Zauberin

Бухенвальд, 1943 года 26 мая.        Я упросил Коха дать мне неделю отгула, чтобы проститься с отцом. Конечно, на похороны все равно успеть не удалось бы, но побывать на могиле стоило, да и мать поддержать надо. Письмо было отправлено сразу, как одобрили отпуск. Оставалось лишь решить, что делать с Любовью.       В чемодан запихнуть я ее не мог, если только в качестве трупа. Сделать ей поддельные документы? В такой глуши их не достать. Перевозить как политзаключенную? Тоже весьма проблематичная задача, пришлось бы проходить уйму досмотров, допросов, заполнить кипу бумаг о том, как и почему я собираюсь вывозить отсюда заключенную, а по приезде еще доказывать подлинность всех этих подписей на бумажках. Да и подозрительно все это было бы... Оставался один единственный и крайне ненадежный вариант — оставить Любовь здесь.       Именно с этой целью я позвал Арнольда, надеялся, что он присмотрит за девушкой, в мое отсутствие.       — Мне жаль, друг, — с тоской произнес Арнольд и отпил чай. — Как мама?       Разговор стал невыносимой пыткой. В последние дни меня мучило недомогание, слабость, болела голова, но об этом я никому не говорил. Наверное, напала простуда.       — Не знаю. Она практически ничего об этом не писала, все только о погоде в городе, о моих делал спрашивала... Думаю, что смерть отца нанесла ей тяжкий удар.       — Эй, ты, чаю, живо! — рявкающе обратился к Любови Арнольд. Нас всех приучали с заключенными разговаривать в таком тоне, подобно лающей злобной собаке, громко и резко.       Девушке такое обращение не нравилось, и она кривилась всякий раз, когда он что-нибудь просил. Серые глаза впивались в его светлую макушку, когда Арнольд этого не видел, и, скорее всего, тайком проклинали. Да, в сравнении с ласковым мной, этот мужчина не знал слов “пожалуйста” и “спасибо”. — Мне поехать с тобой?       — Нет, не стоит. И, Арнольд, прекращай на нее рычать всякий раз, как что-то хочешь. У меня голова раскалывается от твоих криков, — я массировал виски в надежде, что это поможет.       — Уверен? Ты сегодня бледен. Не заболел?       — Простыл, ничего такого. Приеду домой, там отлежусь, — отмахнулся я от пристальных взглядов Любови и друга.       Я оттягивал неизбежное. Просить его об этом было страшно, ведь мне оставались неизвестными его дальнейшие действия. Арнольд мог послать меня сразу и пристрелить девчонку у меня на глазах, а мог пойти и более хитрым путем — сделать вид, что согласен, но в итоге либо самолично избавиться от Любови во время моего отсутствия, либо заморить голодом. Если честно, я даже не рассчитывал на понимание со стороны друга, но какого-либо еще выхода разглядеть не получалось.       — Арнольд, вообще-то я тебя сюда не чаи позвал распивать, — серьезно, внутренне содрогаясь от страха, начал я. — У меня есть к тебе просьба.       — Выкладывай, друг мой, чего ты хочешь?       — Завтра утром я уезжаю, пригляди за Любовью в мое отсутствие, пожалуйста.       В одно мгновение улыбка сошла с его лица, он помрачнел, брови сошлись на переносице. Возможно, в эту секунду он меня возненавидел всем сердцем. Я видел, как сильно сжались его кулаки, кожа на костяшках рук натянулась.       Никто из нас троих не решался произнести хоть слово. Арнольд потупил взгляд, я тоже, Любовь прижалась к стенке, не зная куда себя деть.       — Я же тебе говорил... — сквозь зубы прошипел мой друг, возможно, что уже бывший. — Еще не наигрался?       — Нет. Мне нравится с ней трахаться. Вторую такую не найду. Прошу за ней присмотреть, чтобы не померла от голода за время моего отсутствия. Ничего сверхъестественного от тебя не прошу, — стараясь говорить как можно более сухо и безэмоционально, произнес я и едва не зашелся кашлем. Горло першило с самого утра.       — Да, всего лишь побыть нянькой для этой бестолковой бабы. Раньше тебя вообще не заботило состояние шлюх в твое отсутствие. Что изменилось теперь? Разве между ней и другими курицами есть какая-то разница, а?       Кажется, что эти же вопросы с неделю назад мне задавала Любовь. Насколько эти двое презирали друг друга, настолько же одинаково мыслили.       Если в случае с девушкой я еще мог отвертеться от неудобных вопросов, проигнорировать их или сказать что-то уклончивое и малоосмысленное, то с Арнольдом, что мне оставалось, кроме правды? Что надо сказать ему, кроме наичистейшей правды, губительной для нас всех? Но что бы сейчас не прозвучало в комнате, я уже знал, что смерть моя уже неизбежна.       — Ну, друг мой, что скажешь? — сурово, точно судья, спросил он. Кожей чувствовал, как его ледяной взгляд бурил во мне дыру.       — Мне нечего сказать...       — Scheiße! — чашка разбилась об пол. — Все из-за этой сисястой дуры?! Паульс, ты с ума сошел!       Арнольд мерил шагами комнату, бубня себе под нос все известные ругательства. Впервые в жизни вся его импульсивная и вспыльчивая натура, доверху переполненная гневом, обратилась против меня.       — Ладно! Ладно, я присмотрю за твоей шлюхой! — злобно говорил он и, подойдя к Любови, сжал рукой ее челюсть. — Я присмотрю за этой мордашкой, но! Но ты, будь так любезен, пообещай мне, что как только приедешь, этой шлюхи здесь не будет!       Он плюнул ей в лицо и вышел, хлопнув дверью на прощанье.       — Ебанный псих, — злобно смотрела ему вслед Любовь, вытирая щеку. Затем ее полный недовольства взгляд обратился на меня, — Вам ведь говорили, что от меня стоит избавится. Все вы мужчины одинаковы, когда влюблены, никогда умных людей не слушаете.       Оставляя меня наедине с самим собой, она ушла на второй этаж, скорее всего, за метлой и тряпкой.       Арнольд забыл свой пистолет. Он лежал прямо передо мной на столе. Отцовский. Я сразу его узнал по подписи. Его подарили моему другу на юбилей, на двадцатипятилетие. Блестящий и тяжелый, так и манил...       Я понимал, в какую передрягу залез, и не знал, как вылезти из нее.       Вернулась Любовь, старательно меня игнорируя. Она подмела осколки чашки и вытерла пол от чая. Я не спускал с нее глаз, не представлял, что буду способен с ней проститься. Сама мысль о том, что мне вновь придется утопать в этом унылом месте в одиночку, приводила в ужас, и я не имел ни малейшего понятия, как с этим бороться.       — Герр Паульс, — тихо обратилась ко мне девушка, протягивая пистолет Арнольда.       Серые глаза Любови смотрели с тоской и жалостью. Не знаю, кого из нас двоих она жалела, себя или меня, но мысленно, скорее всего, уже хоронила нас обоих. Но самое страшное, что я находил в ее взгляде, — полное смирение с судьбой. Ни капли сопротивления.       — Нам пора прекращать. Сделайте это быстро.       — Нет, — я взял пистолет из ее руки и отложил в сторону. — Иди ко мне.       Закатывая глаза, она все же неохотно села:       — Перед смертью не надышишься. Даже сейчас думаете о том, как меня трахнуть, гадкий фритц? Все вы тут больные извращенцы.       — А о чем ты мне предлагаешь думать? — мне нравился ее голос, нравилось оглаживать ее щеку, чувствовать вес ее тела на своих ногах. Сколько бы Любовь ни пыталась опошлить мои действия, на самом деле, секс с каждым днем становился все менее нужным, было достаточно и такой, душевной близости.       — О чем-нибудь возвышенном, — пожала плечами она. — О спасении себя, например.       Я хотел заправить волосы ей за ухо, как Любовь перехватила мою руку:       — Я серьезно. Ты же себя погубишь, как ты этого не понимаешь, Бруно? Я нравлюсь тебе только от скуки, потому что, кажется, в этом сером месте никто, кроме меня, не захотел с тобой разговаривать! Я... Я убью тебя, Бруно. Убью, ты слышишь?       Я не слушал. Даже не пытался. У меня страшно болела голова, и единственное, что спасало — присутствие Любови рядом. Подобно ребенку, слышащему мать, всякий раз, как она называла меня по имени, внутри я радовался и тонул в этом, не желая вылезать.       — Тебе что-нибудь привезти из города? — спросил я.       Взгляд ее стал обреченным, точно глядела Любовь на покойника:       — Нет. Нет, не надо.       — Совсем ничего не хочешь? Платье? Лак для ногтей? Косметику какую-нибудь? — на все мои предложения девушка отрицательно качала головой. — Почему?       — Я буду мертва, когда вы вернетесь, герр Паульс. Это необратимо.       — Не говори ерунды. Когда я вернусь, мы переедем в новый дом. Я обо всем договорился. Там тебя точно никто не тронет, — мечтательно говорил я и поцеловал ее руку. — Клянусь тебе.       — Вы бледны, — серьезно сказала Любовь и дотронулась холодной ладонью до моего лба. — Вы себя нормально чувствуете?       — Да. Немного устал. Нужно только отоспаться. А бледен я только лишь от того, что ты меня приворожила.       Моя попытка отшутиться не увенчалась успехом. Ни единому слову Любовь не поверила, и весь оставшийся день не спускала с меня глаз.       Я беспечно собирал чемоданы, заканчивал дела с бумагами. Под вечер пропал аппетит, но меня это ни капли не взволновало. Простуда — отмахивался я и лег спать.       Ночью меня охватил приступ кашля. Поднялась температура. Мне вызвали врача. К отцу я так и не доехал.       — Ви менья понимайт? — холодные серые глаза врача, герра Рихтера, сощурились. Говорил он гораздо хуже меня, и, судя по лицу Любови, расшифровка его слов давалась с трудом.       Все происходящее я помню очень смутно, так как происходило это около трех часов утра, мою голову разрывало на части. В ночи начались приступы сухого и очень сильно кашля, которые разбудили лежащую рядом Любовь. Мне очень повезло, что она знала, где находился медблок.       Как только Рихтер пришел, то сразу воткнул мне градусник подмышку. Осмотрел горло, послушал, — стандартные махинации, присущие всем врачам-терапевтам, — но конкретного диагноза не сказал.       — Ja, ich verstehe, — отвечала она на нашем языке. Из-за своего состояния я не мог переводить или хоть чем-то помочь ей в понимании.       — Das ist gut. Слушайт внимательна, — говорил он медленно, так, будто бы каждое слово хотел вбить ей в голову. — Я приходить сегодня вечер и наблюдайт за пициент. Потом я приходить через день. Ви следить за пациент. Следить! Не вздумайт убивать! Иначе ми убивайт тебя, verstehst du?       Любовь покивала головой.       — Я его лечийт. Ви помогать. Я делайт процедура, когда приходить. Ви, когда менья нет, прикладывайт холод к голова, гуляйт с ним, давайт два раза в день витамин по один таблетка, verstehst du?       — Ja, ich verstehe.       Врач забрал градусник. Мою температуру он не сказал, только что-то пробубнел себе под нос с крайне настороженным и недовольным видом.       — Das ist gut, — откланявшись, Рихтер ушел.       Тело ломило, а кашель почти не давал мне передышки. Казалось, что по мне проехался танк, и передавил все кости.       — Что со мной? — кое-как спросил я. Любовь не сразу расслышала, казалось, что она была чем-то удручена:       — Не знаю, я не поняла, — резко и неестественно ответила она. Мне почему-то ее слова показались ложью. — Я принесу мокрую тряпку.       Я уснул.       Происходящее дальше слилось в единый поток, где мне не удалось разобрать, что было взаправду, а что лишь моим лихорадочным вымыслом. Я помнил, что ночами мне становилось во стократ хуже, а днем легчало, и иногда мне удавалось прийти в себя. Сквозь пелену боли до слуха периодически доносилось пение Любови, то были самые лучшие минуты болезни; голос Арнольда, все такой же рявкающий и недовольный, по отношению к моей сиделке; хриплые комментарии Рихтера на ломанном и кривом русском; и даже слышал Иду и Вейбера.       Мне снились кошмары, перетекающие в полузабытое бодрствование. Болело все, порой я оставался не способным дышать. Бил постоянный озноб, но при этом кожей чувствовал, насколько сырыми были простыни подо мной. А еще всегда чувствовал холодную тряпку на лбу и как мою влажную от пота голову приподнимали женские руки, чтобы напоить водой. Я знал, что все это делала Любовь и в беспамятстве, сквозь лихорадочный сон, благодарил ее и звал к себе.       К нам надолго никого не пускали, кроме врача, чтобы за мной ухаживать, карантин ведь, а потому Любови все приходилось делать самой.       Снился или приходил наяву в галлюцинациях умерший отец. Он звал к себе. Появлялся за спиной девушки, когда она меняла постельное белье, или вдруг принимал облик врача Рихтера. Кажется, я даже что-то ему отвечал и кричал сухими губами, но собственного голоса не слышал.       В один из дней меня посетил Арнольд. Разрешали сидеть со мной строго по пять минут, не более того. Я все так же ужасно себя чувствовал, но все же смог прийти в сознание.       — Как ты? — спросил он сочувствующе.       — Помят. На фронте бывало хуже, — я дышал тяжело, со свистом, это было слышно всем вокруг.       Любовь принесла витамины и протянула их мне, но Арнольд перехватил ее руку:       — Что это?       — Все в порядке, лекарства, — под пристальным взглядом друга я выпил таблетки. Глотать воду было больно, точно она вся состояла из игл.       — Не боишься, что отравит?       — Если он сдохнет, то меня убьют, — сурово сверля взглядом Арнольда, сказала девушка, — вне зависимости от того, сдохнет герр Паульс от болезни или от моих рук. Если вам, герр гадкий фритц, я так сильно надоела, то будьте готовы расстаться и с другом.       — Туше, — хрипло засмеялся я и тут же зашелся кашлем. — Если бы не она, я бы уже помер.       — Если бы не старания герра Рихтера, ты бы помер, — недовольно поправил меня Арнольд.       Сколько бы для меня ни сделала Любовь, мой друг никогда не признает ее вклада. Она же русская. В его глазах не больше блохи или жука. Наверно, он все еще надеялся, что сможет сплавить меня какой-нибудь хорошенькой сисястой и глупой арийке помладше. Жаль было его огорчать.       — Как на воле?       — Эпидемия. Медблок переполнен, а некоторые бараки вообще закрыты на карантин и оттуда никто не выходит. Устроили, так сказать, газовые камеры, только убивает их теперь крайне заразный туберкулез. Санитары руками разводят, мол, либо все вымрем, либо нет. Еще и по радио...       Договорить он не успел, как его попросили выйти. Следующая ко мне пришла Ида, но, если честно, я надеялся, что она появляться здесь не будет. Не прогнал ее только из вежливости.       — Герр Паульс, как вы? — она улыбалась. Улыбалась все то время, что была у меня, и сколько бы я не смотрел, никак не мог найти в этом хоть что-то приятное моему взору, что-то настолько же нежное и ласковое, как у Любови.       — Уже лучше, спасибо. Что-то хотела?       — Нет-нет, герр Паульс, просто зашла, — фрау Кляйн присела на стул рядом с кроватью и замялась, не зная куда себя деть. Наверное, на нее так влияли мое безразличие и бесцельный взгляд в потолок.       — Кто вместо меня сейчас? — единственный вопрос, пришедший на ум. Я мог разговаривать с ней только о работе.       — Герр Вейбер. Он заходил к вам, когда вы были не в сознании. У него теперь дел выше крыши. Молится на ваше выздоровление.       — Ясно, — я представлял, как Фридрих утопает в кипах бумаг, словно в немых комедийных кино, и отчасти меня это даже позабавило.       К нам вошла Любовь, и я сразу приободрился. Лицо фрау Кляйн приобрело брезгливый вид, словно она с каждым шагом девушки по направлению ко мне все сильнее хотела выцарапать той глаза, но лишь из чистого уважения ко мне и моему состоянию этого не делала. Любовь сменила мокрую тряпку на моей голове, под пристальным надзором моей коллеги.       Как только она вышла, смерив напоследок нас одним из своих убийственных, исключительно русских, взглядов, Ида спросила:       — Герр Паульс, и как вы терпите эту... эту... — она скривилась в невозможности подобрать достаточно уничижительное слово. Казалось, что фрау сейчас стошнит на мою постель от мысли, что кто-то может жиТь в одном доме с плебеями, — эту русскую.       — Если вы вдруг не заметили, фрау Кляйн, эта русская пока что единственный человек, не считая герра Рихтера, который беспокоится о моем здоровье.       Мои слова глубоко задели женщину. Она, гордо вздернув нос, обиженно ушла.       Запоздало, почти засыпая, я подумал, что зря не спросил какое сегодня было число.       Мое состояние вновь ухудшилось. Кашель мучал днем и ночью. Сомнительные лечебные методы Рихтера помогали слабо, и, как мне казалось сквозь минуты просветов в сознании, уже даже он разводил руками и ругался с Любовью, которая требовала от него сделать хоть что-то полезное:       — Глупый фройлян! У меня он не один пациент! У меня целый Бухенвальд! Ты думать это легко лечить Tuberkulose?! — доносился до меня крик врача через скомканные сны.       Я метался на кровати от того, что болело все тело и от того, что не мог дышать. Не знаю, удавалось ли поспать самой Любови, ведь, как мне казалось, иногда я кричал или, быть может, мне это только снилось? Реальность перестала ощущаться хоть сколько-то. Вся сливалось в единый поток бесконечной боли, волнообразной в своей степени. Я различал лишь мокрую тряпку на своем лбу и холодные руки, омывающие мое лицо и шею водой.       Иногда мне мерещилось детство, как я болел корью и как к нам домой приходил неприятной внешности старенький врач, а рядом со мной на стуле сидел Арнольд и осуждающе на меня смотрел. Рядом хохотал попивающий пиво Кох. Я бежал к нему, бежал, но не сдвигался с места. Меня терзал страх, что мою Любовь он присвоит себе. Отец тоже меня осуждал, но лишь только потому, что я не смог к нему приехать и проститься. Почему-то он желал мне скорее проснуться. Легкие спирало, и иногда не удавалось сделать и вдоха. Я оказывался под водой и не знал, как выбраться.       Голос мой срывался на хрип почти каждую ночь. Мне казалось, что это были ночи, хотя на деле наверняка я не знал. Когда становилось невыносимо больно, я звал Любовь и умолял ее не отходить от меня. Она держала мою руку и иногда гладила. Возможно, что девушка в действительности от меня никуда и не уходила, ночевала рядом со мной на стуле, пела мне и меняла белье, а в минуты, когда мне удавалось прийти в себя, под руку водила в туалет.       В конце-концов, мне полегчало. Я точно помнил, что выздоровление началось с каких-то новых таблеток, не привычных в моем расписании. Их приносил Рихтер, и только с его рук я их принимал. Температура моя постепенно спадала, а дышать становилось легче.       Одним утром я наконец поднялся с кровати.       В зеркале на меня смотрел тощий мертвенно-бледный человек с грязными спутанными волосами. Кровать моя местами была испачкана кровью, как и майка, в которую я был одет.       — Рада, что вам полегчало, герр Паульс, — лицо моей прекрасной Любови выглядело не менее изнеможенно, а улыбка — вымученно. Она страшно похудела и осунулась. Спала ли?       — Какое сегодня число?       — Двадцать-третье августа, — спокойно ответила она.       — Как? Моя мать, наверное, с ума сходит...       — Мы... То есть, ваш друг, я попросила его, написал ей, что вы больны.       Я облегченно выдохнул.       Любовь сидела не подвижно, казалось, что малейшее дуновение ветра могло скинуть ее со стула. Она выжидала моей просьбы или приказа, а, может, просто спала с открытыми глазами, подобно всякому стойкому солдату на фронте. Страшно было помыслить, что все эти месяцы девушка выхаживала меня и удерживала на этом свете, почти что жертвуя собой.       — Как ты не заболела?       Она встрепенулась, точно от транса:       — Не знаю. Повезло. Возможно, что и болела, но сама не заметила. Гораздо легче переносить температуру, когда ее не видишь. Мне-то градусника никто не подал.       — А я как вылечился? Что это были за пилюли?       — Понятия не имею. Врач особо ничего не говорил, как и ваш друг. Мне удалось только подслушать, что это что-то из Америки. Открыли совсем не давно, а правительство вашей страны, чтобы заработать деньжат, разрешили опробовать его на заключенных в лагерях. Вам повезло.       — Ужас какой...       — А какая разница? Вы бы умерли либо от болезни, либо от некачественных таблеток с запада, — безразлично пожала плечами она. Я не хотел думать о том, что ей все равно на мою смерть.       По телу разливалась слабость. Хотелось пить, но просить ее не стал.       — Спасибо. За все.       Только губы поджала и как-то недовольно произнесла:       — Не лелейте надежду, герр Паульс, что я делала все это от большой любви к вам или каких-то симпатий. Быть может, я вас и пожалела... Но вы все еще фашист, все еще противник моего народа.       — Но ты не бросила меня и не сдалась.       Любовь тихо и печально вздохнула. Изломанная и страшно уставшая. Болел только я, но казалось, что и она тоже.       — Вам что-нибудь нужно?       — Нет.       Вяло покивав головой и едва открывая глаза, она только попросила:       — Я тогда посплю пару часов, хорошо?       Любовь беспробудно проспала почти двое суток.