Zauberin

Бухенвальд, 1943 год 19 мая.       — Я же тебе говорил! Друг мой, я тебе об этом и говорил, блять, вчера! — сетовал на меня Арнольд, чья голова, по его собственным словам, сегодня утром была распилена надвое. Фигурально, конечно. Зачем он только кричал при этом, оставалось не ясным.       — Прекрати, — упрашивал я его.       В кабинете стало совсем душно, несмотря на то, что печи топить давно перестали. Лето надвигалось на нас быстрее обычного. Страшно было подумать о том, как в этом солнцепеке несла вахту охрана. Я бы давно растаял. Впрочем, работа у них еще хуже моей. Стоять и смотреть... Смотреть и стоять...       — Я серьезно. Зачем ты ударил Бернарда, он ж ничего не сделал! Подумаешь, отодрал бы твою куколку, и что?       Любовь с нами не сидела, я отослал ее на второй этаж.       — Бернард куда только член свой не совал. Мало ли у него заразы. И мою бы заразил, а через нее — меня. Уж извини, Арнольд, но заработать хламидий или сифилис мне не хочется, — с раздражением отнекивался я от очевидности. Совсем не от этого мне захотелось вмазать Бернарду.              — Ладно, это я еще могу понять. Но бить! Бить-то зачем?       — Я не знаю, я был пьян! Вот тебе надо было стрелять в того парня! — всеми силами старался я свести эту неприятную тему на нет.       — Ты хоть знаешь чего мне стоило откопать живого, блять, кролика? Одно дело его мертвую тушку достать, и совсем иное — живьем. Я тебе зуб даю, что эти подлецы его сожрали просто, — недовольно произнес Арнольд и, как мне показалось, слегка остыл.       Белобрысые брови все еще хмурились на его лице, он нервно сжимал свою челюсть, но больше не кричал. Я знал, что задел его за живое. При всей своей неприязни к другим расам, Арнольд едва-ли был убийцей, а потому и упросил своего отца, чтобы его отправили сюда. Его съедал стыд. Стыд, который никому, кроме меня, в этом затхлом месте он не покажет, и, более того, сегодня еще с кем-нибудь об этом похохочет, ведь так принято у нас: червь сделал глупость, ты его особенно унизительно наказываешь, и хвалишься этим перед остальными.       Естественно, среди нас имелось много людей, кому это действительно нравилось и приносило удовлетворение. Вот, взять, Детлейфа, например. Он и убить может, и пытает отменно, и совесть его совсем не мучает. Хорошо живет, по призванию. Я тоже убить могу, потому что так надо для нашей страны, это моя профессия по сути, но вряд ли я способен назвать себя жестоким.       — Я еще не убивал никого из пистолета, — с мрачным видом сказал он.       Арнольд был садистом. Ему нравилось издеваться над другими и самоутверждаться за их счет, но почему-то после своих шуток он всегда испытывал угрызения совести. Как мне казалось, моему другу было бы куда легче без нее, без ее обременяющего удушения. В таком случае, из Арнольда получился бы отменный патриотичный, целеустремленный, жестокий и безжалостный солдат. Я прямо видел его в этом амплуа с кучей медалей на груди за количество перебитых врагов или что-то подобное.       — Все бывает в первый раз. Первый секс с женщиной у тебя же тоже был не удачным.       — Ой, заткнись, а, — он отхлебнул из своей фляги явно что-то алкогольное и закурил. — Надо было просто ударить этого кретина или высечь хорошенько... Черт меня дернул за пистолетом лезть..!       Удрученный Арнольд замолчал, погружаясь в собственные думы, а я вновь вернулся к окружавшим меня бумагам. Вскоре должны были принести обед.       Бывали дни, как сегодня ночью, что мне снились трупы заваленные грудами документаций. Странные сны, но до ужаса однообразные, как и мое пребывание здесь. Это даже в каком-то смысле забавно, что Бухенвальд настолько скучен, что и кошмары однотипные. И единственная брешь в этом Аду — Любовь.       — Так что у тебя с этой... С этой, — неопределенно махнул рукой он, указывая на второй этаж.       — Ничего, — я старался не поднимать на него свой взгляд, так как интуитивно боялся, что Арнольд что-то в нем найдет, что-то, что мне пока удавалось прятать даже от самого себя.       — Не ври мне. Ты ведь к ней не ровно дышишь.       — Ну, она неплохо сосет, — пожал плечами я, надеясь, что придал голосу достаточно правдивости.       Межрасовые браки не принимались у нас в стране и неминуемо жестоко карались. Конечно, я совершенно не думал о том, что мог бы взять в жены Любовь. Проблема скорее была в том, что малейший слух о таких помыслах способен загубить репутацию человека, даже если он окажется самим Гитлером.       — Мы даже не знаем толком кто она. Вот откуда, черт возьми, деревенская баба так хорошо знает наш, а? Откуда? Да неоткуда ей знать! Может она шпионка какая-то, не зря же ее засадили в наш лагерь, где сплошь и рядом политзаключенные! Специально послали, а ты уши развесил.       — Я видел ее досье, и там ничего такого нет, — спокойно ответил я.       — И что, что там в этих твоих бумажках. Друг мой, ты же не кретин, в отличие от всех, я ведь прав?       — Прав конечно.       — Вот и бросай эту дуру в газовую камеру! Не ведись на ее сиськи. Она явно темнит. Зуб даю, темнит. Не может девка деревенская столько много знать и так смело себя вести. Она как.. как волк в овечьей шкуре! Во! Гражданские-то бабы хитрые, а шпионки и подавно!       Я не слушал его бредни, только кивал в такт его словам, создавая видимость участия в разговоре. Арнольду и этого хватало.       — Не увлекайся, ладно? Сиськи и сиськами, но не забывайся, — серьезно посоветовал Арнольд и выжидающе на меня посмотрел. — Ты к ней ничего не испытываешь. Разве я не прав?       — Прав, конечно.       В смешанных чувствах он ушел. И лишь когда за ним хлопнула дверь, я смог спокойно выдохнуть. Вспоминались лучшие годы подростковой жизни, когда я прятал от матери сигареты, а потом усердно доказывал, что пахнет не от меня.       Послышался босой топот ног по ступеням. Сколько ни приучал ее к тапочкам, Любовь все отнекивалась.       — Я же говорила, что меня стоит пристрелить. Я мертвец с самого своего появления здесь, — равнодушно сказала Любовь по-русски и подошла к моему столу, стаскивая лист бумаги, а затем уселась в кресло, где минуту назад восседал Арнольд. — Вам, герр Паульс, скучно, вот вы и делаете из меня драму. Женитесь уже на ком-нибудь.       Ей, конечно, все это было безразлично: слухи, угроза смерти, мнение общества, — и я знал, что если вдруг нас оклевещут и решат пристрелить, то она только порадуется.       — Что ты делаешь? — я старался преимущественно разговаривать с ней на ее языке, хоть и давалось это крайне тяжело, но, как мне казалось, стал в этом преуспевать. Практика брала свое.       — Лошадь, — со вздохом ответила Любовь. — Мне бы хотелось, подобно ей, ускакать отсюда куда-нибудь подальше. Далеко-далеко, где по ночам не летают самолеты, а в пять утра меня не будет орущий громкоговоритель.       — Мне в детстве нравились самолеты.       Она хмыкнула:       — Конечно, всем мальчишкам нравятся самолеты. Мой брат только с ними и играл, из бумаги постоянно делал и красил в зеленый либо с папой из дерева вырезал...       Вспоминая о нем, Любовь заметно погрустнела и задумчиво уставилась в окно. Только теперь я понял, как часто она тосковала на протяжении всех прошедших дней.       — Не правда. Арнольд вот больше с куклами игрался.       — Почему? — из вежливости уточнила девушка.       — Ему половина игрушек достались от старшей сестры. И в детстве он играл куклами, как солдатиками, но просто больших размеров. Его мама для них даже шила военную форму. А потом... Потом, когда он стал старше, и внутри заиграли гормоны, то игры приобрели более... сексуальных характер.       — Фу, какой ужас, — рассмеялась Любовь. — Ваш дружок такой же гадкий фритц, как и вы, только еще более озабоченный.       — Поэтому радуйся, что попала не к нему.       Я окончательно бросил попытки сосредоточится на работе. Все лежащие на столе отчеты плыли перед глазами. Глупая арийская педантичность, с которой нас всех воспитывали, иногда раздражала. Никогда не понимал тех скрупулезных работников, способных круглые сутки корпеть над документацией.       Мой взгляд направился на Любовь, совершенно некультурно распластавшейся на небольшом кресте. Будь сейчас с нами моя мать, то непременно сделала бы ей замечание, что не гоже благовоспитанным арийским фрау так сидеть. Юбка ее платья задралась, оголяя ноги до бедра, но мне и этого хватало, чтобы терять разум. Мысли поплыли в русло бессвязного лепета. Духота помещения только лишь все усугубляла. Я вспомнил о той ночи, неприятной, но самой восхитительной. Глаза более не смотрели на нее, а пожирали и раздевали. На меня в ответ воззрились — серые, ведьминские, все такие же злые и дерзкие. Мне вдруг отчетливо представилось, как вместо ненависти в них однажды проскользнет нежность и ласка, любовь, и унылые тучи пропадут, холодная сталь исчезнет, а я останусь очарованный их взором во век.       Может быть, Арнольд и Любовь в чем-то правы, в том, что я стал одержимым и зависимым от девчонки из-за скуки. Но даже если так, то что? Неужели мне стоит сею секунду пристрелить ее?       — Почему ваш друг не зовет вас по имени? — прервала тишину Любовь.       — Не знаю, — не сразу нашелся с ответом я, совсем залюбовавшись.       — А как вас зовут?       — Русское бескультурье на лицо. Почти два месяца прошло, а ты решила только сейчас об этом спросить?       — На то я и russisches Schwein, не так ли? — улыбнулась она. — И все же, герр Паульс, как вас зовут? Или мне продолжать вас обзывать гадким фритцем? Вас, судя по всему, это заводит.       — Бруно. Меня зовут Бруно, — произносил я, и, если честно, оставался неуверенным в том, что это имя еще хоть кто-то знает и помнит, кроме меня и Арнольда.       — Звучит как название десерта.       — Ты про брауни?       — Да, наверное, — пожала плечами она. Едва ли в деревнях подавали брауни. — Мама, видимо, считала вас сладким пирожочком, раз так назвала?       — Нет, она всегда говорила, что это значит “beschützer”, то есть защитник.       — И что же ты защищаешь? Чистоту крови, Бруно? — серые глаза, казалось, просверливали во мне дырку, чтобы добраться до органов, до души, до самой моей сути человеческой. Зачем ей это только нужно?       Я ничего не ответил. Смотря на Любовь, иногда разумом мне приходилось сомневаться в идеях Рейха. Конечно, они были правы, но во всем ли? Так ли плохи русские, цыгане, евреи на самом деле? Нас учили в школах, что все беды в мире из-за евреев, что остальные люди на этой планете подобны неотесанным неандертальцам, что из-за них наша страна терпела убытки и упадок. Может, другие нации и являлись неполноценными с биологической и культурной точки зрения, но это совсем не значило, что все наше, человеческое, им оставалось чуждо. Вот, к примеру, Любовь, конечно, дерзила, пакостила и язвила время от времени, но ведь не потому что плохой и злой человек с разумом обезьяны, а потому что...       — Любовь, подойди ко мне.       С сомнением глядя на меня, она все же поднялась с кресла.       — Сядь мне на колени.       — Я же просила вас предупреждать... — скривилась она, точно съев лимон, но все же села.       — Я не за этим.       Я огладил ее волосы, заправил лезущие в лицо пряди за ухо. Чистые, ведь ее утром водили в душ, и мягкие, шелковистые. Шевелюра ее всегда была торчком в разные стороны. Любовь не заплетала косы, не укладывала и даже не причесывала. Иногда я думал, что она и вовсе не знает, что такое расческа. Благовоспитанной фрау у нас в Дойчлэнд не позволительно так ходить, да и не только фрау. Мужчины тоже укладывают волосы, зализывают их гелем, ведь негоже представителям высшей расы выглядеть подобно грязным и неопрятным обезьянам.       — Вы точно больной, — скривилась она, наблюдая за совсем очарованным мной. — Ваш дружок, судя по разговорам, умом не блещет, но даже он соображает, что от меня следует избавиться, пока проблем не появилось.       — Откуда ты так хорошо знаешь мой язык? Только честно скажи.       — У нас в деревне прятался ваш беженец. Какой-то профессор университета. Сбежал, как война началась из-за своих политических взглядов. Думал, что у нас в глуши его не найдут. Нашли и... В общем, нашу деревню из-за этого сожгли, на случай, если там еще кто-то остался из предателей. Он меня и научил. За два года я только говорить научилась, потому что книг немецких у нас не было в деревне.       Как мне показалось, Любовь говорила честно. Зря только Арнольд переживал, что она шпионка.       — Расскажи еще что-нибудь.       — Например?       — Как ты научилась петь?       Впервые за два месяца Любовь была ко мне так близко. Невыносимо близко. Она позволяла касаться себя, совсем не смущаясь, подобно всякой молодой нецелованной девчушке. Хотя, возможно, я просто не замечал ее скованности, потому что оставался совершенно ею очарованным. Мне нравилось ловить взглядом каждую деталь: как солнце сквозь окно играет лучами в ее волосах, как она отводит взгляд, как хмурит брови, родинки на ее плечах, выглядывающие из под края платья, — впрочем, я не наглел и лишнего себе не позволял. Только созерцал. Почему-то даже разглядывание Любови в эту минуту было куда интимнее всякой сексуальной близости.       — В деревнях все умеют петь. Мужчины, женщины, дети — без разницы. Делать-то в общем больше и нечего, особенно на сенокосе.       — А где ты видела голых мужчин? — лукаво спросил я, щурясь. — Говорила же, что девственница.       Любовь дерзко ухмыльнулась, не поддаваясь на мою провокацию:       — Парни в жаркую погоду очень любят хвастаться перед девушками. Всё норовят стянуть с себя рубахи при любом удобном случае, особенно если таскают что-нибудь тяжелое. Но не переживайте, гадкий фритц, ниже пояса я ничего еще не видела, если вас это так беспокоит.       Она была задорна, невзирая на собственное положение. Слишком уверенна для человека, живущего в заключении. И, так некстати вспоминая слова Арнольда, я вновь усомнился в ее искренности.       — Ответь честно, ты хотела бы меня убить? — прозвучал бесстыдно прямолинейный вопрос. Это было глупо и очевидно. Выказывая собственный страх, я отдавал ей преимущество, власть передо мной, вставал в позицию слабого. Впрочем, едва ли это меня беспокоило.       Русые брови нахмурились, Любовь задумалась и не сразу дала ответ:       — В некотором смысле я всех вас тут хочу перебить. Вы враги моей страны, ваши солдаты убили мою семью и сожгли мою деревню, но... При всем этом, я не убийца, в отличие от вас. Я желаю праведного гнева, но чтобы он произошел не моими руками.       — И что же это значит?       — Господи, это значит, герр Паульс, что вилку в вашу шею я не воткну, так как от вида крови меня тянет блевать! — недовольно и нервно воскликнула Любовь, словно мои подозрения были ей обидны. — Мне это... Ничего не дало бы. Я не такая самоуверенная курица, как те, которые были у вас до меня. Я знаю, что не выживу при любом раскладе, если попытаюсь сделать это.       — Тебя только это и останавливает? — спросил я, внутренне надеясь на конкретный ответ. Как мне показалось, это стало для нее очевидным. Любовь ничего не сказала, только отвернулась от меня.       — Если я попрошу для нас дом за пределами лагеря, ты согласишься уехать туда со мной? — вопрос сорвался с губ случайно, не заготовлено.       — В каком смысле?       — В прямом, Любовь. Я могу попросить начальство переселить меня отсюда в дом попросторнее, за пределами лагеря.       На самом деле мне давно это предлагали, почти сразу, как устроился здесь. Я не обязан был проживать именно в этом маленьком двухэтажном домике, почти что бараке, только с чуть большим количеством комнат. Просто в тот год меня преследовал страх, что, ночуя изо дня в день в пустующем огромном здании, я сойду с ума от одиночества. Мне казалось, что, живя в пределах Бухенвальда, это чувство будет ощущаться не так остро, ведь за окном всюду и всегда будут люди. Как же я ошибался.       — То есть не будет громкоговорителей? — я отрицательно покачал головой. — И я не буду наблюдать из окна, как ваши солдаты избивают ни в чем не повинных людей и не буду контактировать с вашими солдатами в целом?       — Не будешь.       — И в чем тогда подвох? Вы решили, герр Паульс, взять эту бастилию не силой, а хитростью? — серые глаза Любови сощурились. Впрочем, едва ли в них было недоверие или попытка разглядеть во мне насильника, скорее просто шутка.       — Ни в чем. Я не хочу тебя насиловать.       Лицо ее застыло, словно бы от испуга. Мои руки лежали на ее плечах, и я почувствовал, как она напряглась. Любовь долго ничего не говорила, молчала, поджав губы. Серые глаза вдруг посмотрели на меня сострадающе, печально. Я не думал о ее реакции, она казалась совсем не важной.       — И что же изменилось? — тихо спросила она.       — В каком смысле?       — Какая разница между мной и теми девушками, что были раньше? Почему вы их брали силой, герр Паульс, а меня не хотите? Разве есть разница?       — Конечно есть! — воскликнул я, не в силах оторвать от нее восхищенного взгляда. — Ты совершенно другая. Ты очень смелая в отличие от них. Ты умная и красивая. Ты...       Подобрать эпитетов к тому, что таилось внутри меня, не удавалось. Я просто бессмысленно взмахнул руками в попытке передать всю необъятность своих чувств, раскрыл рот, но звука никакого так и не смог издать. Красноречие окончательно меня покинуло.       Серые глаза взглянули на меня с тоской и разочарованием, словно чем-то обиженные:       — В том-то и дело, что разницы никакой нет, — скривилась Любовь и встала с моих колен.       Она села в кресло и закрылась от меня книгой.       Как назло за окном портилась погода. Откуда-то наплыли тучи, в комнате стало темнее и прохладнее. Кажется, собирался дождь.       Мне оставалось непонятным недовольство Любови. Что я сказал не так? Разве она не отличалась от других бесхарактерных баб, что у меня были? Отличалась, конечно. Все девушки до нее являлись сплошным клише из книг: эмоциональные, истеричные, глупые, пугливые овцы, дамы в беде, чьи слезы постоянно текли ручьем и в чьих глазах не проглядывался интеллект. Они думали, что могли нытьем вызвать во мне жалось, но будили только раздражение и гнев. Откровенно говоря, чаще всего просыпалось жгучее желание заклеить им рот, если вдруг им в голову приходила мысль поговорить о погоде. Я использовал их как кукол, более ни на что эти девки и не были пригодны.       Любовь же совсем иного сорта. Мне было приятно болтать с ней о чем угодно, она, возможно, первый человек здесь, не считая моего друга, с которым я мог поговорить откровенно и не таясь. Смелая, почти бесстрашная, в каком-то смысле даже наглая. Я был очарован ее дерзкими критикующими меня и мое окружение комментариями, которые порой заставляли сомневаться в правильности собственных действий. Разве может глупая женщина добиться такого эффекта от мужчины? И ведь ей еще только девятнадцать! Подожди я пару лет и Любовь совсем...       Поток мыслей резко заглох. Смолк. Меня изнутри поглотил ужас от того, что Арнольд оказался прав. Взгляд со стола перебежал на Любовь. Верно, я и впрямь сходил с ума, раз думал о Любови в таком ключе.       — Когда поедите на похороны? — спросила девушка, а я только лишь удивленно на нее смотрел. — Ваша мать спрашивала вчера в письме, когда вы сможете приехать.       — Да... Точно, я... Надо будет попросить отгулы, — скомкано прозвучал ответ.       — Никогда не думали об этом, да?       — О чем?       — О девушках. О том, что разницы нет.       — Разница есть! — продолжал упираться я и, кажется, был готов доказывать ей это до самого утра.       Но она ничего более не сказала. Только печально покачала головой.       За окном пошел дождь. Он застучал по крыше. Я подумал о том, что на втором этаже, в спальне, скорее всего, опять будет протечка. В прошлом году, помнится, уже чинили, но навряд ли эти глупые поляки что-то смыслили в этом. Рабочая сила бесплатная, но толку от нее не много.       — Бруно, ты когда-нибудь влюблялся? — вдруг спросила Любовь.       — Ну... — я слегка удивился ее обращению ко мне по имени. — Мне бывали симпатичны внешне определенные девушки, но я не уверен, что это была влюбленность. А что?       — Ты считал их особенными, когда испытывал симпатию?       — Да. В чем-то.       — А когда симпатия уходила? Они все еще были особенными?       — Нет, не думаю... К чему все это?       Любовь грустно мне улыбнулась. На мгновение ее глаза посмотрели на меня с непривычной печалью, всего на секунду, но я успел это заметить и запомнить. Затем же она вернула себе привычную дерзкую ухмылку:       — К тому, что вас, представителей высшей расы, уж слишком легко очаровать и заколдовать. Даже наши неотесанные обезьяны не ведутся на привороты.       — Ты... Ты приворожила меня? — я совсем не понимал, издевалась Любовь надо мной или действительно говорила правду.       Она вдруг громко и звонко рассмеялась. Ведьма, не иначе.