Иллюзия выбора.

Сны Уилла всегда были его личной территорией. Сначала это был Тень-Монстр, затем воспоминания об Изнанке, а в последнее время — просто пустота, серая и беззвучная, как телеканал без передачи. Поэтому, когда в этой пустоте появился он, Уилл сначала подумал, что его мозг наконец-то сломался от одиночества. Он стоял под сломанным уличным фонарём на Меркл-роуд — месте, которого не существовало в реальном Хоукинсе. И был человек. Высокий, в аккуратной рубашке и брюках. Он смотрел на Уилла не как на диковинку или жертву, а с холодным, аналитическим интересом, словно рассматривал сложное уравнение. — Тебя не должно быть здесь, — сказал Уилл вслух в своём же сне. Его голос прозвучал глухо. —А где мне быть? — ответил незнакомец. Его голос был ровным, бархатистым, без тени сомнения. — Ты сам создал это место. Я просто вошёл в открытую дверь. Он сделал шаг вперёд. Свет фонаря выхватил острые черты его лица, проницательные серые глаза. Он был красив, но этой красотой холодного, мраморного изваяния. —Я — Генри. И я вижу тебя, Уилл Байерс. Уилл проснулся с сердцебиением в горле. Имя «Генри» отдавалось в его черепе странным эхом. Он списал всё на переутомление, на комиксы, на всё, что угодно. Но сон повторился. На следующий вечер. И на следующий тоже. Генри в его снах не был многословен. Он задавал вопросы. «Что ты чувствуешь, когда они смеются без тебя?», «Какого это — знать, что ты часть истории, которая уже закончилась?», «Ты боишься своей тишины?». Он не утешал. Он констатировал. И в этой безоценочной констатации была жуткая, пьянящая честность. Он видел насквозь. И, казалось, не находил там ничего, что стоило бы осуждать. Через неделю сны перестали быть просто снами. Они стали ярче реальности. А потом Генри появился здесь. В его комнате. Просто стоял у окна, глядя на тёмную улицу, Когда Уилл поднял глаза от тетради, он не закричал. Он замер. Это была галлюцинация. Должно быть. Пережиток Изнанки, стресс, что угодно, но галлюцинации не пахнут озоном и старыми книгами. И они не обращаются к тебе так, словно ждали этой встречи годами. — Это ненастоящее, — прошептал Уилл, сжимая ручку до побеления костяшек. — Ты ненастоящий. —Определение «настоящего» иллюзорно, — ответил Генри, оборачиваясь. Его губы тронула тень чего-то, что можно было принять за улыбку. — Я здесь. Ты меня видишь. Ты чувствуешь воздух, который я вытесняю. Какая разница, через какую призму? — Ты... ты как Оди? Владеешь телекинезом, или типо того? Генри издал короткий, сухой звук, похожий на смех. —О, нет. Ничего такого. Есть силы, которые не требуют жестов и крови из носа. Есть понимание. Паутина связей, скрытая под кожей мира. Иногда... можно просто настроиться на чью-то частоту. Особенно если эта частота кричит в тишине так громко, как твоя. Он сказал это так убедительно, так спокойно, как учёный, объясняющий феномен. Уилл отчаянно хотел верить. Потому что если Генри был просто «особенным», как Оди, но взрослым, и контролирующим себя.. То в таком случае, это делало его существование возможным. Он не был монстром. Он был... Союзником по странности. Генри стал приходить. Всегда вечером, когда дом затихал. Он называл это «проекциями», «осознанными сновидениями наяву», сыпал псевдонаучными терминами, которые звучали достаточно убедительно для измученного, одинокого подростка. Уилл цеплялся за эти объяснения, как тонущий за соломинку. Потому что альтернатива — безумие — была страшнее. Они разговаривали. О книгах, об искусстве, о природе страха. Генри был невероятно эрудирован. Он говорил о тёмной материи вселенной и проводил параллели с одиночеством в школьном коридоре. И он всегда возвращал разговор к Майку. — Он живёт в мире простых выборов, — сказал как-то Генри, наблюдая, как Уилл яростно рисует в скетчбуке. — Чёрное или белое. Друг или враг. Любить девочку — это правильно, понятно, безопасно. То, что ты можешь предложить... для него, это как серая зона. А серого он боится. Как и большинство. — Он не боится! — огрызнулся Уилл, но в голосе не было уверенности. — Он просто... —Занят? — мягко закончил Генри. Он подошёл ближе. Теперь он позволял себе сокращать дистанцию. — Увлечён? Избран кем-то другим? Скажи, Уилл, сколько раз он выбрал тебя, когда был выбор между тобой, и ей? Уилл молчал. Ответ был написан в каждой трещине на его душе. Ни разу. Генри не надо было торопиться. Он выстроил ловушку из понимания и разделённой изоляции. Уилл начал жить от визита до визита. Реальный мир поблёк. Друзья стали шумным фоном. Даже боль от Майка стала привычной, как старый шрам, который трогаешь, чтобы убедиться, что он на месте. И затем наступил тот вечер. Особенно паршивый. День, когда Майк забыл о его дне рождения до самого вечера, сказав по телефону одно лишь « О, прости пожалуйста, Уилл, у нас с Оди были тренировки! ». Уилл сидел на кровати, чувствуя себя абсолютно раздавленным, пустым сосудом. И явился Генри. Не как обычно, а сразу в двух шагах от него, его присутствие было таким плотным, что перехватывало дыхание. — Он украл у тебя даже это, — тихо произнёс Генри. В его голосе не было насмешки. Была холодная, чистая ярость. И она была направлена не на Уилла, а за него. Это было пьяняще. — Такую простую, человеческую вещь, как поздравление на день рождения, и ему даже не стыдно. — Мне всё равно, — солгал Уилл, и голос его дрогнул. —Не ври мне, — отрезал Генри. Его пальцы впервые коснулись Уилла, не как призрака, а по-настоящему. Он взял его за подбородок, заставив поднять голову. Его прикосновение было прохладным и твёрдым. — Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь того, кто будет помнить о тебе всегда. Кто будет видеть тебя в центре своей вселенной. И тогда, в этом море стыда, горечи и отчаянной потребности быть важным, у Уилла сорвалось с губ: —А ты? Ты видишь меня? —Я вижу только одного тебя, — ответил Генри без тени колебаний. Его большой палец провёл по его нижней губе. — С самого начала. И Уилл, на грани, с разбитым сердцем и годами подавленной правды, выдохнул, и сказал: —Я... мне нравятся мальчики. И... и ты мне нравишься. Вот. Теперь ты знаешь. Теперь ты, наверное, исчезнешь, как все нормальные, да и в прочем как все... Он ждал отвращения. Страха. Исчезновения. Но Генри лишь замер. В его серых глазах что-то вспыхнуло — не удивление, а триумф. Окончательный, безраздельный триумф охотника, в чью ловушку наконец ступила долгожданная добыча. — Исчезну? — прошептал Генри. Его голос стал низким, опасным, на грани срыва. — О, нет, Уилл, больше я никогда не исчезну, теперь я буду лишь только с тобой...... Он набросился. Это не было поцелуем из фильмов. Это был акт захвата. Его губы грубо прижались к губам Уилла, его язык с силой вторгся в его рот, его руки с железной хваткой впились в его плечи, пригвоздив к кровати. Уилл взвизгнул от шока, тело напряглось в инстинктивной борьбе. Но Генри был невероятно силён. Его вес, его решимость, та самая древняя, хищная мощь, которую Уилл принял за «особенность», — всё это обрушилось на него. — Стой... Генри, подожди... — Уилл пытался вырваться, его слова тонули в этом поцелуе-удушении. —Ты сказал, что я тебе нравлюсь, — прошипел Генри, отрываясь на секунду. Его глаза горели мрачным, нечеловеческим огнём. В них не было и тени того спокойного собеседника. Была лишь всепоглощающая жажда. — Ты пригласил меня. Ты мой. Сейчас и навсегда. Его рука рванула вниз молнию джинсов Уилла. Хлопок ткани, резкий холод воздуха. Уилл забился, паника наконец накрыла с головой. —Нет! Я не это имел в виду! Прекрати! —Ты имел в виду именно это, — Генри пригвоздил его запястье к изголовью одной рукой, а другой резко стянул с него джинсы и боксеры. — В глубине души. Ты хотел, чтобы кто-то взял тебя силой. Чтобы избавил тебя от этого жалкого выбора, от этой мучительной нерешительности. Я делаю тебе одолжение, Уилл. Я освобождаю тебя. Это было извращённо. Это было ужасно. И самое чудовищное — в этом была доля правды. В какой-то тёмной, отчаявшейся части себя Уилл устал выбирать, устал надеяться, устал быть хорошим. И эта часть замерла, сдалась, глядя на дикую, красивую ярость в глазах Генри. Когда пальцы Генри грубо вторглись в него, почти без подготовки, Уилл вскрикнул от боли. Слёзы хлынули из его глаз. Генри наблюдал за ними, как алхимик наблюдает за реакцией. —Плачь, — приказал он. — Позволь этой слабости вытечь. Я поймаю каждую каплю. Боль была адской. Но Генри не останавливался. Он покрывал его лицо, шею, грудь поцелуями, которые были скорее укусами, бормоча что-то на том странном, гортанном языке, который иногда прорывался в его снах. Потом он изменил положение, перевернув Уилла на живот с нечеловеческой лёгкостью. Одной рукой он прижал его лицо к подушке, почти лишая дыхания, другой направил себя. Проникновение было разрывающим. Уилл закричал в ткань, его тело выгнулось в мучительной дуге. Генри вошёл полностью, без намёка на милосердие, и замер, наслаждаясь содроганиями тела под собой. —Совершенно, — прошептал он с благоговейным ужасом. — Ты создан для этого. Чтобы быть моим якорем в этой реальности. Моей дверью. И он начал двигаться. Это был не ритм любви, а ритм завоевания. Каждый жёсткий, глубокий толчок был словно клеймо, утверждающее владение им. Боль постепенно, через слёзы и спазмы, начала трансмутироваться. В странное оцепенение. В чувство невероятной, извращённой наполненности. В осознание, что теперь он испорчен, изломан, и его жизнь больше никогда не будет прежней, он сам никогда не будет прежним. И в этом была ужасная свобода. Генри склонился над ним, и прошептал. —Забудь о нём. Он никогда не возьмёт тебя так. Он никогда не посмеет. Он боится того, что я смею любить — твою тьму, твою боль, твою настоящую, неудобную сущность. Ты мой, Уилл Байерс. Моё творение. Мой принц в тенях. И скоро ты увидишь мир моими глазами. И поблагодаришь меня за эту боль. Оргазм, когда он нахлынул, был не взрывом света, а падением в бездну. Волной ледяного огня, которая сожгла всё внутри, оставив только пустоту и отпечаток этого тела на своём. Генри издал низкий, протяжный рык, вонзаясь в него в последний раз, и Уилл почувствовал, как его заполняет что-то холодное, чужеродное, словно сама сущность Изнанки. Когда Генри вышел из него, Уилл остался лежать неподвижно, разбитый, плачущий, с телом, полным боли и липкой влаги. Генри лёг рядом, обвил его рукой, притянул к своей холодной груди. Его дыхание было ровным, как у хищника после трапезы. — Спи, — приказал он, целуя его в висок. — Следующий раз будет... приятнее. Я научу тебя получать от этого удовольствие. Я научу тебя всему. Уилл не ответил. Он смотрел в стену сквозь пелену слёз. Комната была прежней. Но всё в ней изменилось. Воздух был густым, тяжёлым, пахнущим озоном и грехом. В тенях у шкафа ему почудилось движение — будто ветви чёрного, искривлённого дерева на секунду отразились на стене. Он не знал, что только что был не просто обладан, а отмечен, заклеймен, что иллюзия выбора была величайшей ложью, что дверь, которую он так отчаянно открыл для «особенного» Генри, на самом деле вела прямо в пасть Векны, прямо в пасть монстра... Но он знал только лишь одно: он больше никогда не будет прежним Уиллом. И чья-то часть внутри него, та самая, что так долго цеплялась за свет и надежду, тихо и безутешно рыдала, в то время как другая часть — новая, холодная, разбуженная этой жестокой близостью — смотрела в надвигающуюся тьму и чувствовала не страх, а... предвкушение,