливая Сопротивление в Хогвартс. «Эванеско» смыло кровь, оставив лишь тонкую струйку на плече. Почти всё это красное месиво растворилось в воздухе вместе с грязью и землей, оставив лишь тонкую струйку лоснящейся крови на плече. Он осторожно вынул обломки древесины и зашил рану.  Она лежала перед ним, наивная и беззащитная птица, попавшая в клетку своего мировоззрения из-за отца, — думал он. «Неужели она правда настолько глупа, что думает, что отмена Статута о Секретности помогут магии стать свободнее, а магглам — пользоваться благами колдомедицины? Её верность этим идеям кажется нелепой и одновременно трогательной, как будто она была ребёнком, который не способен увидеть ужасный мир таким, какой он есть на самом деле». Геллерт Гриндевальд был убеждён: если не сократить численность магглов, их ненасытная жадность в конце концов уничтожит мир. Вторая мировая война, идущая прямо сейчас, служила для него таким же доказательством, как когда-то Первая — магглы с поразительным усердием истребляют самих себя. Он называл это «Созиданием». Не уничтожением, нет — отеческой рукой, направляющей человечество в нужное русло. Большинство его последователей были либо лицемерами, жаждущими власти, либо откровенными глупцами — и первых среди них было куда больше. Но она к ним не относилась. Она не лгала и не стремилась к власти. А значит, была всего лишь наивной девочкой, слепо верящей в идеи своего отца — высшего офицера армии Геллерта Гриндевальда. Монстр породил милосердие. Парадокс, которого он не мог понять. Она родилась во время очередного захвата Гриндевальдистами мирных деревень. Мать вскоре скончалась, а отец, хоть и редкостный мудак, но не мог бросить дочь. Тот, кто для всего мира был военным преступником, был для неё «любимым папочкой». Его боялись, называли жесточайшим волшебником своего времени, шептали его имя с суеверным страхом. Для неё же он оставался отцом — тем, кто писал письма с фронта и посылал редкие подарки, будто между строк можно было спрятать любовь и искупить всё остальное. Армия Геллерта Гриндевальда прошлась по Британии маршем, сметая авроров и остатки Сопротивления. Один за другим пали все оплоты — устоял лишь Хогвартс, где уцелевшие нашли временное убежище. Впрочем, и ему было суждено пасть — вопрос был лишь во времени. В Сопротивлении оставалось не больше десятка-двух десятков волшебников. Все понимали простую истину любой войны: прав оказывается тот, кто победил. Либо пьедестал, либо гильотина — третьего не существовало. Он старался не думать об этом, цепляясь за единственное, что ещё удерживало их от безумия. У Дамблдора должен был быть план — иначе мир уже давно рухнул бы окончательно. Эта вера была тонкой, почти прозрачной нитью, но именно за неё они держались, чтобы не утонуть в страхе и безысходности. Его вырвало из мыслей её сбившееся дыхание. Она начинала приходить в себя — тело дрожало, словно сопротивляясь возвращению в реальность. Лишь теперь он заметил, как под белой тканью медленно поднимается и опускается её грудь. Она давно уже была не той юной девочкой с первого курса — это осознание отозвалось в нём глухой горечью. Она стала невероятно красивой, и эта красота почему-то ранила сильнее, чем раны. Он сел рядом и осторожно коснулся её холодного запястья. На вдохе его накрыл знакомый аромат — Эрл Грей и вербена. Запах рассвета, пробивавшегося сквозь высокие окна библиотеки, когда они, сонные и счастливые, складывали книги и крались по коридорам Хогвартса к её башне, стараясь не разбудить замок. Теперь этот аромат был лишь напоминанием о том, что всё это осталось в прошлом — безвозвратно, как мир, в котором они тогда жили. Он сидел напротив неё — уже взрослой девушки — и прокручивал в голове прошлое, в котором всё казалось простым и почти безмятежным. Время, когда мир ещё не захлёстывала война, когда её смех был самым чистым и прекрасным звуком, а глаза светились жизнью. Теперь всё это выглядело далёким и нереальным, словно воспоминания принадлежали кому-то другому. Тогда она получила стажировку в Мунго, он — в аврорат. Могли ли они знать, что однажды окажутся по разные стороны? Она закашлялась и очнулась. Взгляд мгновенно скользнул по комнате — тревожный, цепкий — в поисках палочки. Он едва заметно усмехнулся: конечно, он забрал её. Он слишком хорошо её знал — дай ей шанс, и она разнесла бы всё вокруг, даже в таком состоянии. — Ты опять увлеклась и забыла про защитные чары, — резко сказал он, дёрнувшись, чтобы поддержать её. В голосе проскальзывало раздражение, за которым скрывался страх. — Сколько раз я говорил, что палочка нужна тебе не только для того, чтобы лечить чужие раны, но и чтобы самой не подставлять голову под удар. — Он умирал. Это были последние минуты его жизни, — она поморщилась от боли, слова вырывались на выдохе, сдавленные и злые. — У меня не было времени думать о себе. Вы ведь не подбираете раненых — предпочитаете оставлять их гнить на земле.  Если бы отец только знал, сколько я ваших выходила, то я бы первая отправилась на суд к Геллерту,, — призналась она с усталой горечью и закашлялась, теряя силы. Слёзы блеснули в её глазах, но она упрямо не позволяла им пролиться. — Нет у нас лишних колдомедиков, чтобы бездумно растрачивать их на сбор раненых, — сухо ответил он, тщательно скрывая, насколько больно его задели её слова. — Если аврор не способен сам добраться до лекаря, значит, он уже не боец. Мы не можем содержать мёртвых, когда ресурсов едва хватает на живых. Они обменялись ещё несколькими резкими фразами — каждый отчаянно отстаивал свою правду. И оба понимали: это противостояние не закончится никогда. Их убеждения разошлись слишком далеко, чтобы снова совпасть. И всё же, вопреки всему, он не мог перестать заботиться о ней — даже если ради этого приходилось предавать собственные принципы. Он не мог перестать желать, чтобы она была в безопасности. И не мог отделаться от мысли, как же он желает…её. Выручай-комната погрузилась в напряжённую тишину, нарушаемую лишь их тяжёлым дыханием и отзвуками спора. Он ясно понимал: война отняла у каждого из них слишком многое, чтобы когда-нибудь позволить им снова стать теми, кем они были прежде. Выплеснув друг на друга всё, что копилось слишком долго, они замолчали. Тишина повисла тяжёлым грузом. Она медленно осмотрела себя, задержала взгляд на перевязанном плече, и в её глазах вновь вспыхнула упрямая решимость. — Верни мне мою палочку. Сейчас же, — сказала она и попыталась подняться, но тело не подчинилось. Потеря крови и сил давала о себе знать: каждое движение отзывалось болью, словно в кости вбивали гвозди. — Я отдам её, когда ты сможешь уйти сама, — ответил он с едва заметной усмешкой, за которой скрывалась отчаянная надежда, что она останется хотя бы до утра. Его разрывало от противоречий. — Почему ты просто не убил меня? — спросила она неожиданно спокойно, будто уже смирилась с неизбежным. — Или не отдал на растерзание своим аврорским псам? Я ведь теперь отработанный материал. У вас даже на живых ресурсов нет, — передразнила она его. — Пройдут недели, прежде чем я снова смогу колдовать и лечить, даже если ты отпустишь меня к отцу. Он не ответил сразу. — Я хочу, чтобы ты жила, — сказал он наконец. — Какое тебе до меня дело? — эта фраза ударила сильнее любого заклинания. Он резко поднялся с края кушетки, не скрывая вспыхнувшего возмущения. — Как я могу позволить тебе умереть? Ты правда думаешь, что я всё забыл? Она поспешно подтянула к себе простыню, прикрываясь, и её лицо исказилось гневом. — Ты отрёкся от меня ещё в школе, — сказала она, и в полумраке комнаты её глаза заблестели слезами. — Ты говорил, что я буду гореть в аду вместе со своим папочкой. Ты сказал, что убьёшь меня, когда в следующий раз увидишь. Это были твои слова. — Я был зол! — почти выкрикнул он. — Ты сказала, что присоединишься к Ставке Гриндевальда, чтобы быть рядом с отцом, хотя уже тогда было понятно, что и твой отец и Гриндевальд — настоящие ублюдки, жаждущие власти и могущества, готовые разменять тысячи жизней ради своих идей! — А ты говорил, что не примешь аврорскую клятву, — перебила она. — Говорил, что хочешь лишь стажировки, хочешь научиться быть хорошим бойцом, а до клятвы не дойдешь! Говорил, что тебе нужны лишь тренировки, а потом мы убежим вместе! Комнату заполнила звенящая тишина. Её слова эхом отдавались в нём, возвращая к прошлому, от которого невозможно было отмахнуться. Она была права — до боли, до предела. — Я не смог их оставить… — сказал он после долгой паузы, почти шёпотом. — Ты обещал мне, — её голос дрогнул и в нём не осталось ни намека на резкость, которая была ранее. — Обещал уйти. Ради нас. — Довольно, — рявкнул он, срываясь. — Аврорат не принимает прошений об отставке. Мне дали выбор: клятва или смерть. Я зашёл слишком далеко — они не могли просто так меня отпустить. Слова вырвались на одном дыхании, и он почувствовал, как в горле жжёт от сдерживаемых слёз. Надежда, что результаты утренней легилименции не дойдут до Командора Аврората, была слабой, почти призрачной — но всё же существовала. Даже при катастрофической нехватке людей в остатках перебитого Сопротивления — наказанием за измену оставалась смерть. А он уже подвёл себя под приговор лишь тем, что вытащил её с поля боя и лишил бойцов их мрачного «праздника» этим вечером. Всех плененных последователей Геллерта ждёт казнь, но это десерт, а перед ним — пытки в целях получить хоть какую-то информацию, которая может помочь. В её случае Командор бы закрыл глаза на всё, что с ней бы сделали: они давно не выигрывали, а девчонка гриндевальдистов— настоящий шанс отвести душу.  Её могли бы обменять на сотню сопротивленцев, если бы эти сотни уже не висели вдоль дорог в назидание оставшимся кучкам несдающихся. И они это ей припомнили бы, когда по очереди имели её тело, даже не вспомнив, что до того, как война разделила их, они все учились на параллельных курсах. Война порождает злость, а эта холера беспощадна даже к таким созданиям, как она. Мысль о том, что ждёт его за её спасение, волновала его куда меньше, чем то, что могло случиться с ней. Но чем дольше он смотрел на неё, тем труднее становилось держать самого себя в руках. Он так давно не чувствовал тепла. Он снова сел на край кушетки и осторожно приобнял её дрожащее тело, плотнее укутывая в ткань простыни — словно это могло защитить её хотя бы сейчас, хотя бы здесь. — Я ушёл, но это не значит, что разлюбил тебя, — сказал он тихо, слишком тихо, прижимая её к себе. Его руки сомкнулись плотнее, чем нужно было для утешения. — Я хочу быть с тобой. И вот ты здесь. Ты можешь не возвращаться. На краткий миг он и сам поверил в собственную ложь. — Твои видели, как тебя унесли аппарацией, — продолжил он, не отводя взгляда. — Они знают, что мы не берём пленных. Для всех ты уже мертва. У тебя больше нет мира за этими стенами. Это наш шанс, — он посмотрел в бездну её глаз. — Наш шанс, наконец, любить. Он чувствовал, как она напряглась в его объятиях, но не ослабил хватку. Она попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Слабость, боль, кровь — всё работало против неё.  — Я не могу… — прошептала она и расплакалась. — Так нельзя. Ты обманул меня. Ты… — Тшш, — перебил он, наклоняясь ближе. — Не сейчас. Несколько секунд они тонули друг в друге: она — в его объятиях, он — в море её слёз. Он прижимал её к себе, гладил по волосам, шептал успокаивающие слова, словно мог стереть ими всё пережитое. Отпусти себя… — беззвучно умолял он. Моя бедная девочка. Как мы дошли до этого? Сколько боли вынесли? Но сейчас она была здесь — живая, тёплая, в его руках. И это казалось достаточным. — Ты здесь потому, что я этого хочу, — сказал он ей на ухо. — Потому что я выбрал тебя. А ты — меня. Она говорила про Ставку, про отца, про долг — сбивчиво, отчаянно, будто цепляясь за последние аргументы. Он не слушал. Её слова тонули в его дыхании, в давлении его рук, в близости, от которой не спрятаться. — Я не могу… не могу… — шептала она ему в шею, её голос срывался. — Я не выдержу… такой любви. Он видел страх в её глазах. Видел слёзы. По мере того как её дыхание становилось всё более неровным, он чувствовал, как внутри поднимается жар — не столько от желания, сколько от отчаянной потребности удержать её рядом. Его ладони скользили по её спине, касались плеч, скулам; каждое прикосновение было обещанием и предательством одновременно. Мир сузился до тепла её тела и до мысли, что если он отпустит сейчас — больше никогда не простит себе этого. Он прижимал её всё ближе, словно пытаясь спрятать от войны, от прошлого, от неизбежного будущего. Наконец он обхватил её лицо ладонями и посмотрел прямо в глаза, полные слёз. — Ты всё ещё веришь мне? — спросил он, глядя на неё сверху вниз. Вопрос был ловушкой. Она молчала слишком долго. — Скажи, — потребовал он мягко, но в этом мягком тоне звучал приказ. — Я… я всегда верила, — прошептала она наконец. — И я знаю, что это меня погубит. Улыбка, мелькнула на её лице. — Значит, всё правильно. Он провёл пальцем по её губе и поцеловал — осторожно, почти невесомо. Она не ответила на поцелуй — но и не смогла отвернуться. Слёзы жгли его кожу, и от этого поцелуй ощущался только отчаяннее. Он притянул её ближе. Они забыли о войне. О последствиях. О завтрашнем дне. Было только это мгновение — хрупкое, единственно возможное. Мир для неё сузился до тяжести его тела, до ощущения, что её выбор закончился там, где он решил, что он любит. Спустя время она лежала неподвижно, глядя в пустоту. Он смотрел на неё с удовлетворением волшебника, который убедил себя, что всё сделал правильно. Он решил, что борьба за них стоит любых жертв. Она была его светом во тьме, его слабостью и его спасением. — Я не позволю этой войне разлучить нас, — сказал он, сжимая её в объятиях, словно боясь, что стоит разжать руки — и она исчезнет. Она не ответила. Он прижал её к себе, как трофей, как доказательство собственной правоты. Он лежал, не двигаясь, запоминая каждый миг, зная, что таких ночей может больше не быть. А она лежала рядом, понимая, что выжила — но что-то в ней всё равно было сломано.