Zauberin

11 апреля 1945 года.       Все произошло ночью. Нашу смерть отсрочило только то, что мы жили не в самом лагере.       Утро было неожиданно теплым и ласковым, лучи солнца пробирались в комнаты через окна, небо ясное и чистое. Казалось, что уже даже природа чувствовала конец войны. Это странно, но я словно чувствовала запах свободы, хотя на деле еще не знала об этом.       Бруно спал. Вчера мы вновь занимались сексом. Честно, иногда мне было его жаль, ведь мужчина правда старался быть нежным и ласковым, но сколько бы я себя ни убеждала, что мне это нравится, выдавить из себя хоть стон не получалось. Он двигался, я неподвижно лежала. Внутри всегда оставался осадок чего-то липкого и неприятного. Впрочем, Бруно никогда и не спрашивал, хочется ли мне этим заниматься, потому что и не должен был.       Весь мой гардероб был завален платьями, которые носили благовоспитанные немки, чего-то другого у меня не было. На самом деле, на мне куда приятнее ощущалась ношенная до меня кем-то из заключенных одежда, нежели все эти новые тряпки.       Выписывались и журналы. Из хорошей бумаги, с яркими картинками. В них рассказывалось о том, как подобает хорошей немке вести себя с мужем, как ей должно вести свое хозяйство, как сейчас модно красится, какого оттенка помада популярна, какие прически нужно делать, чтобы было и красиво, и удобно в работе по дому. Они страшно не терпели лохматы головы. Порой там даже упоминалось, какой следует покупать гель для укладки, чтобы “ваш муж блистал на работе”. К этой беллетристике я практически не притрагивалась, но Бруно всегда говорила, что мне очень нравится. Их скопилась уже целая стопка.       После всех утренних процедур, я первым делом спустилась к Саше. Лицо ее все отекло от слез, а глаза стали совсем красные. Она любила рассказывать о себе и своем доме. До войны они были богаты, отец работал на какой-то высокой должности на крупном машиностроительном заводе, так что единственной дочери ни в чем не отказывал. У нее имелась и няня, и личные преподаватели, куча платьев и косметики. Папа всегда ездил на лучшей машине, а мама и пальцем не притрагивалась к быту. Если бы не фашисты, то ее дальнейшая жизнь могла оказаться совсем беззаботной и светлой.       — Доброе утро, — ласково поздоровалась я.       — Доброе, госпожа Паульс.       Мне не нравилось это обращение, но вопреки всем моим препирательствам, Бруно приучил и ее, и Петра обращаться именно так, как к своей хозяйке. Иногда его любовь казалась помешательством.       — Мы же обсуждали, что наедине никаких “господ”, — я протянула ей тарелку с бутербродом с маслом и чашку чая. Паульс, как мне думалось, знал о том, что ее подкармливаю, но, во всяком случае, пока что не препятствовал, и я этим пользовалась.       — Да, простите, спасибо, — виновата сказала Саша, принимая еду.       Даже если бы очень хотелось, выпустить ее не получилось бы — ключи Бруно держал при себе, прятал, но куда — неизвестно.       — Сильно спина болит? — спросила я ее.       Ответа не последовало. Украдкой Саша вытерла подступившие слезы и надкусила бутерброд.       Иногда Бруно совсем не сдерживался, мог лупасить ее по часу без остановки, особенно если вдобавок к личным проступкам Сашеньки на работе шло что-нибудь не так. Я чувствовала себя виноватой, ведь, наверно, не будь меня, то он так и остался бы жить в своем прежнем кабинете в лагере, и не нуждался бы в прислуге. Хотя, в таком случае, Саша уже точно была бы мертва, потому как не смогла бы пережить тех отвратительных условий, что царили в Бухенвальде.       В подвале было тихо и всегда очень влажно. Дядя Петя тоже тут иногда оказывался, но очень редко, после — у него всегда ныла нога. Мне он нравился, славный мужчина. Всегда спокойный, работящий, успел уже пройти первую мировую от и до, обзавелся потом семьей, которую в этой войне потерял. Внуков вывезли куда-то далеко в тыл, но куда конкретно — сам не знал и даже не надеялся найти, потому что не считал себя жильцом. Сын его умер под Смоленском. По-немецки ему известны были только пара фраз, и из-за этого, когда над ним смеялись солдаты, он даже не понимал, только вежливо слегка кланялся и снимал головной убор. Я говорила ему об этом, об их издевках, но, наверно, в силу возраста и мудрости, Петр только отмахивался и говорил, что слова фашистов никогда не смогут задеть честного человека.       Я поднялась наверх, чтобы погладить его рабочую форму. Первое время Бруно сам это делал, но потом стал приучать и меня. У нас в деревне, если парень выходил в мятой рубахе — это было естественно и нормально, у немцев же солдат в мятой форме — хуже таракана. Эта их черта очень нравилась мне, как и их черные кожаные пальто, фуражки и сапоги. И, если говорить предельно честно, я бы предпочла одеваться как их солдат, нежели как их женщины, хоть это и было совершенно не патриотично.       Время было около семи утра. Сегодня я что-то припозднилась. Через десять минут должен был проснутся Бруно. За неготовый завтрак он никогда не ругал, только хмурился, пил кофе и уезжал в лагерь. Впрочем, почему-то все равно становилось неудобно от того, что он уходил голодным.       — Доброе утро, — уже год Паульс целует меня в щеку, уже год я вздрагиваю каждый раз. — Сегодня не только кофе, надеюсь?       — Прости, я поздно встала. Пять минут и будет готово.       — Почты не было?       — Нет, — говорили мы между собой последний год исключительно по-немецки, отчего мне порой казалось, что я забываю собственный язык. Возможно, не будь дяди Пети или Сашеньки, то это стало бы реальностью.       — Даже газеты? — удивился он.       — Даже ее.       — Как странно, — взгляд стал напряженным и задумчивым.       Перебои и раньше бывали, когда где-нибудь рядом проходили или пролетали войска нашей армии. Сегодняшний, наверно, тоже связан с ними. Каждая из таких задержек днем за днем становилась все страшнее. Мы жили на пороховой бочке, но не знали, когда она рванет.       На это мне, в общем-то, было на самом деле все равно. Я знала, что война в скором времени должна кончится и далеко не в пользу фашистской Германии. Со мной в этом случае могло произойти только две вещи: возвращение на Родину или расстрел. Я знала, догадывалась, что, скорее всего, чтобы спасти свои шкуры перед судом, немцы попытаются избавится от всего, что было в этом лагере: документы, фото, люди — что угодно, что могло бы рассказать об их зверствах.       А мне известно очень многое.       С каждым днем, что мы становились ближе, все с большей силой Бруно отдалялся от коллег. Если впервые дни нашей жизни в лагере или тут к нему периодически заглядывали или Вейбер, или извращенец Арнольд, или фрау Кляйн, или Йозеф, — кто угодно, то теперь — никого. После работы он все никак не мог наговорится, все рассказывал и рассказывал, словно весь прошедший день молча заполнял бумаги, а всю свою тягу к общению выливал только на меня.       Я знала, что в подземных помещениях изготовляли оружие для немецких войск; я знала, что местные врачи ставили на людях эксперименты, заражая их разными болячками в поисках антивирусов и попытках испытывать то или иное новое лекарство; я знала, что их целью всегда будет выведение сверхчеловека, новой ступеньки эволюции, достигнуть которую они были готовы любыми способами.       Иногда Бруно приносил фото. Их уже не показывал, но мне хватало изворотливости, чтобы подглядеть. Свое любопытство пришлось быстро поумерить, ведь в скором времени стали снится кошмары.       Наш дом стоял на возвышенности, относительно Бухенвальда, и с окон второго этажа всегда виднелись черные столбы дыма, тянущиеся от крематориев круглые сутки. Жгли тела постоянно, отчего в лагере всегда тяжело дышать и местами все покрыто сажей и пеплом. Странно, что сегодня почему-то никто не умирал. Дыма не было.       — Что решил?       — Насчет чего?       — Меня.       Паульс помрачнел и отвел взгляд. Мне, на самом деле, очень нравились его глаза: голубые-голубые, такие, которые могли появится на лице только доброго человека. Хотя Бруно и не являлся злым. Любой человек никогда себя таковым не посчитает: ни фашист, ни любой солдат, ни маньяк, ни политик — такова наша психология. Просто немцы посчитали себя чуть лучше других, лучше ровно настолько, чтобы быть достойными мирового господства и его завоевания любой ценой.       — Бруно, правда, это должно было когда-нибудь кончится...       — Я решил сдаться, — твердо и уверенно заявил он.       — Что?       — Я хочу сдаться. Война кончится далеко не в пользу моей страны, ты и сама наверняка это видишь. Я уверен, что всех выживших солдат будут судить, особенно работников концлагерей. И я... Знаешь, я готов покаяться в любых грехах, если ты пообещаешь дождаться меня из тюрьмы.       В эту минуту он казался совсем лишенным ума и всякого разума.       — Правда. Я клянусь тебе, — Бруно смотрел на меня с отчаяньем, — что сдамся добровольно, признаю все свои преступления, отсижу и выйду к тебе.       — Ты несешь бред.       — Нет. Я серьезен как никогда.       Паульс вдруг подошел ко мне, взял за руки и поцеловал каждую из них. Честно, я даже не знала, что сказать ему и что пообещать. Мне не хватало духу, чтобы развеять его мечты, признавшись, что не слишком желаю разделить остатки своей жизни с ним.       — И где же ты собрался жить?       — В Дойчлэнд. Я выйду из тюрьмы и заберу тебя туда. Признаюсь, наверно, первое время мы будем не богаты, но, клянусь, ты не останешься в недостатке.       — Нет, Бруно... А если тебя расстреляют? Что тогда? Ты не думал об этом? Знаешь ли, законы моей страны довольно жестоки по отношению к таким, как ты.       Он смолк, и, судя по всему, действительно об этом не задумывался. Его мечты о светлом будущем вместе со мной заволокли в нем всякие размышления и логику.       — Я же говорю, я сознаюсь во всем, да и ты... Ты тоже будешь свидетелем, ты ведь скажешь им, что я... Что я не так ужасен, как другие.       Странно, но в этом и была проблема, что Бруно никогда не был другим. Просто ему хватило глупости и скуки в жизни, чтобы влюбится не в того человека.       — Ты, кажется, уже опаздываешь на работу... — я отвернулась от него, чтобы не разрывать себе сердце. От безысходности ситуации он стал совсем слабым.       Обычно сюда за Паульсом приезжала служебная машина, но сегодня она почему-то тоже опаздывала — не иначе как издевка судьбы.       — Плевать. Я люблю тебя, слышишь? — его руки стискивали меня в объятиях. — Я люблю тебя, — повторил он уже по-русски, — я сделал для тебя все. Я изменился ради тебя. Я отрекся от своих убеждений ради тебя. Я, если понадобится, готов отречься от своей страны. Только скажи же мне, почему ты меня не любишь? Что со мной не так? Или ты все таки любишь, но боишься признаться?       Мое молчание было беспощадно долгим. Я никак не могла перестать думать о том, что встреть Бруно в этом унылом месте хоть одну немку, которая была бы способна увлечь его разговорами, то все сложилось бы для него куда менее печально, чем выходило сейчас.       — Ладно. Молчи. Я все равно сдамся.       Любовь — страшная штука, выжигает мозги, казалось бы, даже самым вменяемым людям. Скольких бы невинных душ Паульс не убил в этой войне, как бы ни был жесток с теми, кого считал ниже себя, жалость во мне продолжала расти.       Бруно вдруг взял мою руку и надел кольцо, уже предложенное позавчера. Всеми правдами и неправдами я отказывалась от его предложения руки и сердца, чем немало разозлила.       — Пусть ты и не сказала “да”, я... — договорить он не успел, послышался рев мотора на улице.       Приехала запаздавшая машина. Хлопнула дверь. Полетели выстрелы. Я не успела даже о чем-то подумать, как Бруно схватил меня за руку и утянул вниз под стол.       С грохотом выломанная дверь слетела с петель и плюхнулась на пол. В дом вошли несколько человек.       — Сдавайтесь немедленно! — на чистом, без всякого акцента русском прокричал мужской голос.       — Не стреляйте! — крикнула я, прежде чем медленно вылезла из-за кухонного стола с поднятыми вверх руками.       Их было трое. В рабочих серых полосатых робах, метами порванных и заляпанных чужой кровью они медленно подошли, не снимая меня с прицела. Наверно, странно все это выглядело: говорю на чистом русском, а одета так, словно только что приехала из Берлина.       На шум со второго этажа прибежал дядя Петя, даже не сняв с себя ночнушки.       — Тише, тише, мужики, — он тоже поднял руки вверх и замер на месте.       — Вы кто? — спросил, видимо, главный в отряде. Высокий блондин, обстриженный почти что в ноль, с побитым лицом и сломанным носом. На тощем лице, казалось, что его глаза вот-вот вывалятся из орбит. Таких страшилищ до войны я видела только пару раз, когда нечаянно на кладбище замечала, как кто-нибудь закапывает труп без гроба.       — Это дядя Петя, он хохол, я Люба, русская, — заключенные заметно расслабились и опустили оружие. Если бы Бруно не вылез из под стола, то, наверно, они бы совсем ушли.       — Без резких движений, фашист! — на ломанном немецком блондину вторил его помощник.       Глядя прямо им в глаза, Бруно выложил пистолет на стол и поднял руки вверх.       — Я сдаюсь, — проговорил он по-русски. — Сдаюсь.       — Ты их начальник? — блондин кивнул в сторону меня и Петра.       — Да.       — В доме еще кто-то есть?       — Да. В подвале девушка. Ключ от наручников между кирпичами у самой двери в подвал.       Блондин отправил самого мелкого и юного из них к Сашеньке. Он указал на меня и Петра подозвал к себе.       — Почему одета, как немчура? — сощурился он.       — Я приказал, — подал голос Бруно.       — Че с ним делать-то будем? — спросил второй заключенный. Оружие они опустили, но взгляда с Паульса не сводили ни на мгновение. — Отдадим властям и пусть сами решат куда его или как с остальными?       — Погоди, Игорь, не кипишуй, пусть Андрейка сначала из подвала девку притащит. Посмотрим, чего этот фашист заслуживает.       На руках Игоря не хватало пальцев, и многие зубы отсутствовали не то от насилия, не то от антисанитарии. Ухо его тоже выглядело странно: не то его кто-то пытался откусить, не то отрезать, не то неудачно пришить. Да весь он сам в целом казался надкусанным, надорванным и перешитым.       Блондин, как ни странно, внешне был вполне целым, не считая избитого лица. Только не хватало пары ногтей.       — Тоха, ну харе стоять! Дай я его заберу и на нем опробую все те штуки в пыточной камере. Ну дай! Дай хоть немного отомщу за себя! — стонал Игорь. В глазах его читалась ненависть и презрение, в Паульсе он больше не видел человека, только червя или таракана, которого было бы неплохо прихлопнуть тапком.       Привели Сашеньку, судя по всему, расплакавшуюся от нежданного спасения. Шедший рядом заключенный гладил ее и утешал. Отчего-то на душе стало спокойнее и легче.       — Начальник твой? — спросил Антон, указав на Бруно.       Всхлипывая и вздрагивая от накативших слез, она кивнула.       — За что сидела?       — З-за... За мясо..! — только и выдавила из себя она, как расплакалась пуще прежнего. Ее вывели на улицу.       — Она кухарка. Готовила. Вчера сожгла на сковороде кусок свинины, я отправил ее ночевать в подвал, — пояснил Паульс, ни капли не стыдясь содеянного.       — А этот тогда кто?       — Петр много чего делал. Греб снег, колол дрова, таскал тяжести, ремонтировал мебель.       Заключенные смотрели на меня, но спрашивать кто и чем здесь занимаюсь, не стали.       Антон подошел ко мне и протянул винтовку, лицо его было переполнено скорби:       — На. Ты решай, что с ним делать. Тебе больше все досталось.       — Тоха, ты че? Мы ж могли б...       — Помолчи, — сурово взглянул на Игоря он. — Эй, ты, за нами!       Несмело, со страхом и сожалением поглядывая на меня и Бруно, Петр, прихрамывая, поплелся за заключенными. Дверь за ними захлопнулась и мы остались одни.       Винтовка в руках оказалась тяжелой и холодной, черной, металлической. Никогда в жизни мне не доводилось держать в руках оружие. Я знала только, что надо нажать на курок.       До страшного спокойным и смиренным взглядом на меня смотрел Бруно. Он не пытался бежать или что-то сказать. Сдался. Сдался, как и обещал. И теперь его судьба, его жизнь, оказалась в моих руках. Мы поменялись ролями.       — Он с предохранителя не спустил, — указал Бруно и щелкнул каким-то маленьким рычажком.       Я знала, что могла бы его отпустить, но гарантировало ли бы это его дальнейшую жизнь? Быть может там, на улице, восставших заключенных было гораздо больше, и если бы Бруно попытался сбежать через заднюю дверь, его бы все равно поймали и стали бы пытать. А, может, он остался бы жив на какое-то время, пока его бы не нашли солдаты моей страны и не привлекли бы к ответственности. А, может... Много чего может быть.       — Можешь не целиться, в упор точно не промахнешься, — произнес Паульс и встал на колени, сложив руки за головой.       Взгляд мой бегал то к его голубым глазам, то к кольцу, поблескивающему на пальце. Я вспоминала все то, что он сделал за эти, казалось, два бесконечных года.       Я посмотрела на свое оригами, покоившееся на полке со специями вот уже несколько месяцев. Собака. Покрывшаяся пылью собака. Кто кому из нас был предан и кто кого предал в итоге? Предатели ли мы? Преданы ли мы?       С тяжестью, требуя от меня всей силы, нажался курок. Брызги крови испачкали подол платья и лицо. Я попала в грудь.       11 апреля 1945 года, не дожив до своего дня рождения восемь дней, в возрасте тридцати-девяти лет умер Бруно Паульс.       На крыльце дома сидели заключенные и курили сигареты. Они уже, безусловно, знали, что произошло.       Сашенька совсем успокоилась, хоть и глаза ее оставались ярко красными. Слегка-слегка, немного смущаясь, ее приобнимал юный парень и что-то увлеченно ей рассказывал. Петр тоже курил, молча глядя вдаль, на затихшие крематории лагеря, чьи трубы, надеюсь, никогда больше не станут испускать из себя черный дым.       Я присела рядом с Антоном.       — Давно ты была тут?       — С сорок третьего.       От удивления он присвистнул:       — Долго же. Видать, не врали солдаты... Приворожила, а? Ведьма, не иначе, — ему произошедшее казалось забавным. Мне же — нет.       — Может и ведьма.       Вслед за моим взглядом, он посмотрел на кольцо. Маленькое, золотое, поблескивающее под солнечными лучами, самое простое, даже без камней. Я не хотела знать, откуда его достали и из чего могли сделать.       — Это его, да? Не может быть не его, у наших даже зубы золотые выдирали. Кольцо точно сняли бы.       Отвечать что-либо я не стала. Его, не его — он мертв. Мертв, как и всякий гадкий фашист в этом сером и страшном лагере.       — Вы все дома так объездили?       — Да. Все, какие у этих засранцев значились в списках. Ваш оставался одним из последних. У нас еще две группы зачищают такие дома.       — Вы довольно оперативно действовали.       — Еще бы, — Антон выдохнул сизый дым и затушил окурок об каменную ступеньку, на которой сам и сидел. — Попробуй от этих американцев помощи дождись. Эти засранцы тут уже долго кукуют, мы до них дописаться смогли через приемник еще пару дней назад. А, может, и неделю. Честно, плохо помню, башкой прикладывался часто в последние дни. Короче, ждать не стали. Сами все сделали, и то хорошо.       Он встал, махнул своим парням, и те двинулись к машине. С ними пошла и Саша и дядя Петя. Места хватало и мне.       — Идешь?       — Нет, — ответ мой не удивил Антона. Он только сочувствующе и понимающе покивал, на миг взглянув в сторону дома. — Мы вернемся за тобой через три часа. Ладно?       — Угу, — кивнула я.       Кряхтя и звеня, слегка подбитая машина двинулась в сторону лагеря. Когда они отъезжали, Сашенька с надеждой смотрела мне в след. Славная девочка.       Двор у нас был большой. Красивый. Наверное, о таком я могла бы мечтать, если б обзавелась собственным домом. Всюду цветы, стриженный газон. А на кривой яблоне, на ее ветке, обычной веревкой приделаны качели.       К моему счастью, мне хватило сил, чтобы оттащить тело Бруно из кухни в сад. Особо глубокой ямы, которая полагалась всякому умершему, копать под яблоней я не стала. Гроба все равно нет. И цветов. И молитв. И всего того, что полагалось делать на похоронах. Но, я искренне надеялась, что душе Паульса хватит и столь скромной церемонии, чтобы упокоится и не тревожится.       Я нарвала с клуб цветов и положила поверх свеженькой могилы. Умений хватило даже на то, чтобы сколотить из двух деревяшек крест. А вместо положенной молитвы было только одно:       — Es tut mir leid, Bruno. Jedem das Seine.       Ветер ласковый-ласковый. И солнце припекало даже сквозь фуражку Бруно. Я уселась на качель и стала раскачиваться. Как в детстве, как дома, как тогда, когда не было войны. Впервые за два года воздух стал свеж и чист. В голову хлынули воспоминания о брате, который, скорее всего, не дожил до освобождения. Саша, мой умерший брат. У него не получилось, но я была рада, что Сашенька дожила до конца и теперь поедет к себе на родину, сможет выйти замуж и нарожать кучу детей, а Петр, надеюсь, найдет своих внуков.       Мир стал спокойным и тихим. Ему стало легче дышать.       Мне же на родину возвращаться смысла нет, ведь, узнай наши парни кем я тут являлась, никогда не взяли бы замуж. Позор Родины, стыд на ножках, кукла фритца — вот кем теперь мне придется быть до конца времен, и этого ничто не изменит.       Я слезла с качели, подняла с земли винтовку, оставленную Антоном, кинула ее на плечо и вышла за ворота своей тюрьмы. Вышла, оглянувшись на нее в последний раз.       И ведьмам, и фашистам, и заключенным, и червям, и сверхлюдям, и Фюррерам, и Кохам, и Сашам, и Петям, и Арнольдам — и всем-всем-всем,— такова война, где каждому свое, и об этом не стоит забывать.