Zauberin

10 апреля 1945 г.       На улице вчера было совсем темно и холодно. Возможно, в ту минуту мне стоило туда пойти, и освежится, чтобы не продолжать конфликт. По утру, на остывшую голову, я ясно осознавал, что едва ли это был он. Любовь ведь никогда не кричала на меня в ответ, только отмалчивалась, и изредка давала какие-то едкие комментарии моему хамскому поведению, чем лишь сильнее распаляла мою злость. Вчера, пожалуй, я совсем слетел с катушек. Больше не буду пить, а то совсем голову потеряю.       — Скажи же! Ну скажи же мне, что я еще должен сделать?! — мои руки цеплялись за Любовь в попытках вытрясти из нее хоть какой-то обнадеживающий ответ. Кажется, на утро появятся синяки.       Ее серые глаза впивались в мое перекошенное от гнева и водки лицо. Возможно, что мысленно она меня и проклинала, и жалела, и мечтала о том, как окажется в могиле сегодня же вечером. При всем этом Любовь оставалась спокойной и стойкой. Привыкла. Это не первая такая стычка.       — Я все для тебя делаю! Все! Что тебе еще нужно от меня, женщина?! — в ту секунду я готов был выколоть ей глаза, которые неотрывно меня осуждали. “Ты ведь мужчина, — говорили они, — представитель высшей расы. Так и веди себя соответствующе, а не подобно вспыльчивому подростку.” Я оттолкнул ее в стену. Едва не выдирая волосы, руки сами собой цеплялись за собственную голову.       — У тебя есть все! Все! Еда, вода, крыша над головой, платья по последней моде! Я не прошу быть домохозяйкой, тут для этого Петр и Александра! Ты вольна заниматься чем хочешь! Так в чем твоя проблема? В чем, скажи! — девушка лишь продолжала молча на меня глядеть. — Тебе так трудно?! Тебе трудно сказать “да”?!       — Ты не понимаешь... — скорбно и жалостливо произнесла Любовь. Кому адресованы эти чувства? Мне? Она меня жалеет?!       — Чего не понимаю?! Чего?! Что я фашист в твоих глазах! Ну уж простите! Кем родился!       Она только вымученно скорчилась и покачала головой.       Почти готовый убить ее на месте, я вцепился в ткань платья и вновь потряс. Слюна летела ей в лицо, от меня несло выпивкой. Я орал так, что почти сам глох:       — Если ты не заметила, то ты тоже не очень-то арийка! — я швырнул ее в сторону дивана, и безвольной куклой Любовь опустилась на пол. Кажется, ударилась. — Но я все равно делаю для тебя все! Так уж будь любезна и ты избавится от своих предубеждений, как это сделал я!       Мы спали раздельно. Я в комнате, а она — не знаю. Думал, что на диване, но утром, когда собирался в лагерь, нигде ее не нашел. Не то, что бы прям искал, но в доме Любови не было. Я предположил, что девушка отсиживалась в саду, чтобы избежать встречи со мной за завтраком. Серьезный разговор о произошедшем явно откладывался до вечера. Пожалуй, оно к лучшему.       — Герр Паульс, вы идете? — в дверном проеме показалась светлая макушка Вейбера. Он поправил съехавшие на нос очки. — Через пять минут мы все должны быть там.       — Да. Иду.       Объявили общее собрание. Нам всем оно показалось странным, ведь герр Кох не слишком любил их устраивать, а последнее у нас прошло где-то неделю назад. Впрочем, могли прийти особые распоряжения по эвакуации заключенных отсюда.       Советы наступали на пятки наши войскам, и это еще мягко сказано. Многие из наших пытались бежать в страхе, догадывались, что будут судить; некоторые продолжали слепо верить, что у нас все под контролем, и это план такой у Фюррера, заманить красную армию на нашу территорию и окружить их (по радио именно так и вещали); я же не знал, что со мной будет. И не хотел об этом думать.       Над головами все чаще летали самолеты. Не наши самолеты. Мы терпели крах, но не все хотели это признавать. Четвертого апреля американцы захватили Ордруф. Я считал, что нашему лагерю оставалось существовать не больше недели.       Почему-то пустовало место зама Коха. Наверняка взбалмошный юнец Вольф где-то прохлаждается и даже не вспоминает про общий сбор.       Вместо Коха, к всеобщему удивлению, в кабинет вошел совершенно незнакомый нам мужчина. Высокий, лет пятидесяти-пяти или более того, с проседью в волосах и колючими серыми глазами. Он был широкоплеч и крепок, не иначе прибыл с поля боя. Мужчина прихрамывал на правую ногу и с недоверием смотрел на всех нас.       Мне вдруг вспомнился крайне неприятный преподаватель с Академии. Под его взглядом, даже на встречах выпускников, я всегда ощущал себя нашкодившим юнцом. Даже в тридцать с лишним лет.       — Меня зовут Август Альтер, и теперь я здесь власть.       Тут же поднялся гул непонимания. Сотрудники глядели на новое нежданное начальство, переглядывались друг с другом и уже были готовы поднять свое возмущение, как Альтер вновь громко заговорил:       — Да, я ваш новый начальник.       — Но... Как? — не удержался герр Детлейф от вопроса.       — Молчать! Прежде чем задавать вопросы, нужно спрашивать на то дозволения, не так ли, герр Детлейф? — его глаза прищурились и прошлись по каждому сидящему. О, этот мужчина несомненно накануне прочел все наши досье, и каждого запомнил. — На первый раз прощу. Герра Коха отстранили от должности за весьма весомые нарушение. Самое меньшее из них — воровство. Он имел наглость обкрадывать собственное государство, утаивая все конфискованное золото заключенных! И его сообщник, герр Вольф, так же подвергся наказанию.       Паззл в голове сложился. Если на ненадлежащее отношение заключенным правительство могло закрыть глаза, то вот на недостачу золота, столь необходимого сейчас — нет. Скорее всего, герр Вольф тоже был в этом замешен, и потому отсутствовал. Но что тогда с фрау Кох?       Наш новый начальник говорил сухо, по большей части выражая крайнюю неудовлетворенность как в нас самих, так и в нашей работе.       — В ближайшее время будут проведены проверки. Готовьтесь. Так же, нашему концлагерю было поручено принять эвакуированных заключенных других лагерей, попавших под захват Красной армией... через неделю мы должны вывезти отсюда...       Я практически его не слушал, размышляя о том, что теперь с нами будет. Что будет со мной и Любовью? Кольцо так неудачно болталось в коробочке в кармане выглаженных девушкой брюк.       А что стало с бумагами в сейфе Коха, которые он поручил мне уничтожить? Впрочем, наверное, их уже вскрыли, ведь иначе он все еще был бы тут.       В итоге мне оставалось лишь надеется на то, что герр Альтер не настолько хорошо ознакомился с местной документацией, чтобы иметь на меня какой-то компромат. В противном случае мне придется...       — Герр Паульс, — едва я поднялся со ступа по окончании сбора, как новый начальник подозвал к себе.       — Да, герр Альтер?       — Вы ведь не глупец, и прекрасно понимаете почему я попросил вас остаться сейчас, — серые, стальные и холодные глаза впивались мне под кожу. Они знали все обо мне, даже то, чего я сам о себе не знал и не мог помыслить. От них шла страшная угроза, не опасаться которой я не имел духа.       — Никак нет, герр Альтер.       Его тонкие, пересеченные шрамом, губы искривились в кровожадной ухмылке. Он знал, что я стану отпираться и ждал этого, чтобы прижать сильнее.       — Вы же понимаете, что враньем лишь сильнее закапываете себя в могилу? — он выдержал паузу, давая мне время на изменение своего ответа. Я лишь промолчал. — Я видел ваше весьма впечатляющее досье и те рекомендации, которые после себя оставил герр Кох. Вы довольно ценный сотрудник. Образованный сотрудник. Возможно, что даже единственный толковый здесь, и мне бы не хотелось вас лишаться.       — Весьма лестно это слышать.       — Перейдем ближе к сути, раз вы не хотите признавать свою вину: застрелите девчонку.       Альтер выжидающе на меня смотрел.       — Сразу говорю, герр Паульс, можете не прикидываться дурачком, я все про нее знаю: сколько живет у вас, как зовут, откуда прибыла, вплоть до серийного номера ружья, из которого пристрелили ее родственников. И даже не думайте, что я не смогу выяснить застрелили вы ее или куда-то спрятали.       — Откуда вам известно, что у меня с ней что-то есть? Разве ее долгожительство это показатель?       — О, герр Кох, в попытках спасти свой зад, выдал абсолютно все ваши грешки. Ваши и ваших коллег, — самодовольно ухмыльнулся комендант. — Так что я вправе вас обвинять в связях с представительницей низшей расы. Связях не сексуального характера, а любовного.       — Быть может, мне нравится, как она мне сосет?       — Не смешите меня. Я проанализировал всех, кто у вас был до нее. Высший показатель выживаемости четыре месяца при условии, что вы большую часть времени отсутствовали в лагере. И практически все девчонки заканчивали жизнь самоубийством, а эта нынешняя — все еще жива. И вы сами не попытались ее пристрелить. Странное и удивительное долгожительство при столь неприятных для нее обстоятельствах, как сексуальное насилие и заключение в лагере. Если только никто не попытался для нее эти неприятные обстоятельства смягчить? Не говоря уже о том, что вы на протяжении последнего года просили герра Коха заказывать из Берлина женские платья последней моды и косметику. Вы, конечно, меня простите, но платья и юбки вам вряд-ли по размеру. Так что?       Я признал поражение. Не в слух, но всем своим видом, и Альтер это почувствовал.       — Герр Паульс, три дня вам на то, чтобы проститься с этой russische Schweine. Иначе, окажитесь среди заключенных этого лагеря.       — Почему три дня? Не логичнее было бы заставить меня убить ее сейчас?       — Потому что как хороший ариец, — он наклонился ко мне совсем близко, что я даже смог ощутить аромат его одеколона, — вы пойдете и хладнокровно убьете ее именно сейчас или сегодня же вечером, после рабочего дня.       — Я вас понял, герр комендант.       — Вот и хорошо. Вы свободны, герр Паульс.       У двери кабинета меня поджидал Вейбер, чью тень я не сразу заметил.       — Паульс! Герр Паульс! — окликивал он, когда я пошагал мимо.       — Чего тебе?       — Как чего? У нас плановый осмотр бараков.       — Да, точно.       Не до бараков мне было, хотя о них стоило побеспокоиться. Ушлые заключенные прятали все больше и больше оружия, воровали со складов и где-то организовывали сборы. В общей сложности за последний месяц им удалось умыкнуть несколько десятков Walter P38, двадцать-четыре Wimmersperg Spz, около сотни карабинов и один пулемет. И еще не известно, сколько гранат им удалось стащить — времени на тщательную проверку не хватало. Они готовили восстание, это было ясно как день. Оттого заключенных с каждым днем расстреливали все больше и больше, практически не прибегая к пыткам.       Крематории работали на износ, множество тел так и оставались лежать грудами в вагонах и около бараков. Смрад стоял страшный, тяжко было дышать даже на территории около лагеря. К нам эвакуировали десятки тысяч, если уже не сотню, заключенных из польских лагерей, большая часть из которых просто не доживали до приезда сюда. Мы тонули в этом кошмаре, не справлялись с ним, и заключенные этим пользовались.       — Я спрашивайт, где старший по бараку! — гавкал Вейбер.       Потупившие взгляд, тощие бледные фигуры только молчали. Они не хотели выходить на построение, и куда-то спрятали своего старшего — акт протеста. Под полом мы нашли тайник с двумя пистолетами.       — Вейбер, не трать время. На расстрел их.       По моей команде, всех присутствующих юнцов и мужчин силой вывели из барака. Всех сопротивляющихся забивали до смерти.       Заключенных в лагере стало так много, что не успевали отстраивать новые бараки для их проживания. Это развязывало нам руки, мы могли не церемониться, и выкашивать по целому блоку, потому что знали — завтра привезут еще.       — Сколько всего? — спросил я Вейбера.       — М... Мы нашли тринадцать Маузеров и две гранаты, — “В девятнадцати бараках” — добавил я про себя к неутешительной статистике. Если Альтер доберется до всех отчетов, какие были за последний месяц, не сносить нам головы.       Следующий барак. Еще один. Еще. Они сливались в единый поток смрада, антисанитарии и костлявых тел. Из некоторых мы выносили заключенных, умерших сегодня ночью. Нашли несколько недоделанных радиоприемников.       Они знали, что Коха и его жену поперли с места. Если и не знали, то точно чувствовали, отчего вели себя более вызывающе, нежели обычно. Фрау Кох заключенные боялись, и даже после увольнения, следы ее преступлений все еще красовались на их лицах и коже. Теперь эти дохляки чувствовали себя если не высшим, то как минимум близким к высшему звену пищевой цепи. Взгляды стали острее и злее. Кривые зубы скалились.       — Вывернуйт ващи карманы! — рявкал Патрик на очередного заключенного.       Этот был политический, русский. Тоже долго тут живет. Примерно столько же, сколько Любовь. Наверно, мой ровесник. Сложно сказать по исхудавшему и изнеможденному лицу, перекошенному не то от судороги, не то от боли, не то от злобы. Зубов не хватало, а голова кишела вшами и блохами. И все равно этот мужчина все еще был способен выглядеть по-волчьи устрашающе.       На все наши приказы, он только густо сплюнул себе под ноги.       Я подошел к нему и по-русски заговорил:       — Выверните карманы, и мы уйдем, не тронув вас. А если еще выдадите своих подельников, мы пощадим весь ваш барак, даже несмотря на найденную винтовку.       — А вы той девчушке так же говорили? Отсосешь и выйдешь из лагеря? И где она сейчас? Сдохла!       Пробившая лоб пуля заткнула его пасть. В кармане он прятал Walter. Весь его блок бы приговорен к расстрелу.       Из следующего блока поляки отказывали выходить. Забаррикадировали двери, не высовывались даже из окон, пока в конце концов мы не выломали дверь. Едва наши солдаты ступили за порог, как вся толпа, прятавшаяся до той секунды в бараке, кинулась на нас.       Беззубые, полудохлые, кто с украденной из столовой вилкой, кто с камнем, кто просто впивался обломанными когтями в лица. Обезумевшие они бросались на наших, кусали их и били. Полетели выстрелы. На меня со спины накинулся такой дохляк. Он до крови вцепился зубами мне в ухо, пока я не смог его с себя скинуть и застрелить. Следом уже лез другой, с ножом, и умудрился меня повалить. Пистолет вывалился из рук. Злобный заключенный, явно чем-то больной, весь покрытый жуткими пятнами и ожогами, к удивлению, оказался крайне сильным, и почти смог проткнуть мне горло. На счастье, под руку попался камень, которым я его и забил. Бил до тех пор, пока не размазал его голову кровавым фаршем под дороге.       К этому моменту подоспели еще солдаты и всех нападавших перестреляли. Эти гады умудрились убить четверых наших.       — Вы в порядке, герр Паульс? — из под потрескавшихся очков на меня смотрел Вейбер. Фингал под глазом у него уже синел.       — Сойдет. Отделался легким испугом. Эй, вы, — я махнул солдатам, проверяющим всех ли перебили, — проверьте барак.       Вряд ли, конечно, там что-то лежало, так было бы слишком очевидно. Даже полудохлые заключенные должны это понимать. Но тогда зачем вообще эта стычка? Хотели припугнуть нас? Или это такая заунывная и явно неудачная попытка восстания? Но, если так, то почему они не использовали все то оружие, которое стащили?       — Вейбер.       — Да, герр Паульс?       — Тебе не кажется странной эта западня?       — Разве? Мне думается, что эти вшивые псы просто слетели с поводка.       Меня осенило:       — Немедленно на склад! Живо! Все, бегом!       Не раздумывая, солдаты двинулись в сторону здания.       Вряд-ли бы они успели кого-то найти, прошло достаточно времени, чтобы подлецы успели скрыться, а, может, это и вовсе ошибка, и всему виной моя паранойя. Я подумал, что столь очевидное нападение могло служить прикрытием для чего-то более важного и существенного, для восстания, которое вот-вот произойдет. В воздухе пахло порохом.       Вечером, под конец рабочего дня, в кабинет мой и Вейбера вошел Патрик.       — Ну? Нашли кого-нибудь? — спросил я его.       — Эти свиньи стащили еще несколько пистолетов и одну винтовку. Пропало еще с десяток ножей.       — Сукины дети.       — Герр Паульс, герр Вейбер, мы нашли одного из участников. Отправили его к Детлейфу. Из пропавшего оружия вернули только винтовку.       — Ясно. Можешь быть свободен, — дверь за Патриком закрылась.       Раздосадованный Вейбер втирал пахучую мазь себе под глаз.       — Пройдешься со мной? — спросил я его.       — Нет, спасибо. Пожалуй, я лучше займусь бумагами.       Я ушел без него.       Как и всегда, у Детлейфа в помещении стоял смрад из крови и немытых тел, вперемешку с запахом спирта. Камеры с заключенными были в подземных помещениях, отчего ко всему прочему примешивался легкий налет сырости и плесневелости. Хуже этого места, наверно, были только лаборатории, в которых проводились опыты над заключенными.       — Герр Паульс, я как раз вас ждал, — улыбался мужчина. Он всегда блестел подобно натертым воском новеньким сапогам,когда к нему приводили новых игрушек. Сегодня их было больше десятка.       — Удалось что-нибудь из него вытянуть?       — Нет, увы. Пока что. Из лабораторий привезли ампулы с новым ядом, который довольно любопытен в своем действии. При его вкалывании в кровь...       — Без подробностей, герр Детлейф, — моей просьбе он явно огорчился, но расписывать мучения не стал:       — В общем, нашему маленькому хомячку сейчас очень плохо, но он продолжает упорно молчать.       Он протянул мне папку с досье заключенного.       Двадцать-пять лет, совсем юнец, что странно, ведь таких расколоть обычно было проще всего. По виду, даже с подбитой рожей, ужасно красивый мальчишка с проклевывающимися на обритой голове почти белесыми волосами. А глаза, как у наших псов, темные и злые. Дрожа всем телом от боли, он сидел в камере, злобно смотря в нашу сторону, будто бы знал, что перед ним не стена, а фальшивка.       Я зашел к нему, заключенный проводил меня взглядом. Ошибка многих из моего окружения была в том, что они добивались показаний силой и криками. На мальчишках это работало, при чем с довольно большим успехом, но вот на старичках — с трудом. Только в редких случаях, спустя крайне длительных срок безостановочных истязаний, они все таки раскалывались. Мне было куда более предпочтительно действовать более тонко.       — Итак, Антон, как твои дела?       — Идите к черту, ебучие фашисты, я нихуя вам не скажу! — прошипел он. Его лоб покрылся испариной.       — Очень жаль. Мне бы хотелось с тобой сотрудничать по-доброму. Я, знаешь ли, не люблю быть расточительным, и мне бы не хотелось, чтобы такая способная рабочая единица в твоем лице погибла понапрасну.       — Я вам ничего не скажу, блядский упырь, — Антон сплюнул на пол сгусток крови, немного отдышался и продолжил: — Чем бы вы меня, сволочи, не травили... Мне похуй, я ничего не скажу.       — Ты ведь не знаешь, где хранится все оружие, которое вы таскаете для восстания?       — Пошел нахуй.       — А мы знаем.       — Нихуя вы не знаете.       — Знаем. Нам осталось только выяснить, кто еще был с тобой сегодня на складе.       — Никого не было.       — Неужели? Даже того паренька, с которым ты все возишься? — в досье была пометка о прошлом приводе Антона в эти камеры: кто-то из заключенных настучал на него, уличив в гомосексуальных связях. В лаборатории отправлять не стали, там сырья достаточно, но и просто убить его не могли, ведь четких доказательств мы не имели. Пришлось оставить тут на перевоспитание.       — Захар ни причем.       — А кто причем?       — Я ничего вам не скажу, — он сильно зажмурился, прикрывая рот рукой. Видимо, пытался пережить очередной спазм или приступ боли.       — Что ж, как тебе угодно. Можешь прощаться со своим дружком.       Разозленный Антон хотел кинутся на меня, но не смог — его ударило током. Детлейф очень гордился своей разработкой. Его маленькая хитро припрятанная кнопка под краем стола, куда обычно садился наш солдат, позволяла, при нажатии на нее, бить допрашиваемого током, в случаях непредвиденной агрессии или просто для развлечения.       — А с Захаром мы непременно побеседуем, — пообещал я, поднимаясь со своего места.       — Не смейте его трогать!       Я остановился, выжидающе глядя на него.       — Вам скоро крышка. Наши уже идут сюда. Они близко. Мы послали сигнал. Вас всех тут перебьют, всю вашу погань, весь ваш улей. Если я сдохну, мне будет на это похуй, потому что я буду знать, что вас всех скоро перестреляют. Вам за все воздастся! За все! Слышите? За всех, кто тут умер от ваших пыток, за тех, кого вы сожгли и расстреляли, за всех тех наших девчонок, которых ты перетрахал и убил, ебучий фашик!       Рука сама вцепилась ему в волосы и со всей силы впечатала его лицо в стол. Из явно сломанного кем-то до меня носа потекла струйка крови.       — Что, неприятно, фашист? Я все про тебя знаю! Ваши солдаты уж очень много болтают про начальство. Я все знаю про все ваши грешки, и весь мир узнает, когда вас всех скоро перебьют!       Антон вновь зашелся кашлем и сплюнул кровь, слушать его бредни дальше я не стал.       — Ты все слышал, Детлейф. Мальчишку найдите. Даже если он действительно ни при чем, задайте хорошей трепки и покажите ее нашей обезьянке. Может, тогда он станет говорливее.       — Я вас понял, герр Паульс. Но... Можно вопрос?       — Какой?       — Та русская девчонка до сих пор жива? — его темно-голубые глаза внимательно следили за моей реакцией.       — Да. Пока что.       Больше не стал ничего говорить и как-либо объяснять.       После этого практически допоздна я просидел за кучей отчетов о том, кто и в каких количествах из заключенных умер и по какой причине. Расписал все найденные тайники с оружием, предполагаемых соучастников готовящегося восстания и план действий. Чутье подсказывало, что к утру со всей этой бумажной волокитой наш новый комендант непременно ознакомится, и вызовет всех на ковер. Опять.       Что же делать с Любовью?       Сидя в кабинете и не видя ее лица, размышлять о том, что в теории я мог бы пристрелить ее, было очень легко. Казалось, что трудного в этом ничего нет, и мне удастся с тем же хладнокровием повторить убийства, которые проделывал с девушками до нее. Стоит только закрыть глаза и представить на месте Любови любую другую игрушку, как палец сам нажмет на курок. Но так же я прекрасно понимал, что переступив порог дома, никогда не смогу достать пистолет и направить его в лицо Любови.       Так же в голову приходила идея о том, чтобы позволить ей самостоятельно себя убить. И опять же я знал, что не смогу вручить в руки пистолет и просто смотреть, как пуля вышибет девушке мозги. Сама мысль о ее смерти, о том, как я отнесу труп в крематорий или закопаю на заднем дворе была просто невыносимой и сводящей с ума.       В какой-то момент своих размышлений мне чудилось, что если все таки во мне не найдется достаточно сил, чтобы с ней проститься, то я буду умолять Альтера на коленях о ее помиловании.       В конце-концов, нужно было выдвигаться.       Стоило мне переступить порог дома, как ноги сами понесли меня к Любови.       Она сидела в гостиной, вышивала. Получалось не очень, но ее радовала возможность заниматься хоть чем-то, а не просто просиживать штаны. Совсем ведьминские серые глаза смотрели на меня по-человечески: с тоской, сожалением и состраданием. Наверное, в ней этого человеческого куда больше, чем во всех нас, арийцах, вместе взятых. Животные милостивее людей. На мгновение фигура Любови замерла, вглядываясь в мою. Выжидала. Думала, что я вновь кинусь на нее с криками и кулаками.       Все на что мне хватило сил — сесть перед ней на голени и уткнуться лицом ей в ноги. От Любови пахло улицей и принесенной оттуда свежестью, землей, мылом, совсем чуть-чуть моим едким одеколоном, которым пропиталось все в спальне, а еще улавливался легкий аромат яблок. Кислый, отчего сводит скулы и выделяется слюна. Я не знал, что мне делать. Я просто цеплялся за юбку ее платья и бубнел мольбы о прощении.       Она ничего не говорила. Наверно, так даже лучше. Ни один человек в моей жизни не был способен одним своим дыханием выражать все свое сочувствие, как это делала Любовь. Ее рука гладила мои волосы.       — Прости, — вновь посыпались извинения.       — Пойдем ужинать, Бруно, — устало произнесла она и отвела меня на кухню.       Готовила не Любовь, сразу ясно — на столе бардак и пахло чем-то пригоревшим. Александре не так давно исполнилось двадцать-пять, а мозгов за все это время она заимела ровно столько же, сколько было у десятилетки. К ее низкому интеллекту весьма удачно подходила и внешность: круглые широко посаженные глазенки с совершенно неосмысленным взглядом, маленький рот и нос, отчего все ее лицо напоминало рыбье. По-немецки она понимала очень плохо, да и по-русски, казалось, что тоже. Что Александре я ни говорил, на все она молчала и хлопала ресницами, и ни капли разумности в глазах.       Впрочем, Любови она нравилась — будь иначе, давным-давно избавился бы от этой дуры.       — Что на ужин?       — Немного. Овощи тушеные и все, — ответила Любовь. Кухарка почему-то потупила взгляд, пока накладывала еду в тарелку.       — Горелым почему пахнет?       — Только не ругайся...       Слушать оправдания и попытки выгородить Александру я не стал. Заглянул в мусорку, а там прожаренный почти что до углей кусок мяса. Мяса, которое сейчас доставалось с таким трудом!       — Идиотка! Scheiße! Dumme Kreatur! — я схватил дурную девку за косы и поволок в подвал.       Она визжала и пищала, но не выворачивалась. Такое было не впервой, и ей было хорошо известно, что сейчас произойдет. Не раздевая, я высек ее розгой, пока не стала виднеться кровь на истерзанной спине. Пристегнул ее наручниками к батарее и ушел. Только перед сном оставлю стакан воды.       Раньше, когда что-то подобное происходило в первые разы, Любовь вмешивалась, пыталась драться со мной, впоследствии не разговаривала со мной, отворачивалась и всем своим видом показывала, как неприятно ей сом ной находится в одном помещении. И сколько бы раз я не пытался до нее донести, что Александра — просто тупая корова, до Любови не доходило. Конечно, теперь она не вмешивалась в мои наказания, но, невзирая на мои запреты, спускалась вниз подкармливать. Эту маленькую вольность все же я ей позволял.       Любовь все так же сидела на стуле за столом, с печалью и недовольством глядя на меня:       — Она не виновата.       — А кто виноват? Ты?       Она ничего не ответила. Я сел за стол и приступил к ужину.       — Тебе очень идет, — комплимент совсем не ободрил девушку.       Мне всегда казалось, что всякой девушке в радость наряжаться и красится, но сколько бы я ни пытался приучить к этому Любовь, к косметике она так до сих пор и не притрагивалась. Платья все же носила, но всякий комментарий о том, как оно хорошо сидит, игнорировала. Ни улыбки, ни смущения, только редкое и тихое “спасибо”.       — Правда. Синий цвет тебе больше к лицу, чем тот зеленый.       Она только тихо вздохнула, налила мне горячего чаю и помыла за мной посуду.       Сейчас уже даже сложно было отличить ее от других девушек моей страны. Разве что только губы не красила и не носила каблуков. Быть может, представь я ее такую завтра перед комендантом, то он разрешит ей остаться? Или осмеет меня и ее, распознав фальшивку? Узнай Альтер ее получше, уверен, он бы понял, что она по разуму далеко не из низшей расы и гораздо ближе к нам, арийцам, а, может, еще выше.       — Зачем ты так всегда с ней? — вдруг спросила Любовь, вновь садясь за стол.       — Потому что она глупая курица.       — Она еще только учится. Я ведь уже тебе объясняла, что она не как я, не из деревни, где ты либо кормишь сам себя, либо голодаешь. За ней с детства жопу подтирали, а ты ждешь, что она научится готовить по щелчку пальцев!       — Если ей надо учится жарить мясо, дак пусть отрежет себе пальцы и тренируется на них! Мы сейчас не в том положении, чтобы разбрасываться едой.       — Но когда я училась готовить рыбу так, как ее готовите вы, ты почему-то не приковывал меня к батареи!       — Потому что ты другая! — с протестом воскликнул я.       — В чем?!       — Во всем! Ты... — язык и руки пытались выразить переполнявшие меня чувства, — ...другая.       — Бруно, ты... Ты заигрался. Я не немка, как же ты не поймешь? Сколько бы платьев ты на меня не надел, сколько бы слов по-немецки я ни знала, сколько бы раз ты ни признался мне в любви, скольких бы детей я тебе ни нарожала, я никогда не смогу стать немкой. И пока война не кончится, пока твой народ и ты не осознаете, что между народами нет никакой разницы, нет смысла даже пытаться что-то построить. Между мной и Александрой нет никакой разницы.       Она выглядела уставшей. Сколько месяцев мне вдалбливают эту мысль в голову? Или, может, уже год? Я страстно желал, чтобы хоть на мгновение и секунду Любовь могла взглянуть на себя моими глазами. Неужели она действительно не видела различий?       — Ты поэтому не хочешь за меня замуж?       Тишина. Давящая. Она грызла меня и ее.       — Ведь я столько для тебя сделал... Я люблю тебя, — от безысходности я, начиная скулить, как пес, подполз к Любови на коленях и сжал ее руки. — Ты все, что мне нужно. Ты не хочешь за меня, потому что я фашист? Потому что я немец?       — Нет. Дело не в крови.       — А в чем? В моих взглядах? Я ведь уже изменился, ты меня изменила! Разве хоть один честный ариец влюбился бы в русскую? Нет, но я же смог! я изменил своим взглядам ради тебя!       — В этом-то и проблема, Бруно, что не ты изменился, а ты пытаешься изменить меня.       Я положил голову ей на колени. Я не знал, что мне делать. Думаю, что ей было меня жаль и лишь только из жалости она меня терпела. Любила ли? Во всяком случае, напрямую девушка никогда об этом не говорила, что оставляло мне надежду.       — Мне приказали тебя убить.       Рука перестала перебирать мои волосы, замерла, сжалась.       — Ясно, — равнодушно ответила Любовь.       — Я не смогу.       — Я знаю.       — Но я должен.       — Я знаю.       — Я не смогу... Что мне делать? — я с надеждой посмотрел в ее серые глаза. Может быть, в них мог найтись ответ?       — Я не знаю, Бруно, — прошептала она, переполненная ужасом и печалью.       И насколько ни был огромным переполнивший ее страх, Любовь продолжала жалеть меня.