coffee and gasoline

Ли Минхо тащится на ненавистную работу от станции метро. Офис банка, в котором он работает уже четвертый год, мягко говоря, заебал — начальство закручивает гайки с каждым днем, требования становятся все неадекватней. Люди путаются под ногами, идеально выглаженные брюки врезаются в задницу, дурацкая челка лезет в глаза, очки сползают по переносице. Он нервно сдувает челку и поправляет сумку на плече. Машины беспрерывно галдят и коптят воздух. Он быстрыми шагами сворачивает в кофейню по пути, чтобы перехватить стаканчик айс американо — и день будет менее дерьмовым. Едва он успевает выйти, сжимая в руке заветный стаканчик, как начинает мигать зеленый свет светофора. Трусцой от крыльца кафе Минхо бежит, чтобы не ждать светофор еще несколько минут. Он несется, полы его пиджака развеваются в стороны, оголяя крепкий торс в белоснежной рубашке под горло. Только его нога касается пешеходного перехода, как какой-то идиот на байке чуть не сносит его! Минхо в ужасе отскакивает назад, раздается визг тормозов, байк заносит. Он чуть ли не падает на задницу и обливает себя ледяным кофе. Дерьмо, блять! — Смотри, куда едешь, идиот! — Минхо злобно рявкает на долговязую фигуру в позерских кожаных шмотках и черном глянцевом шлеме. Парень, едва не свалившийся вместе с байком, ставит своего железного коня на подножку и стягивает шлем, рассыпая по плечам светло-пшеничные волосы. Он трясет головой, как в гребаной рекламе шампуня для волос, и тычет указательным пальцем в сторону Минхо. — Тебе жить надоело? Какого черта под колеса прыгаешь? — высокий парень угрожающе направляется в сторону Минхо, сверкая злобным взглядом, и тот невольно делает шаг назад, натыкаясь на кого-то и получая недовольный тычок в плечо в ответ. — Ты дальтоник? Или просто тупой? — Минхо делает шаг вперед, расправляя свои и без того широкие плечи. — Какого хера ты на зеленый прешь?! — Глаза разуй, — парень подходит еще ближе, и в нос Минхо ударяет запах бензина вперемешку с чем-то приторно-сладким, очевидно, омежьим. — Он уже мигал! Ты мне под колеса бросился. Хочешь наложить на себя руки — иди с моста прыгай! Завязывается словесная перепалка, грозящая перерасти в физическую расправу. Люди шарахаются от этих двоих, спустя несколько минут прибывает полиция и обоих увозит в участок. На всякий случай их рассаживают по разным машинам. Байк отчаливает на штрафстоянку. В участке пахнет пылью, дешевым кофе и раздражением. Минхо, меряя шагами коридор, с пятном кофе на всю грудь, оправдывается по телефону перед начальством. Его идеальный, предсказуемый мир дает трещину ровно в 8:46 утра. Парень сидит, скрестив руки на груди, нервно отбивая ногой какой-то известный только ему ритм. Он уже не выебывается, а только тихо наблюдает. Его взгляд, острый и любопытный, скользит по фигуре Минхо: от взъерошенных, но все равно аккуратно уложенных волос к напряженной линии плеч под испорченной рубашкой, к мясистым бедрам в этих нелепо-строгих брюках. Уголок его рта вздрагивает в ухмылке. Минхо садится напротив и встречается с насмешливым взглядом. — Чего лыбишься? — он угрожающе вскидывает брови и подается корпусом вперед, сжимая во вспотевшей руке мобильник. — У тебя пятно от кофе в форме задницы, — парень прыскает со смеху. — Кретин. — Минхо закатывает глаза и отворачивается. Их по отдельности вызывают к сержанту, уставшему от жизни мужчине лет пятидесяти. — Драки не было? — Нет, но он… — Материального ущерба, кроме вашей рубашки, нет? — Нет, но этот неадекват… — Угрозы жизни? — Сержант уже смотрит куда-то поверх его головы. — Ну, он почти меня сбил! — По вашим же словам — «почти». Не сбил же. — Сержант тяжело вздыхает. — Оба правы, оба виноваты. Один на желтый поехал, другой на желтый побежал. Нарушили оба. Штрафы выпишем. Разъезжаетесь и забываете. Документы. Минхо, стиснув зубы, раскрывает паспорт и протягивает полицейскому. Из-за его спины, над самым ухом, доносится низкий, насмешливый голос: — Ли Минхо, — протягивает, будто пробуя имя на вкус, — Столько лет, а дорогу переходить не научился. Минхо резко оборачивается. Парень стоит почти вплотную. Вблизи он кажется еще выше и внушительнее. Лицо с хищными скулами и дерзким взглядом откровенно красивое, что злит Минхо еще больше. — Заткнись, — шипит Минхо, хватает свои документы и квитанцию об штрафе. — Хван Хёнджин, — представляется парень, протягивая сержанту свои документы, не отрывая глаз от Минхо. — И, в отличие от некоторых, смотрю, куда еду. Процедура занимает еще полчаса унизительного стояния в очереди и взаимного игнорирования, которое давит на барабанные перепонки. Наконец, выйдя на залитые солнцем ступеньки участка, Минхо вдыхает свежий воздух полной грудью. Облегчение длится ровно три секунды. — Эй, Минхо! Он зажмуривается, не оборачиваясь, и торопливо шагает к метро. — Эй, альфа! Я с тобой говорю! Шаги за спиной учащаются, и через мгновение длинноногая тень равняется с ним. Хёнджин идет легко, расстегнутая куртка развевается. — Ты мне денег должен, — заявляет он. — Ты охренел?! — Минхо чуть ли не задыхается от возмущения, вновь сталкиваясь с чужой насмешкой во взгляде. — Во-первых, из-за тебя мой байк на штрафстоянке, а без него я как без ног, и тебе придется вызвать мне такси, — он загибает палец и продолжает, — а во-вторых, мне теперь платить за эвакуатор и стоянку. Минхо резко останавливается. — Слушай, мы разобрались в участке. Свой штраф я оплатил — остальное не моя проблема. Смотреть надо, куда несешься. Наши пути должны разойтись и больше никогда не пересекаться. Понял? Отстань. Хёнджин не отстает, делая широкий шаг и вновь преграждая путь. Вблизи запах бензина и его омежьего шлейфа еще навязчивее. — Но по факту: я заплачу круглую сумму за эвакуатор, и бог знает сколько за хранение. А ты? Ты отделался испорченной рубашкой. Нечестно как-то. — Жизнь нечестная, — отрезает Минхо, пытаясь обойти его. — Двинься. — Нет. Пока не договоримся, — Хёнджин упирает руки в бока, и его поза кричит о таком безграничном нахальстве, что у Минхо дергается глаз. — Или ты мне помогаешь с байком… или я становлюсь твоей головной болью. Понимаешь? Буду тебя преследовать. Эта смесь угрозы и абсурда, сказанная с такой искренней, почти детской убежденностью, на секунду дезориентирует Минхо. — Ты… ты ненормальный, — выдыхает он, не находя других слов. — Возможно, — легко соглашается Хёнджин. — Но я еще и упрямый. И мне сейчас нечего терять, кроме времени. А у тебя, — его взгляд скользит по часам на запястье, — его, кажется, в обрез. На работу опаздываешь, да? — Это не твое дело, — Минхо отпихивает его рукой. — Не путайся под ногами. — Не могу, — Хёнджин склоняет голову набок, и его пшеничные волосы падают на глаза. — Ты мне должен, — он прищуривает глаза, — и ты так смешно злишься, боже! — он хохочет и ускоряет шаг, чтобы поспеть за Минхо. Минхо чувствует, как у него вновь дёргается глаз. — Ты ненормальный. Платить не буду. Мне некогда. Я занят. У меня работа. — Скучная. — Какая тебе, вообще, разница?! — Смотрю на тебя и вижу скуку в квадрате. Меня это заводит, — Хёнджин широко улыбается, обнажая белые зубы. — Нервировать скучных альф — мое хобби. В его тоне вызывающая наглость и безбашенность. Та самая, которую Минхо всю жизнь обходит стороной, предпочитая правила и предсказуемость. — Найди себе другое развлечение, — цедит Минхо сквозь зубы, поворачиваясь к входу на станцию метро. — Я не аттракцион. Минхо ускоряется, направляясь по ступенькам вниз, надеясь потеряться в толпе. Голос преследует его сверху: — До скорого, Ли Минхо! Еще увидимся! Чтоб ты провалился, кретин. Шум метро поглощает крик, но не навязчивое ощущение вторжения в размеренную и предсказуемую жизнь. Весь день в офисе Минхо чувствует себя как загнанный зверь. В голове крутится одна назойливая мысль: этот тип не отстанет. Под конец дня он обнаруживает новое сообщение от неизвестного номера. Текст краткий: «Штрафстоянка заканчивает работу в 21:00. Нужно выбрать день и время». Ниже ссылка на карту с геолокацией. Минхо замирает, уставившись на экран. Как этот… этот кретин раздобыл его номер? Он собирается удалить сообщение, заблокировать номер. Вместо этого его пальцы сами выводят ответ: «Нет. Решай свои проблемы сам. И больше не пиши мне». Ответ приходит почти мгновенно: «Серьезно? Чтож…» И тогда Минхо, всегда предсказуемый, делает нечто немыслимое. Он не удаляет переписку и не блокирует. Он просто выключает телефон, отрезав себя от этого идиота. По дороге домой, в вагоне метро, уставившись в темное окно, он видит не свое отражение, а дерзкую ухмылку. Минхо, к своему сожалению, кажется, понимает, что этот Хван Хёнджин воспринял его отпор не как отказ, а как приглашение. А где-то в городе, оставшись без своего железного коня, Хёнджин, получив сухой отказ, лишь усмехается, вертя в руках визитку. Он смотрит на пиджак Минхо, висящий на спинке стула, который стащил в суматохе из участка. Теперь у него трофей. И номер в телефоне под именем «горячий банкир».

***

На следующее утро Минхо одевается с особой тщательностью. Новая, идеально отглаженная белая рубашка, галстук строгого темно-синего цвета и ни одной морщинки на пиджаке. Он выходит из дома на десять минут раньше, обходя стороной ту самую кофейню — от греха подальше. План проваливается на подходе к офисному центру. У выхода из подземного перехода, прислонившись к стене, его поджидает Хёнджин. Без шлема, в тех же потертых кожаных штанах и черной футболке, он невозмутимо потягивает кофе из бумажного стаканчика и сжимает какой-то сверток во второй руке. Увидев Минхо, он широко улыбается, будто встречает старого приятеля. — Время рассчитал идеально, — заявляет Хёнджин, оттолкнувшись от стены. — Новенькая рубашка? Красиво. Но в прошлой была изюминка. Минхо игнорирует его и пытается пройти мимо, но Хёнджин легко встает у него на пути, подставляя под утреннее солнце свое бесстыжее лицо. — Я вчера без байка домой плелся два часа. Спасибо, что проявил участие. — Я тебе ничего не должен, — сквозь зубы цедит Минхо, пытаясь обойти его. — Не должен, — соглашается Хёнджин, делая шаг вбок и снова преграждая путь. — Но культурный человек извинился бы. Хотя бы за часть своей вины. Ты же культурный, да? Люди начинают оборачиваться. Минхо чувствует, как по спине бежит горячая волна ярости и… стыда. Стыда от того, что его втягивают в этот дешевый спектакль. — Отвали, — тихо, но отчетливо чеканит он. — Я не буду с тобой разговаривать. — Почему? Я заразный? — Хёнджин делает преувеличенно грустное лицо. — Ладно. Тогда просто передам твою вещь и уйду. Он ловко взмахивает рукой, и перед лицом Минхо оказывается его вчерашний пиджак, про который он и думать забыл. Он висит на указательном пальце Хёнджина. Глаза Минхо расширяются от возмущения, он тянется за своей вещью, и Хёнджин отдергивает руку. — Ты не только водить не умеешь, так еще и вещи воруешь! — Минхо встает как вкопанный, до белых костяшек сжимая руку в кулак. — Это уже не смешно. Я пойду в полицию. — Как грубо! Я вообще-то тебя тут около часа ждал, чтобы вернуть, а ты даже спасибо не сказал, — он натягивает разочарованную физиономию. — На нем остался твой запах, — Хёнджин с насмешкой глядя в глаза Минхо утыкается носом в дорогую ткань пиджака и преувеличенно шумно вдыхает. — Морозная свежесть, кофе и… мускус? Интересное сочетание. Минхо раздраженно выхватывает пиджак, едва не задев стаканчик с кофе в другой руке Хёнджина. — Теперь отойди. — Видишь, я полезный. Вернул потерянное, — Хёнджин не двигается с места. — Ты его стащил. — Ты сам его оставил на стуле. — Мог бы сразу вернуть. — Как бы я тогда тебя нашел? — он вытягивает из кармана своих джинсов визитку и вертит ей перед носом Минхо. Минхо, медленно втягивая утренний воздух носом, ускоряет шаг, чтобы избавиться от этого вредителя. — Ты от меня не сбежишь, я знаю, где ты работаешь, — Хёнджин шевелит бровями, и Минхо кидает в него злобный взгляд. — Ты не посмеешь. — О, еще как посмею. — Слушай, — Минхо резко останавливается, и Хёнджин, не успев затормозить, задевает его плечом, — оставь меня в покое. Я тебе ничего не должен! Ты мог меня покалечить! Вместо того, чтобы ходить за мной по пятам, лучше иди работай, чтобы были деньги на выкуп своей рухляди. — Сам ты рухлядь! — глаза Хёнджина расширяются от возмущения. Минхо явно удается задеть за живое, чему он несказанно рад в глубине души. Минхо вновь шагает, махнув рукой, и ускоряется, пока Хёнджин растерянно придумывает, что ответить. Вечером, выходя из офиса, он невольно замедляет шаг у дверей, машинально сканируя окрестности. Никого. Глупое облегчение сменяется раздражением на самого себя. Он что, ждет? Кретин. На следующий день Хёнджин не появляется. И послезавтра — тоже. Проходит неделя. Жизнь возвращается в привычное, накатанное русло: метро, офис, отчеты, ужин в одиночестве, сон. Та самая трещина в его предсказуемой и спокойной реальности, кажется, затягивается. В пятницу вечером, когда Минхо после тяжелой рабочей недели с чувством выполненного долга заказывает себе суши на дом, раздается звонок в дверь. Для доставки слишком рано. Минхо хмурится, подходит к двери, заглядывает в глазок. За дверью стоит Хван Хёнджин собственной персоной. В той же затертой кожаной куртке. Он смотрит прямо в глазок, будто знает, что за ним наблюдают, и поднимает руку, играя пальцами. — Открывай, Минхо. Важный разговор. Минхо отскакивает от двери, как от раскаленного железа. Сердце колотится с нелепой силой. Как он узнал адрес? Это уже переходит все границы. — Уйди, — глухо говорит Минхо через дверь. — Или я вызову полицию. — Вызови, — беззаботно отзывается Хёнджин. — Я подожду и скажу им, что ты меня бросил и разбил мне сердце. — Он наиграно стирает с нижнего века несуществующую слезу. — Мне с тобой поговорить надо. Деловое предложение. — У нас нет общих дел. — Появилось. Открывай, или я начну кричать на весь дом, что ты изменил мне с каким-то альфой. Минхо издает какой-то возмущенный булькающий звук и поджимает губы. Наглость просто вопиющая. Хван Хёнджин и наглость — это синонимы. Минхо стискивает кулаки. Все тело мелко потряхивает. Ноздри раздуваются. Он мог бы реально вызвать полицию. Но мысль о шуме, объяснениях, о том, что этот кретин начнет затирать полицейским полнейшую ерунду… Он рывком открывает дверь, оставляя ее на цепочке. — Говори. Быстро. Хёнджин довольный как кот, обожравшийся сметаны. Он просовывает пальцы в щель. — Так неудобно. Пусти. Я не кусаюсь. Минхо обреченно выдыхает, распахивает дверь и шагает назад внутрь квартиры, пропуская своего незваного гостя. — Слушаю, — Минхо скрещивает руки на груди. — Ты оплачиваешь расходы за байк, а я от тебя отстаю. Ты меня больше никогда не увидишь. — Даже и не подумаю, — Минхо вскидывает подбородок и сводит брови. — Тогда я буду каждый день приходить в офис твоего банка и устраивать сцены. Всем скажу, что ты повязал меня и бросил, — он расплывается в победной улыбке. Минхо несколько раз глупо моргает, глядя на нахальную физиономию парня, в надежде, что ему это послышалось. — Мне же не надо рассказывать, чем это для тебя грозит, м? — продолжает Хёнджин, лениво прислонившись плечом к дверному проему. — Потеряешь свою скучную работу, — он вскидывает брови с вызовом. Минхо смотрит в его светло-серые глаза и видит вселенскую наглость. Видит вызов. И понимает, что Хёнджин не шутит. Этот человек способен на все. Даже на то, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Мысль о том, чтобы разом избавиться от этого кошмара, слишком соблазнительная. — Когда? — спрашивает он, скрипя сердцем, ненавидя себя за эту уступку. — Завтра, в десять утра. — Хорошо. И это последний раз, что ты меня видишь. Понял? — Конечно, — Хёнджин снова расплывается в белозубой улыбке. — До завтра, альфа.

***

На следующий день у штрафстоянки царит атмосфера беспросветного уныния. Ржавый забор, грязный асфальт и ряды печальных автомобилей. Хёнджин уже ждет, прислонившись к будке охранника. Увидев Минхо, идущего строгой, отмеренной походкой в своем недельном костюме, он оживляется. — Точен как швейцарские часы, — провозглашает он. — Я даже занервничал. Думал, ты меня кинешь. — Я дал слово, — отрезает Минхо, даже не глядя на него. — Где платить? Минхо молча следует за ним, сжимая в кармане портмоне. Он хочет поскорее отдать деньги и забыть это лицо, этот голос и это ощущение бесцеремонного вторжения в его жизнь. В будке кассира, сонной женщины с прокуренным голосом, душно. Минхо морщится. Омежьи феромоны, которыми так благоухает Хван, норовят залезть под кожу. Минхо тяжело сглатывает. Женщина, не поднимая глаз, выписывает квитанцию. Сумма за хранение и эвакуатор заставляет Минхо едва заметно сжать челюсти. Он молча прикладывает карту к терминалу, чувствуя, как та жжёт пальцы. Это деньги, отложенные на новую навороченную кофемашину. На ту самую, которая должна была сделать его утренние ритуалы ещё более идеальными. — Готово, — бурчит кассирша, отдавая Хёнджину кипу бумаг. — Спасибо большое, — сладко говорит Хёнджин, хватая бумаги. — Ну что, Минхо, погнали? — Мы никуда не едем, — холодно отвечает Минхо, выходя из душной будки на свежий воздух. — Ты получил свое. Я выполнил условие. Наши пути расходятся. Навсегда. Не появляйся больше. Он разворачивается и шагает прочь, к автобусной остановке. У него четкое расписание: стирка, уборка, оплата счетов и просмотр фильма вечером. Этот неприятный эпизод должен быть вычеркнут из его жизни раз и навсегда. Он проходит метров двадцать, когда слышит за спиной настойчивый рев мотора. Холодок пробегает по спине. Он не оборачивается. Рев приближается, и вскоре черный, отполированный до зеркального блеска мотоцикл равняется с ним, двигаясь на минимальной скорости. — Эй! — кричит Хёнджин. — Я не могу вот так просто отпустить тебя. — Можешь, — Минхо ускоряет шаг, глядя прямо перед собой. — Обязан. — Но это нечестно! Ты заплатил за эвакуатор и стоянку, но ты же не оплатил сам ущерб! Минхо резко останавливается. — Какой еще ущерб?! Хёнджин заглушает двигатель, ставит байк на подножку и снимает шлем. Его лицо серьезней некуда. — Моральный. Из—за тебя у меня теперь травма. Я боюсь светофоров. И людей в белых рубашках, которые внезапно выскакивают на дорогу. Это такая наглая, такая беспардонная ложь, что у Минхо на мгновение перехватывает дыхание. — Ты… ты…псих! — Возможно. Но я считаю, что ты обязан меня от этого излечить. — Я тебя так сейчас вылечу, вызову санитаров! — Отлично! Начнем с кофе, — Хёнджин ухмыляется, поймав его на слове. — Одна чашка, и я, может быть, отстану. Минхо озаряет пониманием. Он понимает, что никакие деньги, никакие границы этого человека не остановят. Это игра, в которой правила меняются каждую секунду, а цель одна — вывести его, Минхо, из себя. — Хорошо, — неожиданно для себя говорит он. Голос звучит тихо и опасно. — Одна чашка. И ты исчезаешь. — Договорились, — Хёнджин сияет, как ребенок, получивший желанную игрушку. — Садись. — Что? — Садись на байк. Ближайшая приличная кофейня в десяти минутах езды. Идти около часа. Ты же ценишь свое время, банкир? Это абсолютно новый уровень безумия. Сесть на мотоцикл с этим… этим сумасшедшим. Вцепиться в его кожаную куртку. Доверить ему свою жизнь. Минхо пытается вспомнить статистику того, как часто байки попадают в аварии. — Я вызову такси, — бормочет Минхо, доставая телефон. — Трус, — просто говорит Хёнджин. Не насмешливо, а констатируя факт. И это слово ударяет больнее любой насмешки. — А еще скучныыыый. — Он прищуривается, выглядывая из-за своей светлой чёлки. Минхо замирает, глядя на экран телефона. Он видит в темном стекле свое отражение: аккуратная стрижка, очки в тонкой металлической оправе, напряженное лицо. Он медленно убирает телефон в карман. — Если хоть на километр в час превысишь скорость, я тебя задушу. Улыбка Хёнджина становится настоящей, без привычной доли издевки. Он протягивает Минхо второй шлем. И тогда Минхо, преодолевая внутреннюю панику, вскарабкивается на сиденье, не зная, куда деть свои руки. Он чувствует себя так нелепо на этом железном монстре. Хёнджин фыркает, обхватывает Минхо за запястье и тянет, вынуждая прижаться к своей спине. — Обхвати меня поперек живота. Держись крепко, — бросает, натягивая на свою голову шлем. Когда байк рвется с места, рассекая воздух и вылетая из клетки серых улиц, Минхо на секунду забывает, кто он, где он и какие у него планы на вечер. Он просто летит, вцепившись в чужое тело. Ветер свистит, вырывая из легких крик, который Минхо так и не издает. Он впивается пальцами в кожу куртки Хёнджина, ощущая под ней напряженные мышцы пресса. Мир превращается в мелькание цветных пятен, рев мотора и странное пьянящее чувство, которому Минхо не знает название. Хёнджин не лихачит. Он едет быстро, уверенно, ловко лавируя между потоками машин, будто байк — продолжение его тела. Через обещанные десять минут, которые кажутся Минхо вечностью, они сворачивают в тихий переулок и останавливаются у неприметной кирпичной стены, затянутой плющом. Вывеска гласит просто: «Mountains». — Приехали, — Хёнджин глушит двигатель, и внезапно наступившая тишина давит. Он снимает шлем и встряхивает волосами, обернувшись через плечо к Минхо. — Ну как? Жив? Минхо с трудом отцепляет окоченевшие пальцы от его куртки и слезает. Ноги ватные, в ушах звенит. Он снимает шлем и делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе привычную сдержанность. — Больше никогда, — хрипло говорит он, протягивая шлем. Хёнджин усмехается, принимая шлем: — Ладно, идем. Здесь лучший кофе в радиусе нескольких километров. Кофейня внутри оказывается уютной: грубая кирпичная кладка, деревянные столы, но современное оборудование и тихая джазовая музыка. За стойкой стоит невысокий коренастый бариста, который кивает Хёнджину как старому знакомому. — Джинни! Живой. Слышал, байк угнали? — Нет, просто на свидание с дорожной полицией сходил, — парирует Хёнджин, усаживаясь за столик у окна и бросая на Минхо вызывающий взгляд. — Бинни, сделай мокко для меня. А для моего… друга… что ты хочешь, Минхо? Капучино? Может, раф? Ты похож на человека, который любит раф. Минхо, все еще чувствуя под коленями дрожь мотора, садится напротив. Он чувствует себя нелепо в своем костюме среди этой богемной обстановки. — Просто черный кофе, — говорит он бариста, избегая взгляда Хёнджина. — Скучно, — вздыхает тот. — Но ладно. Как ощущения от поездки? — Я… подверг свою жизнь неоправданному риску, — отчеканивает Минхо, поправляя очки. — О, — Хёнджин смеется. И его смех не такой наглый, как раньше. Он звучит… легко. — Ты феерично скучный. Неужели ни капли не понравилось? Новый опыт, все дела. Минхо молчит, разглядывая зерна в стеклянной банке на стойке. Это замечание задевает его за живое, заставляет что-то едкое и противное разлиться где-то за ребрами. Я что и правда такой скучный? Хёнджин откидывается на спинку стула, его лицо становится серьезным. — Ты ведь все-таки сел, а не сбежал. Хотя уйди ты, я не стал бы тебя догонять, — Хёнджин вертит одно из многочисленных колец на своих пальцах. — Внутри тебя так много огня, который ты сам в себе гасишь. Кофе приносят. Минхо обхватывает руками горячую чашку. — Внутри меня отчеты, графики и ипотека, — мрачно говорит он. — Врешь, — мягко говорит Хёнджин. — Там есть еще что-то. Что-то, что заставило тебя сесть сегодня ко мне на байк. Они пьют кофе молча. Напряжение между ними из враждебного начинает превращаться в какое-то другое, более сложное и тягучее. Минхо ловит себя на том, что рассматривает лицо Хёнджина без злости. Резкие черты, следы солнечных ожогов на скулах и носу, небольшая заживающая царапина на подбородке. — Я заплатил за кофе, — говорит Минхо, когда чашки опустели. Он кладет на стол купюры. — Условие выполнено. Теперь ты исчезаешь. Хёнджин смотрит на деньги, потом на него. В его глазах мелькает что-то похожее на разочарование, но он тут же натягивает свою привычную маску бесшабашности. — Ага. Расписку нужно? — Нет, — Минхо встает. — Просто будь человеком слова. Хоть раз. Он выходит из кофейни, не оглядываясь. На этот раз за ним не несутся шаги, не рокочет мотор. Он доходит до метро, садится в вагон и всю дорогу до дома смотрит в темное окно, но видит уже не свою усталую тень, а кирпичную стену, плющ и пару серых глаз, смотрящих на него как-то слишком внимательно.

***

Проходит три дня. Минхо возвращается к рутине, но теперь она кажется ему не просто скучной, а какой-то… ненастоящей, неправильной. Будто картонная декорация к дешевому спектаклю. В четверг вечером, когда он заказывает ту же пиццу, что и всегда, в дверь звонят. Минхо подходит и смотрит в глазок. За дверью никого нет. Только на полу лежит небольшой картонный конверт. С осторожностью, будто с той стороны его ждет бомба, он открывает дверь, поднимает конверт и разрывает. Он вытряхивает содержимое в раскрытую ладонь. На ладони лежит старая, потертая, но чистая нашивка. На черной ткани белым вышиты горы, а под ними кривыми буквами: «Mountains». Следом выпадает небольшая записка. Карандашом криво нацарапано: «Твой долг оплачен. Заходи, когда надоест быть таким скучным. Джинни». Минхо стоит в прихожей, сжимая в руке записку с нашивкой. Он должен выбросить эту ерунду. Сжечь. Забыть. Вместо этого он медленно подносит нашивку к носу. От нее пахнет стиральным порошком, чем-то сладким и… свободой. Минхо стоит в центре своей безупречно чистой квартиры и слушает гулкую тишину. И впервые за долгие годы эта тишина кажется ему не комфортной и предсказуемой, а пустой. Нашивка лежит в кармане его пиджака, как незаживающая рана. Минхо не выбрасывает ее, но и не решается вынуть снова. Ее присутствие — осязаемое тяжелое пятно в привычном распорядке его жизни. Он ловит себя на том, что в метро, среди запахов пота и металла, ищет сладковатый шлейф. Что, засыпая, чувствует под ладонями призрачное ощущение кожаной куртки и напряженные мышцы под ней.

***

Проходит неделя. В пятницу, после особенно изматывающего совещания, он по дороге домой решает прогуляться. Ноги сами несут его. Он не думает, куда идет, пока не оказывается перед кирпичной стеной, затянутой плющом. В окнах горит мягкий желтый свет. Минхо замирает у входа, борясь с собой. Это позорная слабость. Это нарушение всех его правил. Он уже разворачивается, чтобы уйти, когда дверь открывается, и наружу вываливается шумная компания. В центре, громко смеясь, идет Хёнджин. Одетый в черную футболку с выцветшим принтом какой-то группы. Его рука лежит на плече у красноволосой девушки. Минхо застывает как вкопанный, ощутив в горле странный, противный комок. Он хочет раствориться в темноте, провалиться в текстуры, но слишком поздно. Хёнджин поднимает взгляд, и его смех обрывается. Его глаза расширяются от удивления, а затем в них вспыхивает тот самый насмешливый, ликующий огонек. Он что-то быстро говорит друзьям, и те, кидая напоследок любопытные взгляды на Минхо, идут дальше. — Ну надо же, — Хёнджин подходит ближе, и Минхо снова чувствует его запах, теперь с примесью пива. — Стало невыносимо скучно? Или просто заблудился? — Я проходил мимо, — сухо лжет Минхо, чувствуя, как горят его уши. — Мимо? До моего района? Это в двадцати минутах езды от твоего офиса, — Хёнджин ухмыляется. Он стоит слишком близко. — Ты пришел. Я знал, что придешь. — Я не «пришел». Я… — Зайди, — Хёнджин перебивает, и в его голосе нет насмешки. — Выпьешь чего-нибудь крепче кофе. Выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили. И, к своему собственному изумлению, Минхо кивает. Он переступает порог кофейни, которая к вечеру превратилась в типичный паб. Хёнджин проводит его в дальний угол, к маленькому столику за ширмой, почти скрывшей их от основного зала. — Сиди, принесу виски. Не спорь. Минхо не спорит. Он сидит, сжимая в руках нашивку, которую нашел в кармане пиджака и сейчас нервно перебирает потными пальцами. Через пару минут Хёнджин возвращается с двумя стаканами и бутылкой. — Так ты пришел. Почему? — Хёнджин разливает напиток. — Я просто гулял после работы, — отвечает Минхо, делая глоток. Огонь распространяется по горлу и груди, заставляя его расслабить плечи. — Я не планировал сюда заходить, просто шел куда глаза глядят. — Тяжелая неделя? — Хёнджин выглядит расслабленным. — Мг, — Минхо вновь делает глоток и морщится. Хёнджин неожиданно подается вперед через столик и протягивает руку, прежде чем Минхо успевает что-либо понять, и легким движением снимает с его лица очки. Мир расплывается, но Минхо видит, как красиво лицо Хёнджина вблизи: с резкими бровями, крупным носом с горбинкой и теперь уже совершенно серьезным выражением. — Вот. Так лучше. Теперь ты не банкир. Теперь ты просто Минхо. Минхо замирает и вымученно усмехается. Без очков он чувствует себя голым. Уязвимым. Он тянется, чтобы забрать их, но Хёнджин отодвигает руку. — Дай минуту. Пожалуйста. Они молча смотрят друг на друга через стол. Напряжение в воздухе сгущается. Минхо чувствует, как по коже бегут мурашки. Как учащается пульс. Это не просто волнение. Это влечение. Глубокое, животное и такое пугающее. — Я не знаю, как быть «просто Минхо», — наконец выдыхает он, отводя взгляд. — Я научу, — голос Хёнджина становится тише, но в нем появляется хрипотца. Он возвращает очки, и его пальцы на мгновение задевают мочку уха Минхо. От этого легчайшего прикосновения по телу пробегает легкое возбуждение. — Но обучение не бесплатное. — Снова хочешь развести меня на деньги? — Нет, — Хёнджин отпивает виски и облизывает влажные губы. — Чего ты хочешь? — шепчет Минхо, кажется, уже понимая ответ. Он видит его в хитрых глазах Хёнджина, чувствует в собственном сжавшемся животе. — Тебя, — просто говорит Хёнджин, будто сообщает о том, что сегодня хорошая погода. — Это… Это слишком. Я не могу. — Чего не можешь? Мы взрослые свободные люди. Ты мне нравишься, я тебе тоже, — Хёнджин расплывается в хищной улыбке и тянет воздух носом. — А ещё у тебя через несколько дней гон. Минхо встает из-за стола, дрожащими руками на ходу расправляя пиджак. — До свидания, Хёнджин. Тот не пытается его остановить. Он просто сидит и смотрит, как Минхо почти бегом покидает паб. На улице Минхо прислоняется к холодной кирпичной стене, пытаясь перевести дыхание. Нижняя часть живота болезненно ноет от неудовлетворенного возбуждения, которое он отрицает даже перед самим собой. Руки дрожат. Дома он включает ледяной душ и стоит под ним, пока тело не онемеет. Но даже ледяная вода не может смыть ощущение прикосновения тех блядски красивых пальцев к его коже. И этого сладкого запаха, который, кажется, впитался в каждую пору. Он выходит из душа, натирается полотенцем и ловит свое отражение в зеркале — красные от напряжения глаза, влажные волосы, капли воды на губах. Он подносит палец к своему уху, туда, где его касался Хёнджин. А потом медленно проводит пальцем по своей щеке, горлу, вниз, по груди, чувствуя, как под кожей снова разгорается тот же огонь. Ледяной душ не помогает. Он лишь загоняет напряжение глубже, превращая его в глухую, настойчивую пульсацию где-то глубоко внутри. Перед глазами стоит лицо Хёнджина — не насмешливое, а сосредоточенное, серьезное, в момент, когда он сказал «Тебя». И его прикосновение. Оно жжет как нагретый воск. Он ведет ладонью вниз, по поджатому животу, пока не обхватывает свой уже возбужденный член. Рвано толкаясь в кулак, на сухую, он с хриплым стоном кончает спустя всего несколько движений рукой. На следующий день в офисе Минхо совершенно никакущий. Цифры в таблицах расплываются, а голос начальника звучит как белый шум. Дрочить полночи было ошибкой. В полдень он не выдерживает и, оставив работу незаконченной, уходит. Он не отдает себе отчета, куда идет, пока ноги снова не приносят его в тот самый переулок. Но на этот раз он не заходит внутрь. Он останавливается напротив, в тени арки, и наблюдает, прислонившись к стене. Ему мерещится, что в воздухе витает знакомый сладковатый запах. Или это все из-за приближающегося гона. Минхо расслабляет туго затянутый галстук и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Сам не зная зачем, он отталкивается от стены и направляется в кофейню. За стойкой стоит тот же бариста, что и в прошлый раз. — Добрый день, — бариста прищуривается, вглядываясь в лицо Минхо, — Вы ищете Хёнджина? — Я… Я нет, — Минхо нервно закусывает губу, — Можно мне кофе. Любой, на ваш вкус, — он, не дав ничего ответить мужчине за стойкой, разворачивается и усаживается за тот столик, где до этого уже сидел с Хёнджином. И зачем я сюда приперся? Телефон в кармане раздается трелью: «Теперь ты меня преследуешь, альфа?» Минхо вздыхает, закатывает глаза и бросает осуждающий взгляд на бариста. Тот явно чувствует, как в нем прожигают дыру глазами, и, встретившись взглядом с Минхо, пожимает плечами. «Я просто зашел выпить кофе». «Шел больше часа, чтобы выпить кофе? Ты разве не должен быть на своей скучной работе?». «Я ушел». «Ахахахах а ты не такой скучный, как я думал». «Могу себе позволить. Я — начальник отдела». «Ладно-ладно, мистер большой начальник, мне подъехать?» «Я ненадолго, кофе уже принесли». «Могу подвезти до офиса». Минхо стягивает с лица очки и оставляет их на деревянной поверхности стола. Кончики пальцев пылают в остром желании написать «да, приезжай», но разум ему говорит, что не нужно этого делать. Он шумно отхлебывает замысловатый напиток с пышной сливочной шапкой и слизывает пенку с губы. «Приезжай». Едва Минхо успевает допить свой, к слову, вкусный кофе, как за окном раздается знакомый рокот. Внутри Минхо, кажется, дрожат все внутренности от волнения. Он отирает ладони о свои брюки и поправляет галстук, расправляя плечи. Кофейня впускает Хёнджина, который быстрым уверенным шагом направляется к Минхо, на ходу зачесывая назад пятерней свои светлые волосы. Он шуршит широкими джинсами, приближаясь. Минхо мажет по нему мутным взглядом. Твою мать. У него со дня на день начнется гон, и Хёнджин в черной обтягивающей майке его состояние никак не облегчает. — Привет, — он расплывается в довольной улыбке и небрежно плюхается на стул напротив. — Привет, — Минхо сводит ноги вместе и старается дышать через раз. — Паршиво выглядишь, — Хёнджин окидывает его цепким взглядом, словно сканируя. — Спасибо, — Минхо хмыкает и надевает очки, чтобы лучше видеть своего собеседника. — Мое предложение еще в силе. — Какое из? — Секс, — Хёнджин усмехается. — И часто ты преследуешь альф и предлагаешь им секс? — Нет, обычно на меня альфы сами бросаются, — он расплывается в хитрющей улыбке, — И омеги… и беты. — О, спасибо, что ввел меня в курс дела. — Едем? Или хочешь еще тут посидеть? — Нет, мне надо на воздух, — Минхо ослабляет галстук и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Чертов Хёнджин не надел куртку. Минхо, сидящий позади него на байке и прижимающийся торсом к его горячей спине, кажется, рискует словить инфаркт в свои неполные тридцать. Он чувствует, как собственное сердце бешено колотится о чужую спину, долбит по ребрам. Обнимать Хёнджина — это как обнимать вулкан. По вискам Минхо льётся пот, а в ноздри въедается тяжёлый сладковатый запах. Он наклоняется чуть ближе, прижимаясь ещё сильнее, в любом случае можно всё списать на страх. Минхо прикрывает глаза и глубоко вдыхает воздух у его шеи, рот мгновенно заполняется слюной. Чужая футболка под его ладонями влажная. Они останавливаются, и, вздрогнув всем телом, Минхо разлепляет веки. Хёнджин стягивает свой шлем и привычным движением зачесывает волосы назад. — Ты можешь отпустить меня, приехали, — Хёнджин издает глухой смешок. Минхо, с тяжело скрываемым сожалением, отлепляет себя от Хёнджина, снимает шлем, тут же поправляя волосы, и возвращает владельцу. — Сп, — он прочищает горло и продолжает севшим голосом: — Спасибо, что подвёз. Хёнджин зажимает второй шлем подмышкой и склоняет голову набок, вновь сканируя своими светлыми глазами: — Ты так ко мне прижимался. Думал, что ты меня съешь, — он смеется, явно наслаждаясь смущением Минхо. — Извини, — Минхо отводит взгляд в сторону. — Я не хотел. Мне сложно себя контролировать… в моём состоянии. — Не ври хотя бы себе. Ты хотел, — он подмигивает. — Мне пора. Пока, — Минхо резко разворачивается и позорно смывается с места «преступления» под чужой тихий смешок. Минхо облегченно выдыхает, только когда скрывается за углом. Он стирает проступивший пот со лба ладонью и вздрагивает от уведомления. «На случай, если все-таки решишься *адрес*. До встречи, альфа».

***

Дома, вечером, Минхо снова стоит под душем, и снова душ не помогает. Рука сама тянется вниз, к взволнованной плоти, и когда он закрывает глаза, то видит детали: цепкие узловатые пальцы с облупленным черным лаком на ногтях, капли пота на ключицах, выглядывающих из-под майки, и обещающий взгляд. Его собственная рука движется в такт этому видению, быстро и грубо, и когда волна накрывает его, он издает глухой, подавленный стон, в котором больше отчаяния, чем удовольствия. Он опускается на кафель, дрожа всем телом. С ним этого не должно происходить. Но факт налицо: его влечет к Хёнджину. А его никогда раньше не влекло к таким, как Хёнджин — он предпочитает хрупких, ласковых и предсказуемых омег. После этого вечера что-то в Минхо ломается. Или, наоборот, встает на место. Тщательно выстроенная плотина дает трещину, и через нее хлещет темная, бурная вода желания, которое он больше не может отрицать. Он ненавидит эту слабость. Он презирает себя за эту одержимость. На следующий день Минхо берет три дня выходных за свой счет. Гон дает о себе знать, подавители не справляются, и работать становится практически невозможно. Если в первый день он бесконечно дрочит и страдает, лежа в кровати, от жара и ломоты в мышцах, то во второй он, кажется, готов трахнуть все, что угодно. Он вновь принимает подавители, чтобы хоть немного отпустило. Руки сами тянутся к мобильнику и открывают диалог. Глаза сверлят адрес. К черту. Наспех приняв прохладный душ, натянув на себя джинсы с джемпером, он заказывает такси. Машина несет его по ночному городу, весело подмигивающему пёстрыми огнями. Он даже не сообщает, что едет. Идиот. Минхо прислоняется горячим лбом к прохладному стеклу, и из его горла вырывается тихий обречённый стон. А что, если его нет дома? Или он не один? Он нервно мнет пальцами край своего несчастного джемпера. Может развернуться? — Приехали, — звучит явно обеспокоенный голос водителя. Минхо вываливается из машины, сжимая кулаки. Прохладный ночной воздух ударяет в раскаленное лицо, но не приносит никакого облегчения, только контраст, от которого кожа покрывается мелкими противными мурашками. Минхо впервые в этом районе. Если быть точнее, то это оказывается бывшей промзоной, переделанной под лофты и мастерские, неподалеку от «Mountains». Он шагает в сторону гаражей, сверяясь с картой. В темноте только из окон одного «гаража» льется пурпурный неоновый свет. Ноги несут его на свет, как мотылька. Но тут дверь гаража распахивается, и на улицу шагает высокая фигура. Хёнджин выносит мусор: ящик из-под пива и какие-то обрезки металла. Он в заляпанных краской штанах и в той самой черной майке. Увидев Минхо, он замирает. Они стоят и смотрят друг на друга, разделенные всего парой метров. На лице Хёнджина нет ни улыбки, ни насмешки. Минхо видит, как его взгляд скользит по джинсам, по джемперу, по отсутствию очков и пиджака. Видит, как в его серых глазах что-то вспыхивает. — Ты, — говорит Хёнджин, опуская на землю рядом мусор и тут же выпрямляясь, не отводя своего взгляда от Минхо. — Я, — глухо подтверждает Минхо. Он делает шаг вперед. Потом еще один. Они стоят так близко, что Минхо чувствует его запах: бензин, металл, краска, пот и под ними — тот самый сладковатый и манящий. Рука Минхо, всё ещё сжатая в кулак, разжимается. Пальцы растопыриваются, впиваются в грудь Хёнджина, ощущая под тонкой тканью майки твёрдые мышцы и бешеный стук сердца. Его собственное сердце отзывается в такт. Хёнджин не отступает. Он, наоборот, наклоняется чуть ближе, и его дыхание обжигает щеку Минхо. — Ну что, — шепчет он, и его голос хриплый, лишённый всякой насмешки. В нём слышится та же напряжённая дрожь, что и в теле Минхо. — Покажешь, на что способен, альфа? Это последняя капля. Контроль, разум, остатки гордости — всё это рассыпается в прах. Минхо движется вперёд не шагом, а каким-то животным рывком. Он вталкивает Хёнджина в гараж, в пурпурный полумрак. Спина Хёнджина ударяется о стену с глухим стуком, но тот лишь выдыхает, и в его выдохе звучит короткое, одобрительное «ах». Руки Минхо сразу находят своё место: одна впивается в бок, под ребро, вжимая Хёнджина в стену, другая зарывается в его светлые волосы, с силой оттягивая голову назад, обнажая горло. Первый поцелуй не нежный. Больше похоже на столкновение. Губы Хёнджина мягкие и требовательные, зубы слегка задевают губу Минхо, и боль смешивается с тягучим наслаждением. Минхо отвечает с той же яростью, впиваясь пальцами в его волосы у корней, притягивая еще ближе, чувствуя, как их тела прижимаются друг к другу. Он чувствует каждую мышцу, каждую линию этого сильного, поджарого тела. Хёнджин отрывается, чтобы перевести дыхание, его глаза хищно блестят в свете неона. — Кровать там, — он кивает вверх, где, как оказывается, есть второй этаж. — Но мы не дойдем. Он тянет Минхо к дивану, стаскивая на ходу с него джемпер. Мир Минхо сужается до касаний, до запахов, до звуков собственного тяжелого дыхания. До бездонных, полных власти глаз омеги. Диван оказывается узким, жестким, пахнет кожей и пылью. Минхо чувствует прохладу обивки спиной, когда Хёнджин толкает его и сам оказывается сверху, зажав его бедрами. В его глазах плещется огонь. Он встречает взгляд Хёнджина, и его собственные глаза, должно быть, горят тем же диким светом. Он видит, как взгляд того скользит по его торсу, по четким линиям пресса, которые он поддерживает скорее из привычки. И в этом взгляде откровенная, жадная оценка. — Неплохо, банкир, — довольно заключает Хёнджин, и его собственные руки тянутся к краю своей майки. Он стягивает её одним резким движением через голову и отшвыривает в сторону. Минхо перестает дышать. Тело Хёнджина полная противоположность его собственному. Не гладкое и отточенное в модном фитнес-клубе, а живое, иссеченное мелкими шрамами и царапинами, с рельефными сухими мышцами, которые говорят не о часах в спортзале, а о реальной физической работе. Минхо не выдерживает и протягивает руку, касаясь ладонью горячей кожи на животе Хёнджина, чувствуя, как мышцы под ней вздрагивают от прикосновения. Хёнджин на секунду замирает, его веки вздрагивают, и он издает низкий, одобрительный звук. — Давай, — шепчет он. — Ты же хочешь. Минхо хочет. Все его сомнения, все страхи сгорают в этом единственном моменте. Минхо переворачивает их, меняясь местами с Хёнджином, и теперь уже он оказывается сверху, прижимая его к дивану всем своим весом. Его взгляд снизу вверх пьяняще дерзкий. — От тебя так пахнет, — выдыхает Хёнджин, тяжело сглатывая. — Как? — Минхо гулко дышит, нависая над ним. — Так, что у меня ноги сами раздвигаются, — он усмехается и облизывает пересохшие губы. Минхо опускает голову и приникает губами к его шее, туда, где пульсирует жилка, где его запах самый сильный и пьянящий. — Сними уже свои джинсы, — Хёнджин практически капризно стонет, потираясь о пах Минхо. Минхо отрывается от парня всего на пару мгновений, чтобы скинуть остатки одежды и бросить их на пыльный пол. — Ого, — Хёнджин скользит восхищенным взглядом по мощным бедрам, пока не упирается взглядом в член, — больше, чем у меня. — Я же альфа, — Минхо непонимающе вскидывает брови и вновь опускается на диван, накрывая Хёнджина своим телом. — Ты очень удивишься, когда снимешь с меня штаны, — он усмехается и притягивает к себе Минхо за шею. — Тогда удиви меня, — он рвано выдыхает куда-то в шею Хёнджина. Руки Хёнджина впиваются в его волосы, нежно, но властно направляя его движения ниже. Минхо позволяет. Он опускает поцелуи по линии ключиц, к центру грудной клетки, ощущая вкус соли на коже, слыша, как учащается дыхание над ним. Его собственные руки скользят по бокам Хёнджина, пересчитывая ребра, затем впиваются в его бедра, чтобы стащить с него те самые заляпанные краской штаны. — Ого, — Минхо поднимает удивленный взгляд, встречаясь с привычным, насмешливым. Освободившись от одежды и оказавшись кожа к коже, Минхо хрипло стонет от нахлынувшего ощущения — грубого, нефильтрованного, лишающего разума. Хёнджин выгибается навстречу, и его ноги обвивают бёдра Минхо, притягивая ещё ближе к себе. Минхо скользит жадными поцелуями по линии челюсти, пока не добирается до таких желанных губ. Рукой он гладит Хёнджина по упругому крепкому бедру и следом скользит меж уже влажных ягодиц. Хёнджин нетерпеливо подается бёдрами навстречу, будто пытается насадиться на пальцы альфы. Минхо входит в него двумя, и Хёнджин скулит, заполняя своим невозможно сладким ароматом всё вокруг. — Я больше не могу, — хрипло выдыхает Хёнджин. Его голос полон нетерпения. — В ящике стола. Слева. Минхо тянется, не отрывая своих губ от Хёнджина, наощупь открывает ящик стола и находит пачку презервативов, по пути что-то смахнув рукой. Его пальцы дрожат, когда он рвет упаковку. Хёнджин наблюдает за каждым его движением, его взгляд тяжёлый, жгучий, полный неприкрытой похоти. — Не нежничай со мной, — приказывает, пока Минхо раскатывает на себе латекс. Минхо и не планирует. Он входит в него одним резким, уверенным движением, по самые яйца. Хёнджин вскрикивает — коротко, звонко. Его ногти впиваются Минхо в спину, оставляя следы. Минхо замирает на мгновение, захлебываясь ощущениями, теряя границы между своим телом и телом под ним. А потом начинает двигаться в нем резко, на всю длину, хрипло дыша и заставляя омегу под собой звучно стонать себе в висок. Каждый толчок встречается ответным движением, каждый выдох — стоном. Они больше не целуются — они дышат друг другом, их лбы прижаты, взгляды намертво сцеплены. Мир сужается до скрипа дивана, до хриплого дыхания, до влажного звука их тел, запаха пота, мускуса и чего-то пьяняще-сладкого. Минхо чувствует, как нарастает давление в самом низу живота, неумолимое, всепоглощающее. Он пытается сдержаться, но Хёнджин, будто чувствуя это, обвивает его ногами еще крепче и шепчет в губы: — Давай. Оргазм накрывает Минхо с такой силой, что у него темнеет в глазах. Он слышит собственный протяжный стон, приглушенный кожей плеча Хёнджина, в которое он впивается зубами. А через мгновение чувствует, как тело под ним содрогается в ответ, и тихий, сдавленный, рваный стон вырывается из груди Хёнджина. Возбуждение не отпускает Минхо. Он выходит, стягивает резинку, завязывает узлом и отбрасывает куда-то на пол. Тут же раскатывает новую на своем члене. Он склоняется над подрагивающим животом Хёнджина и широко мажет по нему языком, пробуя сперму омеги на вкус. С утробным стоном он вылизывает весь его живот, заставляя Хёнджина хихикать от щекотки. Минхо, сыто облизываясь, подтягивается выше и шепчет: — Развернись. Он видит, как дрожат конечности омеги, когда тот разворачивается задницей кверху на скрипучем диване. Минхо подхватывает Хёнджина под таз и рывком тянет на себя, заставляя встать на четвереньки. Он зарывается пятерней в его светлые длинные волосы и утыкает Хёнджина лицом в диван, тут же входя в него до основания. Минхо наматывает его волосы на руку и тянет на себя, вынуждая омегу неестественно прогнуться в спине. Он берет его грубо, резко, до звонких шлепков и вскриков. В какой-то момент, кажется, после четвертого по счету оргазма, Хёнджин на несколько секунд отключается, чем пугает Минхо. Гон постепенно выпускает Минхо из своего плена. Они лежат, сплетенные в один влажный, едва дышащий комок. Тишину гаража нарушает только их тяжелое, неровное дыхание. Минхо лежит, прижавшись лицом к шее Хёнджина, все еще чувствуя бешеный стук его сердца под своей щекой. Первым приходит в себя Хёнджин. Его голос хриплый, но знакомо насмешливый: — Меня в жизни так никто не драл. Минхо приподнимается на локте. Лицо Хёнджина раскрасневшееся, волосы прилипли ко лбу. — Не благодари. Душ в «гараже» крошечный, с едва теплой водой и шаткой шторкой. Они моются молча, стоя спиной к спине, иногда сталкиваясь локтями в тесном пространстве. Вода смывает пот, но не может смыть ощущение произошедшего. Воздух густой от невысказанных слов. Вытершись одним большим пушистым полотенцем, они возвращаются в основное пространство. Хёнджин, прихрамывая, направляется к мини-холодильнику и достает две банки холодного пива. Минхо берет банку, чувствуя холодный металл под пальцами. Он стоит посреди чужого то ли дома, то ли гаража, голый, с пивом в руке. Немыслимо. Он делает большой глоток, и горьковатая жидкость приносит призрачное облегчение. — Что теперь? — спрашивает он, не глядя на Хёнджина. — А что обычно бывает «теперь»? — тот прислоняется к столу, его взгляд усталый, но довольный. — У тебя, наверное, должна быть инструкция «как вести себя после спонтанного секса»? Разве нет? Минхо фыркает и отхлебывает пиво, усаживаясь голым задом на диван, на котором совсем недавно брал Хёнджина во всех возможных позах. — У меня нет инструкции. Для этого… — он машет рукой. — Значит, импровизируем, — Хёнджин пожимает плечами. — Ты тут… живешь? — Минхо вертит головой по сторонам, наконец внимательно рассматривая пространство: посреди большого помещения два байка, куча инструмента на стенах, какие-то стеллажи, постеры на грубых бетонных стенах, диван, пара столов, мини-кухня, три больших окна и лестница наверх. — Тут я работаю, в основном, — он кивает в сторону лестницы, — живу я наверху. — Чем ты занимаешься? — Ремонтирую байки, кастом и всё, что с этим связано. — Звучит необычно для… — Для омеги? — он звучно отхлебывает пиво и усмехается. — Прости, я не это имел в виду. Это просто необычно. В моем окружении никто ничем подобным не занимается. — Дай угадаю, в твоем окружении скучные банкиры? — Ещё скучные менеджеры, — Минхо улыбается уголком губ. Одеваться под его пристальным взглядом пытка. Каждое движение — натягивание джинсов, джемпера — кажется слишком интимным, слишком обнажающим. Когда Минхо готов, Хёнджин, в одних штанах, едва прикрывающих пах открывает дверь. Ночной воздух ударяет в лицо, свежий и резкий после душного гаража. Такси ждет. Минхо замирает у открытой двери. — Я… — Он не знает, что сказать. «Спасибо» звучит нелепо. — Просто приходи, когда захочешь, — шепчет Хёнджин, словно читая его мысли. — И не парься. Это всего лишь секс, а не конец света. Он хлопает Минхо по плечу — жест товарищеский, лишенный той страсти, что была несколько часов назад.

***

Жизнь стала какой-то…безвкусной. Минхо как обычно выполняет свои обязанности, но внутри него все перевернулось с ног на голову. Он ловит себя на том, что во время переговоров вдруг вспоминает хриплый смех Хёнджина. Что за обедом проводит пальцем по кромке стола, вспоминая ощущение его кожи под ладонью. Его сны яркие, беспокойные и откровенные. Хёнджин не пишет. Не звонит. Тишина и неопределенность раздражает. На четвертый день, поздно вечером, Минхо не выдерживает. Он пишет сообщение. Короткое и невыносимо банальное. «Ты как? Спина болит?» Ответ приходит почти через час, когда Минхо практически засыпает. «Я отлично. Не хочешь повторить завтра вечером?» Минхо подскакивает в кровати и перечитывает сообщение раз десять. Сон растворяется в подрагивающих пальцах. Ладони, сжимающие мобильник мгновенно вспотели. «Во сколько?» «В десять». После работы он снова надевает те же джинсы и накидывает простую вельветовую рубашку, покупает по дороге бутылку хорошего виски. Дверь гаража приоткрыта. Изнутри доносится звук музыки — какой-то тяжелый рок. Минхо стучит костяшками по металлу двери и входит. Хёнджин возится с мотоциклом. Он оборачивается, видит Минхо, и едва заметно улыбается, практически одними глазами. — О, — говорит он, вытирая руки об тряпку. — А я уже думал, ты слился. — Извини, задержался на работе. Хёнджин подходит, оценивающе смотрит на виски, потом на него. — Дорогой. — Не знал, что ты любишь. На этот раз они не набрасываются друг на друга. Они сидят на том же диване, пьют виски из простых стеклянных кружек и говорят о какой-то отвлеченной ерунде. А позже, когда алкоголь делает свое дело, слова становятся медленнее, а воздух тяжелее, Хёнджин берет его за руку и тянет за собой на второй этаж. И на этот раз все иначе. Медленнее. Осознаннее. Минхо исследует его тело, как неизведанную территорию, а Хёнджин позволяет. Его сильные руки то обнимают Минхо, то мягко направляют, то просто лежат на его спине. После, лежа в темноте, слушая его ровное дыхание, Минхо понимает, что точка невозврата пройдена. Он не просто «переспал со случайным омегой». Он впускает Хван Хёнджина внутрь, позволяет прорости ему меж своих ребер. И вытравить его оттуда вряд ли получится. Страх сменяется странным, тревожным спокойствием. Он поворачивается на бок, лицом к спящему Хёнджину, и впервые за много лет не планирует следующий день. Он просто есть. Здесь. И этого, как ни парадоксально, достаточно.

***

Жизнь Минхо становится несколько непривычной. Минхо приезжает в гараж после работы на метро или такси, сбрасывает пиджак, стягивает ненавистный галстук и на пару часов перестает быть Ли Минхо, начальником отдела. Он становится просто Минхо — тем, кто может молча слушать, как Хёнджин ругается, ковыряясь в очередном байке, или спорить с ним о достоинствах старого рока. Однажды в субботу, когда Минхо копается в своем шкафу в поисках той самой пары джинсов, которые теперь считаются «гаражными», раздается звонок в дверь. На пороге стоит его отец с сумкой. — Завез, пока рядом был. Тут мать тебе что-то приготовила. Небось, питаешься одним раменом, — говорит отец, заходя. Он осматривает прихожую своим привычным, оценивающим взглядом бухгалтера на пенсии. — Что-то давно не звонил. Занят? — Много работы, — автоматически отвечает Минхо, принимая сумку. Он надеется, что от него не разит омегой после вчерашнего. — Понимаю, понимаю, — отец проходит на кухню, ставит чайник. — Кстати, вчера твоя мать встретила миссис Ким, твою соседку сверху. Та говорит, видела, как тебя поздно вечером подвозит на байке какой-то парень. Холодок проходит по спине Минхо. Он неловко пожимает плечами. — Друг подбросил до дома. — Друг? — отец приподнимает бровь, разливая чай по кружкам. — Будь осторожен с «такими» друзьями. — Он делает паузу, явно оценивая реакцию Минхо, и продолжает: — Мы приличные люди. Я всё понимаю, ты взрослый, но мы с матерью беспокоимся о тебе. И тебе бы пора о семье задуматься. Мы не молодеем, хотим увидеть внуков. У матери есть знакомая, у нее чудесная дочь-омега, мы мо… — Спасибо, я сам разберусь, — Минхо перебивает отца. — Тем не менее, отнесись, пожалуйста, серьезно к моим словам. Семья — это статус. Это вес в глазах общества. Если ты хочешь расти вверх, то ты, как альфа, обязан завести семью. Мы с матерью надеемся на тебя, ты наш единственный сын. Минхо чувствует, как по спине пробегает холодный пот. От этого тёплого, душащего одеяла заботы, под которым невозможно дышать, хочется пустить себе пулю в висок. Отец допивает чай, оставив тему, но недоверие в воздухе остается. После его ухода Минхо долго сидит на кухне. Он никогда не делится с родителями подробностями личной жизни из-за этого непонимания и разочарования в их глазах. Все его пассии всегда подвергаются жесточайшей критике, хоть и явно соответствуют всем «нормам». Он не едет к Хёнджину в тот день. Отменяет их планы на вечер кино, сославшись на головную боль. На третий день, в понедельник, Минхо не выдерживает, сообщает Хенджину о том, что заедет. Он снова уходит с работы пораньше. Едет в такси и думает, что ведет себя как подросток, который боится признаться в своей первой любви. Глупо. Унизительно. Гараж открыт. Хёнджин не возится с мотоциклом. Он сидит на ящике, чистит апельсин и смотрит куда-то в пустоту. Даже не оборачивается. — Привет, — тихо говорит Минхо, останавливаясь рядом. Хёнджин отламывает дольку, медленно кладет в рот. — Голова прошла? — Она не болела, — признается Минхо, опускаясь на корточки рядом, чтобы быть на одном уровне. — Приезжал отец и донимал вопросами. Нас видели. Хёнджин кивает, не глядя на него. — И что сказал? Не водиться с такими, как я? — Вроде того, — Минхо пытается поймать его взгляд. — Вполне ожидаемо. — Я тебя не стыжусь, если ты об этом. Я не люблю им ничего рассказывать, потому что у них талант ковырять мне мозг чайной ложкой. — Не надо оправдываться, мы ничего друг другу не должны, — он закидывает очередную дольку апельсина в рот и едва заметно улыбается. Минхо утыкается носом в его бедра и обвивает ноги руками. — Я бы хотел, — его голос предательски садится, и он прочищает горло, — чтобы мы были должны… Минхо замирает, ожидая насмешки, но в ответ получает тихое рваное сопение. — Правда? — Да. — На следующих выходных у моего друга день рождения… Пойдешь со мной? Минхо отрывает свое лицо от бедер и встречается взглядом с Хёнджином. Он молча кивает, на что получает широкую улыбку, глаза-щелочки и дольку апельсина в рот. — Только не надевай свой дурацкий костюм.

***

Мысль о предстоящей тусовке изводит Минхо все эти дни. Тревога грызет его изнутри, перемешиваясь с диким, почти детским предвкушением. Он пять раз перерывает весь гардероб, пытаясь найти что-то подходящее. В итоге останавливается на чёрных узких джинсах, простой чёрной водолазке и кожаной чёрной куртке, которую купил года три назад, но так ни разу и не надел. В зеркале ему мерещится переодетый офисный работник, пытающийся выглядеть круто. Минхо морщится, критично рассматривая себя в зеркало. Вроде не совсем плохо. Хёнджин, подъехавший на байке, расплывается в широкой улыбке, мазнув по всему Минхо — от макушки до ботинок — взглядом. — У тебя шикарный зад. — Спасибо? Едва Минхо успевает надеть шлем, как на его задницу приходится звонкий шлепок, и он подскакивает на месте, тут же бегая глазами по сторонам. — Блин, можно как-то… не посреди улицы? — Прости, — облизывает нижнюю губу, — не удержался. Запрыгивай скорей. «Mountains» ревет забористыми гитарными риффами. Из открытой двери паба доносится тяжелый рок и галдеж. Снаружи ряд мотоциклов, от старых «Харлеев» до лощёных японских спортбайков. Минхо, на напряженных ногах, следует за Хёнджином, который здоровается и обнимается с каждым человеком на пути, сам Минхо лишь сдержанно кивает незнакомцам. — Ты знаешь всех этих людей? — Больше половины первый раз вижу, — он хохочет и пожимает плечами. Хёнджин берет Минхо за руку, переплетая их пальцы, и тянет за собой вглубь паба: — Познакомлю тебя с виновником торжества и остальными моими друзьями. Хёнджин уверенно ведет его к дальнему углу, где за большим столом уже собралась шумная компания. Он отпускает руку, чтобы обнять бариста, которого Минхо уже видел ранее. — Минхо, с Чанбином ты уже знаком, — он легко похлопывает по плечу мускулистого мужчину с усталым, но добрым лицом, который с ловкостью фокусника наливает из одной бутылки в три стакана одновременно. — Наш лучший бармен, бариста, владелец паба и просто лучший человек на свете! — Не подлизывайся, Хван, — смеется Чанбин. — На своем байке не дам погонять. Чанбин поднимает взгляд и кивает Минхо, улыбка тут же смягчает его черты. — Рад тебя видеть. Держись подальше от Хана, если не хочешь проснуться с татухой на лбу. — Я уже предупредил его, — усмехается Хёнджин. — А это, — Хёнджин поворачивается к паре, сидящей напротив, — Чонин и Сынмин. Не обращай внимания, если они начнут спорить. Два парня, оба определенно альфы, не обращая внимания на людей вокруг, целуются так, будто сейчас сожрут друг друга. Чонин, крепкий жилистый, с татуировкой, ползущей по шее, отрывается от Сынмина на мгновение и поднимает свой бокал в немом приветствии. Сынмин, с умными пронзительными глазами, изучающе смотрит на Минхо, а потом на Хёнджина, и его губы трогает лёгкая спокойная улыбка. — Слышал о тебе, — говорит Сынмин, его голос звучит сипловато. — Рад знакомству, — Минхо кивает. Хёнджин, что, рассказывал обо мне? — Они… — шепчет Минхо Хёнджину на ухо, не в силах отвести взгляд. — Да, — Хёнджин усмехается, отхлёбывая пиво, которое кто-то уже успел ему подсунуть. — Вместе уже лет шесть. Свой автосервис держат. Немыслимо. Два альфы вместе. Публично. В их стране такое, мягко говоря, не одобряется, а если быть точным — порицается. Минхо кивает, чувствуя, как земля уходит из-под ног от какого-то дикого, головокружительного любопытства. Этот мир, со своими, непонятными ему пока правилами, манит и пугает одновременно. И в центре этого мира — смеющийся и сияющий Хёнджин. Минхо тянется за своим стаканом, который Чанбин ему уже наполнил. Похоже, виски сегодня понадобится больше, чем он думал. — А это мой лучший друг, — Хёнджин широко улыбается, сверкая глазами, — и именинник — Хан, — он двумя руками, театральным жестом, указывает на невысокого парня, на что тот наиграно кланяется. Хан оказывается хрупким на вид омегой с иссиня-чёрными волнистыми волосами до плеч и множеством серебряных колец в ушах. Он висит на шее у человека, которого Минхо с ходу записывает в омеги. Тот худой, невысокий, со светлыми волосами, собранными в низкий небрежный пучок. На нём… розовая пушистая шуба. — А это его альфа, — представляет Хёнджин. Альфа? Парень в розовой шубке широко улыбается и подается к Минхо для рукопожатия: — Феликс, — мурлычет баритоном на грани с басом и протягивает небольшую ладонь. Альфа. — Минхо, очень приятно, — Минхо смотрит в оба глаза как завороженный. Феликс выглядит, будто спустился с небес или вылез из аниме. — Еще немного, и я начну ревновать, — Хёнджин склоняется над ухом Минхо и отвешивает ему шутливый шлепок по заднице. — А это Чан, — Хёнджин кивает на огромную тень, отделившуюся от стены позади парочки. Минхо аж отшатывается, за что ему сразу становится неловко, и вокруг раздаются смешки. Если Феликс хрупкая, почти фарфоровая статуэтка в розовом, то Чан — шкаф. Невысокий, но плечи, кажется, не пролезут в стандартные двери. Его лицо с правильными, крупными, почти классическими чертами украшает легкая ухмылка и серьга в брови. Он молча кивает в ответ, и его тёмные, спокойные глаза внимательно изучают Минхо. — Чан тоже омега. Он, Хан и Феликс держат свой тату-салон, — поясняет Хёнджин, и в его голосе звучит отчётливая нота удовольствия от производимого эффекта на Минхо. — И они оба с Ханом принадлежат Феликсу, — шепчет на самое ухо Минхо, — буквально. Ликс их пометил. Минхо чуть не давится виски, который только что отпил. Уняв пекло в горле и подступающий кашель, он ошарашенно смотрит на Хёнджина, ловя его насмешливый взгляд. — Я не пошутил, — на грани слышимости произносит Хёнджин. Метки вообще огромная редкость, это связывает альфу и омегу на всю жизнь. А чтобы альфа пометил двоих омег — немыслимо! Хёнджин утягивает Минхо на свободное место на диване и сжимает его ладонь: — Расслабься, тут все свои. — Извини, я просто… Я в шоке. — Никогда не бывал в таких местах? — Хёнджин со смешинкой в глазах изучает лицо Минхо. — Нет. Спустя время и некоторое количество алкоголя Минхо удается расслабиться, и он расплывается довольной лужицей по кожаному дивану. Хёнджин настойчиво зовет его танцевать, но Минхо отказывается, так как танцевать не любит. Отодрав себя от дивана, он прилипает к барной стойке, наблюдая за этим калейдоскопом. Розовая шуба Феликса мелькает в толпе, пока он танцует, зажатый между Чаном и висящим на нём Ханом. Чанбин подливает всем и сыплет искромётными шутками. Чонин и Сынмин спорят о чём-то, жестикулируя, и спор явно вот-вот перерастет в потасовку, но заканчивается тем, что Сынмин засасывает Чонина. Какие-то люди, имена которых Хёнджин назвал вскользь, толпятся, толкаются и танцуют пьяными телами. Здесь нет правил. Вернее, правила есть, но абсолютно другие. Это мир по ту сторону «приличного общества». Мир, где можно всё или почти всё. И от этой свободы у Минхо кружится голова сильнее, чем от виски. Хёнджин тут как рыба в воде. Его хлопают по плечу, тянут выпить, обмениваются с ним короткими, полными намёков фразами. Он часть этого единого организма, и, наблюдая за ним, Минхо чувствует абсолютно дурацкий укол ревности. Примерно к четвертому бокалу виски Минхо перестает удивляться и начинает получать удовольствие. К шестому он уже смеется над чьей-то глупой шуткой и кивает Чанбину, который рассказывает очередную немыслимую историю. После восьмого он делает робкий комплимент розовой шубе Феликса. Тот сияет, как новогодняя ёлка, и наливает ему какую-то адскую самодельную настойку, от которой горло обжигает до задницы и проступают слезы. Он чувствует себя лёгким, невесомым и невероятно привлекательным под тяжёлым, тёплым взглядом Хёнджина, который не сводит с него глаз. Когда в крохотной душной подсобке Хёнджин прижимает его к стене и, не говоря ни слова, опускается перед ним на колени, Минхо просто запрокидывает голову с тихим стоном. Он впивается пальцами в волосы Хёнджина, глядя в потолок, где мигает неоновая лампа, и думает, что, возможно, жизнь прекрасная штука. Когда пальцы Хёнджина скользят меж его ягодиц, он напрягается и тут же опускает взгляд на расплывшегося в хищном оскале омегу. — Позволь мне… — Хёнджин медленно стаскивает вниз болтающиеся на коленях джинсы с бельём. Минхо соображает очень туго. — Здесь? — он поплывшим взглядом окидывает небольшое помещение. — Сюда никто не зайдёт, — Хёнджин откидывает джинсы на стул и выпрямляется, — Я взял у Чанбина ключи. Я так хочу тебя, — он утыкается носом в висок Минхо и жарко выдыхает. — Я много выпил, не думаю, что я смогу… — Тсс, — Хёнджин накрывает его губы двумя пальцами, прижимаясь всем телом, — Я хочу сначала вылизать тебя. Всего. От головки до ануса, а потом трахнуть твою тугую дырку. Ты позволишь мне это сделать? По телу Минхо проходит мелкая дрожь, но не от страха за свою задницу, а от предвкушения. Он шумно дышит, утопая в этих бездонных серых глазах. Один раз ведь живём, верно? — Да, только я никогда… — он, почему-то смутившись, отводит взгляд в сторону. — Я догадался, — Хёнджин закусывает губу, рассматривая лицо альфы. — Я сделаю всё, чтобы тебе понравилось, — он утягивает Минхо в глубокий поцелуй, от чего тут же помещение заполняет густой альфий феромон. Минхо тонет в крепких и цепких объятиях. Он задыхается, когда от запаха Хёнджина, вперемешку с алкоголем, становится трудно дышать. Ноги, абсолютно ватные, подкашиваются сами, и Хёнджин подхватывает его под ягодицы, прижимая к себе еще крепче, и утягивает их на диван. Хёнджин толкает Минхо пятерней в грудь, и тот приземляется голым задом на прохладную поверхность. Хёнджин берет глубоко, так что у обоих глаза закатываются. Он сосет звучно, с невозможно пошлыми звуками, стоя на коленях меж широко разведенных ног Минхо. Минхо со скрипом проезжается задницей по коже дивана, когда Хёнджин, подхватив его под колени, рывком тянет на себя. Воздух обжигает легкие, а собственное тело ощущается чужим. Минхо сдавленно ахает, оказываясь сложенным пополам, с прижатыми к груди ногами и абсолютно открытым перед Хёнджином. Тонкая, уже влажная водолазка, противно прилипает к коже и собирается гармошкой на спине. Пальцы на ногах поджимаются от чужого языка меж булок, и уши предательски горят от смущения. Минхо, абсолютно потерянный в собственных ощущениях, рвано дышит и тихо протяжно стонет, пока Хёнджин вытворяет какие-то чудеса своим ртом. Минхо моргает, когда Хёнджин с звонким чмоком отстраняется и тянется к ящику комода, доставая что-то. — Надеюсь, Чонин с Сынмином не сильно расстроятся, — он хохочет, бросая на диван флакон со смазкой и початую пачку презервативов. Минхо вздрагивает от прикосновения горячих губ к внутренней стороне бедра. — Опустись на пол на колени, грудью на диван, — голос Хёнджина звучит хрипло, на грани шёпота, перемешиваясь с доносящейся музыкой из-за двери и галдежом. Минхо сползает безвольной лужей, пытаясь обрести равновесие на подрагивающих ногах. — Вот так, молодец, — задранная до лопаток водолазка тут же заставляет вздрогнуть от прохлады, и на спину опускается горячая крупная ладонь, поглаживая. — Ты не представляешь, насколько ты сейчас красивый, — едва слышно. — Поверю тебе на слово, — всё, на что хватило Минхо. Из-за спины Минхо раздается сипловатый смешок и щелчок крышки. — Постарайся расслабиться. Минхо расслаблен. Минхо так расслаблен, что засунь в него сейчас Хёнджин руку по локоть — он не возразит. Он сипло стонет и бесстыже, недопустимо для альфы, подаётся бедрами назад, самостоятельно насаживаясь на длинные узловатые пальцы. Что-то мычит в ответ на одобрительные реплики Хёнджина. На мгновение перестает дышать и впивается короткими ногтями в обивку дивана, когда Хёнджин его заполняет собой до предела. Вход жжёт, а внизу живота волны удовольствия ласкают все внутренности пеной. Он выгибает спину и прижимает Хёнджина к себе за бедро, до синяков впиваясь пальцами. Хёнджин рвано дышит где-то над ухом, вгрызаясь зубами в холку как животное, удерживая в своих объятиях от падения. Вместе с хриплым стоном в глазах Минхо темнеет, а весь мир становится поразительно беззвучным. Он сжимается на вколачивающемся в него члене, едва дыша. Минхо выползает из подсобки на ватных ногах, с глупой блаженной улыбкой и тлеющим огнём глубоко в животе. Хёнджин идёт рядом, слегка касаясь его поясницы кончиками пальцев, и его лицо такое хищное и довольное, что Минхо снова плывёт. Появившийся в поле зрения Чанбин утаскивает куда-то Хёнджина, кажется, ему нужно помочь затащить кеги с пивом. А Минхо, пьяный от выпивки, адреналина и недавнего оргазма, остается растерянно стоять посреди тесной толпы. Откуда-то возникает Феликс, накидывает на Минхо свою розовую шубу, вливает в него свою блядскую настойку и испаряется, будто его тут никогда и не было. Хан подскакивает к нему с диким блеском глаз в неоновом свете. — Минхо! Ты просто сокровище! — он обнимает его за талию. От него пахнет табаком, дорогим парфюмом и чем-то непонятным. — Я? — Минхо расплывается в глупой пьяной улыбке. — Я смотрю на тебя и вижу чистый, девственный холст. Руки так и чешутся. — Я уже не девственный, — Минхо глупо хихикает и икает. — И это замечательно! — Хан кладет обе руки на его плечи и ведёт куда-то в сторону, заплетаясь с Минхо ногами. — Знаешь, у меня есть потрясающее предложение для тебя! — О чём ты? — Минхо подозрительно отшатывается, но слишком поздно. Хан уже ведёт его, разговаривая плавно и убедительно, в сторону выхода. — Знаешь, у меня есть маленький секрет, как разнообразить сексуальную жизнь, — он выводит Минхо на улицу и настойчиво ведёт куда-то. — Я… Я уже разнообразил, — он вновь хихикает. — И это здорово! Но я могу сделать что-то, от чего Хёнджин будет просто в восторге! — он театрально взмахивает рукой. — Давай, нам сюда, вот так, осторожно. Ой, главное не упасть, — они оказываются в каком-то тёмном помещении, и вдруг по нему разливается ослепительно яркий холодный белый свет. — Да? И, — он икает, едва стоя на ногах, — и что это? — Вот так, давай, — Хан, шатаясь, берет его за руки и помогает забраться на кресло. — Давай это снимем, — он стягивает розовую шубу и отбрасывает в сторону. — Вот так, откинься на спинку, расслабься, — он поглаживает Минхо по бедру. — Мммм, как тут хорошо, — Минхо расползается желешкой по сидению. — Уздечка, — заговорщицки шепчет Хан, уже доставая стерильный контейнер с инструментами и шурша упаковками. — Это же самое чувствительное место. Ощущения будут улет у обоих! Минхо, чей мозг уже давно плывет по течению этого безумного вечера, смотрит на блестящие щипцы на металлическом подносе и какие-то непонятные штуки. Следит за тем, как Хан кладет руку на пояс его джинсов. — Это больно? — Как укус комара, — уверяет его Хан, и его улыбка самая искренняя. — Давай, — он откидывается всем весом на спинку, сквозь прикрытые веки смотря на то, как Хан расстегивает ему джинсы, приспускает вместе с бельем, довольно улюлюкая и рассматривая член. Пахнет чем-то медицинским, вперемешку с табаком от Хана. Он просит шире раздвинуть ноги, чем-то шебуршит, пока сознание Минхо уплывает в далекие дали. Из вакуума его выдергивают встревоженные голоса, которые больше похожи на перепалку. — Блять, Хан, что ты с ним сотворил?! — Минхо едва разлепляет веки, натыкаясь взглядом сначала на встревоженного Хёнджина, потом на красного смеющегося Феликса и поджимающего губы Чана. — Да я что? Я вот красоту навел. — Минхо, ты как? — Хёнджин смотрит то на лицо, то на пах Минхо. — Так и скажи, что хотел ему в трусы залезть, — Хёнджин недовольно оглядывается на Хана. — Супер. Кажется, я сделал что-то глупое, — Минхо заторможенно улыбается и отключается.

***

Сознание к Минхо возвращается неохотно, как будто всплывая со дна. Сначала приходит ощущение чего-то твёрдого под щекой, пахнущего Хёнджином. Потом — тяжёлая рука на его животе, горячая и влажная от сна, слегка подрагивает. Чужая грудь мерно вздымается, горячее дыхание обжигает затылок. В черепушке перекатываются свинцовые шары, заставляя поморщиться от тяжести и боли. Поясницу непривычно тянет. И наконец, вишенка на торте — ноющая боль в самом нежном месте, которая расцветает при первой же попытке пошевелиться, и ощущение чего-то инородного. Минхо страдальчески стонет, не открывая глаз. Память как пёстрое лоскутное одеяло: неоновые вспышки, грохот музыки, душная подсобка, горький вкус какой-то адской настойки, розовая шуба и хитрая улыбка Хана, склонившегося над ним… Минхо осторожно приоткрывает один глаз. Он лежит лицом к грубой кирпичной стене, в кровати на втором этаже гаража. Свет пробивается сквозь запылённое окно, освещая голый торец какого-то ящика и стену, увешанную затёртыми постерами рок-групп. Он лежит в одних трусах. Рука на его животе вновь вздрагивает, пальцы впиваются в кожу чуть сильнее. — Живой? — голос Хёнджина, хриплый от сна, звучит прямо в затылок. — Не уверен, — выдавливает Минхо, не решаясь пошевелиться. Минхо переворачивается на спину, тут же морщась от странного ощущения в паху, и скользит рукой под резинку белья, почти сразу натыкаясь на что-то явно металлическое. — Господи, я что, член проколол? — резко садится в кровати, тут же стонет от треска в черепной коробке и боли в заднице. Хёнджин глухо усмехается и приподнимается на локтях. — Честно говоря, все охренели, — смеется. Минхо немного неуверенно оттягивает резинку боксеров, рассматривая «творение» Хана: под головкой красуется металлическая штанга, кожа вокруг слегка отечная. — Только не говори, что вы толпой рассматривали мой член, — Минхо поворачивается, встречаясь с привычными смешинками в глазах. — У тебя красивый член, — Хёнджин едва сдерживает рвущийся смешок, на что получает испепеляющий взгляд. — Почему ты меня не остановил? — Минхо хочется смеяться от абсурда. Спасибо, что не тату на лбу. — Меня рядом не было, — Хёнджин выползает из кровати, натягивая на голое тело замызганные джинсы. — Чанбин утащил меня таскать кеги. А когда я вернулся, тебя и Хана нигде не было. Нашли вас в его салоне — ты уже красовался с довольной физиономией и новым аксессуаром. Говорил, что сам согласился. — Я был в невменяемом состоянии! — Минхо садится, игнорируя протест мышц, боль и это новое, назойливое ощущение инородного тела. Мир плывет и он жмурится. — Это… это издевательство. Мне на работу завтра. В костюме. Как я буду… ходить? — Осторожно, — невозмутимо отвечает Хёнджин, натягивая чёрную футболку. — И, наверное, широко расставляя ноги. Будет эффектно. Минхо швыряет в него подушкой. Хёнджин ловко ловит её одной рукой и смеется — настоящим, громким смехом, от которого в груди Минхо что-то ёкает, несмотря на возмущение. — Ладно, ладно, не бухти. Хан оставил инструкцию и средство для ухода. Где-то тут. — Он начинает рыться в груде вещей на стуле. — А, вот. Он протягивает Минхо маленькую баночку с прозрачной жидкостью и листок. Минхо, краснея, берет их. На листке округлым почерком пляшут буквы: Минхо! Поздравляю с первым шагом в мир прекрасного! Промывать 3 раза в день этим антисептиком. Не трогать грязными руками. Крутить, вынимать и трахаться можно только через 4-6 недель, когда всё заживёт! Если покраснеет, будет гноиться или пульсировать — звони мне сразу! Не стесняйся! Целую! Твой Хан ♡ Минхо пялится на «целую», глупо моргая. Он скомкал бы записку, но рука не повинуется. Вместо этого он читает её ещё раз. Потом смотрит на баночку. Следом на свою руку, всё ещё засунутую в боксеры, и на штангу, которую он боится даже трогать. — Еще и трахаться шесть недель нельзя, — Минхо отшвыривает записку на кровать и плюхается спиной на матрас. — Ну… — Хёнджин нарочито загадочно играет бровями, и Минхо в мгновение ощущает, как его щеки и мочки ушей обдает жаром. Минхо натягивает одеяло по самую макушку, прячась от смущения, стыда и вчерашних воспоминаний. Рядом проминается матрас, и Хёнджин настойчиво тянет одеяло на себя, в которое Минхо вгрызается чуть ли не зубами. — Не веди себя как ребенок, — Хёнджин шумно выдыхает, — Ты… жалеешь? — Нет, — он глухо буркает из-под одеяла, — Мне неловко. — Мне очень понравилось, — Хёнджин скользит ладонью под одеяло и слегка сжимает бедро. — Мне тоже… Просто, — Минхо немного стягивает одеяло, высовывая из-под него нос, — Мне надо все переварить.

***

Шесть недель вынужденного почти воздержания сложнее всего даются Хёнджину. Вечерами, когда Минхо приезжает к Хёнджину, тот со всей ответственностью обрабатывает пирсинг, оправдывая это тем, что без него Минхо никак не справится. И не важно, что по утрам как-то справляется. Он сидит на коленях в ногах альфы и с нескрываемым голодом смотрит на украшение, представляя, как эта штанга будет ощущаться на языке. Минхо это откровенно забавляет: то, как омега чуть ли не скулит, пока ватной палочкой в антисептике всё обрабатывает и заходится слюной. Чуть позже, разложив Хёнджина на кровати, медленно, дразня, как самый законченный садист, Минхо стягивает с него одежду. Откидывает на пол уже влажные боксеры, подхватывает под поясницу, тянет на себя и зарывается лицом меж широко разведённых ног. Хёнджин хватает сухой воздух ртом и цепляется одной рукой за изголовье кровати, другой — впивается в смоляные волосы Минхо, что-то сбивчиво шепча. Он пахнет так ярко и так сладко, что у Минхо мозг превращается в кисель, рискуя вытечь из черепушки. Хёнджин извивается и всхлипывает, пока, изогнувшись в спине до хруста в позвонках, не кончает Минхо на лицо, выкрикивая его имя. Он явно смущается, когда осознаёт, что сделал, и рассыпается в неловких извинениях. — Перестань, — Минхо перебивает, утирая сперму с щеки пальцами и тут же проталкивая эти пальцы в его мокрый и горячий рот. Хёнджин стонет еще громче с расширившимися от удивления глазами, которые тут же закатываются. Минхо трахает этот рот пальцами, жадно наблюдая, как они по костяшки утопают, обхватываемые пухлыми губами. Свой член ноет от возбуждения и пирсинга, зажатого тканью трусов. Хёнджин, кажется, понимает всё и даже больше — подрагивающими руками приспускает белье, давая свободу. Лижет мутным взглядом по члену. Вновь закатывает глаза, пока пальцы в его рту пошло хлюпают. Он осторожно, стараясь не задеть штангу, берет член Минхо у основания и второй рукой, подушечками пальцев, ласкает влажную головку. Минхо рвано выдыхает и шипит сквозь сжатые зубы от перевозбуждения. Кончает резко, обильно, засаживая пальцы в глотку до основания. Хёнджин давится и заходится кашлем, из уголков глаз проступают слезы. Минхо вынимает пальцы, наклоняется, заключает его лицо в ладонях и целует, прихватывая верхнюю губу. — Теперь ты меня прости, — он шумно дышит и прислоняется лбом ко лбу. — Какие планы на выходные? — отдышавшись, спрашивает Хёнджин. — Черт, — Минхо прикрывает глаза ладонью и откидывается на смятую постель, — Я совсем забыл. — М? — Хёнджин смотрит выжидающе. — Родители организовали мне свиданку, — Минхо издает неловкий смешок, — Отказаться не получилось. Схожу ради приличия, потом скажу, что не моё. — Мне начинать ревновать? — Хёнджин прикусывает губу, сдерживая ползущую на лицо улыбку. — Не говори ерунды, — Минхо поворачивается на бок. — Это какая-то дочь маминой приятельницы, я не вдавался в подробности. — Настолько неинтересно? — Угу, — Минхо подбирается ближе и обнимает, слегка сжимая бок Хёнджина, — А после, вечером, мы можем устроить тест-драйв, — он многозначительно опускает взгляд на свой пах. — Ммм, уже не могу дождаться, как буду тебе отсасывать, — выдыхает на ухо Минхо, от чего его член мгновенно оживает. — Так, не дразни меня, — он поправляет в трусах восставшую часть тела под звонкий довольный смех Хёнджина. — Может, хочешь провести выходные у меня? — Приглашаешь к себе? — Ну да, — Минхо пожимает плечами. — Ты ни разу у меня не был. — Хочу. Мне интересно посмотреть, как ты живёшь, — Хёнджин утыкается носом в шею альфы и шумно вдыхает. — Если весь твой дом пахнет тобой, то я к тебе перееду, — он довольно улыбается и смеётся. — Я не против. Хёнджин фыркает: — Тебе говорили, что ты скучный? — Дай подумаю… Кажется, мне этого не говорили целых дня… три? — он вскидывает брови и усмехается.

***

Минхо надевает самый безупречный костюм из своей коллекции, выбирает галстук, который отец подарил ему на повышение, затягивает потуже. Раздражается сам на себя, когда получается криво. Нервными рваными движениями перевязывает галстук. В ресторан он приходит на десять минут раньше. Девушка — милая, с умными глазами — уже сидит за столиком, нервно поправляет одежду и волосы. Минхо выдыхает резко, словно его ведут на казнь, и делает шаг вперед. Они говорят. О работе, о книгах, о погоде. Она вполне приятная. И абсолютно чужая. Наверное, несколько месяцев назад он бы сейчас приглашал её на второе свидание. Она что-то увлечённо щебечет. Но Минхо сидит, нервно кусает нижнюю губу и хочет, чтобы она поскорее заткнулась. Через час, закрыв их счет, Минхо извиняется и выходит на улицу. Ослабляет дурацкий галстук, стягивает пиджак с плеч и перекидывает через предплечье. Набирает номер отца. — Всё, — резко выдыхает сталью в голосе, не утруждая себя приветствием. — Это последний раз. Я встретился с ней. Она хорошая, но не для меня. Мне с ней не по пути. — Минхо, сынок, ты не понимаешь… — Понимаю, — перебивает. — Я понимаю, что вы хотите для меня счастья. Но моё счастье — не она и не такие, как она. Моё счастье выглядит совсем иначе. Отец, я люблю вас. Но с сегодняшнего дня моя личная жизнь — это только моя жизнь. Больше не звоните с такими предложениями. Пожалуйста. Я надеюсь, что ты меня услышал. Он не ждет ответа и просто сбрасывает вызов. Ладони влажные и мелко подрагивают, но на душе — пусто и светло, как после грозы. Он плетется по улице, не зная куда, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть, которую он нёс годами. Дома он как не в себя старается над ужином. Пытается зайти с козырей: ягнёнка на гриле и парфе. На столе красуется огромный букет белых пионов — он как-то не спрашивал, любит ли Хёнджин цветы. Но ведь обычно омеги их любят? Ладно, Хёнджин не обычный омега. Минхо надеется, что он хотя бы их не ненавидит. Увлеченный готовкой, альфа совсем теряет счет времени и приходит в себя от звонка в дверь. Разочарованно стонет от того, что не успевает накрыть на стол, но несется со всех ног. Распахивает дверь и удивленно тихо охает: Хёнджин, будто его подменили, в белой тончайшей блузке и белых джинсах, волосы собраны в низкий хвост. Стоит и неловко мнется на пороге. — Дыши, пожалуйста. Я не дотащу твой труп, — шутит откровенно тупо, но это точно его Хёнджин. — Вау, — всё, на что хватает умственных способностей альфы. — Что, таким я тебе нравлюсь больше? — он с лукавым прищуром склоняет голову на бок. — Нет, — отвешивает себе мысленную оплеуху. — То есть да, — он беспомощно заглядывает в насмешливые глаза. — То есть нет. — Расслабься, я шучу. Вся черная одежда в стирке, — нарочито небрежно. — Проходи. Я приготовил нам ужин, — он ступает назад, впуская своего гостя. — Что на ужин? — медленно проходит внутрь, оглядываясь по сторонам и вылизывая все окружение жадными глазами. — Ягненок с овощами на гриле и парфе. — Ого. Ты так заморочился, — Хёнджин зависает на мгновение на лице Минхо, пытаясь что-то рассмотреть. — Хотел тебя удивить, — явно смущенно выдыхает альфа. — Спасибо. — Пойдем в гостиную, — Минхо переплетает их пальцы и утягивает за собой. Хёнджин с удовольствием втягивает воздух носом и издает какие-то невнятные одобрительные звуки. И тут же округляет глаза, когда видит посреди столика у дивана огромный пушистый букет. Он молчит так долго, что Минхо начинает нервничать. — Это тебе, — Минхо неловко чешет шею, — Я не знал, любишь ли ты, но подумал… — Они такие красивые, — Хенджин касается кончиками пальцев лепестков, нежно, будто они могут рассыпаться в труху, — Мне никто не дарил цветы, — Хёнджин поворачивается к нему. В его глазах нет насмешки. Есть что-то тёплое, почти нежное, что заставляет сердце Минхо сделать неловкий кувырок. — Спасибо. Минхо утягивает его на себя, давит ладонью за затылок и ловит губы своими. Хёнджин довольно выдыхает — почти урчит, как кот. Минхо мычит в поцелуй и с неохотой отрывается, опасаясь, что до ужина дело не дойдет. — У тебя красивая квартира. Я по-другому представлял, — улыбается. — Как представлял? — Думал, будет что-то стерильно-белое или уныло-серое, — он сдерживает смешок, — а у тебя так… тепло и уютно, — он вновь завертел головой по сторонам. Минхо фыркает и качает головой с легкой улыбкой на лице. — Поможешь накрыть на стол? Я не успел. — Без проблем, — клюёт альфу в кончик носа, — говори, что делать! — он привычным жестом заворачивает рукава своей блузки. Хёнджин несдержанно стонет и прикрывает глаза от сочного ягнёнка, ласкающего все его вкусовые рецепторы. Минхо уже в красках представляет, как Хёнджин будет стонать под ним. — Черт, это так вкусно, — он вновь удовлетворенно стонет, перекатывая на языке тающий нежный парфе, — за такой ужин готов отдаться прямо на этом столе. — Тогда ложись на стол, — Минхо отставляет бокал с вином. — Так, а вот сейчас ты меня действительно удивил, — Хёнджин неловко смеётся и утирает уголок губ салфеткой, встречаясь с темным тяжёлым взглядом альфы. Минхо медленно, одну за одной, расстёгивает пуговицы своей рубашки под удивленно-восхищенным взглядом Хёнджина. Воздух вокруг почти моментально пропитывается приторно-сладким ароматом, и Минхо готов поклясться, что уже чувствует вкус потекшего омеги. Хёнджин, как в замедленной съёмке, отодвигается на стуле и встаёт из-за стола. В пару секунд преодолевает расстояние между ними и седлает бёдра альфы, тут же оказываясь в плену сильных рук. Минхо почти рычит в кусачий поцелуй и тут же зализывает крохотную ранку на полной лопнувшей губе. Хёнджин от этого поверхностно дышит и рвано сопит. Минхо вылизывает его шею жадно, будто наркоман, дорвавшийся до дозы. Слизывает испарину и сладость с уязвимого горла. С хрен знает какой попытки по счету, под смешки Хёнджина, расстёгивает белоснежные джинсы и тут же ныряет ладонями под бельё. Сжимает горячие ягодицы, липкие и влажные от смазки. — Блять, у нас потоп, — утыкается носом в висок омеги и шумно дышит. Мозг плывёт от его феромонов. — С тебя новые штаны, — усмехается и жмётся всем телом ещё ближе. — Хоть двадцать штанов. — Я хочу тебе отсосать, — Хёнджин отрывается от припухших губ. — Потом делай со мной что хочешь, — едва договорив, он сползает с бёдер альфы и устраивается у него в ногах. Минхо помогает расстегнуть свои брюки и приподнимает бедра, пока Хёнджин цепкими пальцами стягивает их. Омега весь раскрасневшийся, растрёпанный, с призывно торчащими темноватыми сосками сквозь полупрозрачную ткань блузки, разводит ноги альфы. Почти пищит от восторга, когда смело обхватывает ладонью член Минхо и гладит большим пальцем влажную головку. Мажет языком под уздечкой, цепляя пирсинг, и закатывает глаза с утробным стоном. Минхо, кажется, коротит от этого. Он нетерпеливо подаётся бёдрами вперёд, на что Хёнджин усмехается и шикает, продолжая дразнить языком. Альфа откидывается на спинку стула, не в силах больше смотреть на это блядство, иначе кончит, как пубертатный школьник. Хёнджин стонет несдержанно, глубоко насаживается до булькающих звуков, сжимается горлом на члене и впивается короткими ногтями в бёдра альфы. Минхо зарывается пальцами в его растрёпанные волосы и давит на макушку. Едва сдерживает себя от того, чтобы отодрать этот чертов рот. Закусывает нижнюю губу и сводит брови, напрягается всем телом и тихо прерывисто стонет, балансируя на грани. Хёнджин сильнее сжимает его горлом и двигается активнее, явно задыхаясь и тут же закашливаясь от ударившей в нёбо струи. Омега с влажным звуком отстраняется и слизывает кончиком языка проступившую в уголке губ сперму. В тусклом теплом вечернем свете его ключицы и шея влажно блестят, грудь тяжело вздымается. Минхо подаётся вперёд и тянет за предплечье на себя — помогает вновь сесть на свои бёдра. Целует губы — сначала верхнюю, следом нижнюю; языком раздвигает податливые губы и скользит внутрь, тут же сталкиваясь со своим собственным вкусом. Хёнджин отвечает лениво, едва ворочая языком, зарываясь руками в короткие волосы на затылке альфы. Минхо, не разрывая поцелуй, отодвигает в сторону тарелку с бокалом, краем глаза ловит падение корзинки с хлебом. Приподнимается, удерживая Хёнджина, и усаживает его на стол. На ощупь стягивает с него джинсы. Расстёгивает блузку под чужой смешок, путаясь в бесконечных мелких пуговицах. Оголяет торс омеги и прихватывает губами сосок, второй прокручивает между пальцев. Хёнджина гнёт дугой от россыпи горячих поцелуев, дорожкой скользящих от груди к низу живота. Минхо прижимает его лопатками к поверхности стола и с тихим шорохом стягивает безнадёжно испорченные джинсы вместе с бельём. Выцеловывает бёдра, оставляя красноватые пятна, которые завтра станут синяками. Прикусывает за сочное местечко прямо с внутренней стороны бедра под коленом и тут же зализывает, когда Хёнджин возмущённо выдыхает. Разводит его ноги шире и прижимает к груди, складывая омегу пополам. Широко мажет языком — от сжимающегося и просящего колечка до поджатых яиц. Хёнджин виляет задом и стонет, впиваясь пальцами в собственные голени. Язык Минхо, кажется, ещё немного и достанет до гланд. Омега хнычет и, задыхаясь, умоляет вставить поскорее. — Резинки в спальне, — Минхо нависает над румяным лицом и тяжело дышит, — Подожди минуту. Он не успевает отстраниться, как Хёнджин хватает его за предплечье: — Мы можем без них. Я на таблетках, — шумно дышит и, не моргая, смотрит в глаза. — Уверен? — Хёнджин кивает в ответ. Минхо стягивает до конца свои брюки и, переступив ногами, отшвыривает в сторону. Снимает с себя мятую рубашку и отправляет вслед за брюками. — Может, перевернешься? — предлагает альфа, — Мне жалко твою спину. — Хорошая идея, — Хёнджин с помощью Минхо переворачивается грудью на стол и касается ногами прохладного пола. Тихо стонет от затекшей поясницы и тут же призывно отставляет текущий зад. От вида пульсирующей дырки, порциями выталкивающей из себя тягучую смазку, Минхо хрипло стонет в голос. Входит плавно, сразу до основания. Хёнджин рвано выдыхает и утыкается влажным лбом в столешницу. Он подаётся навстречу и мелодично стонет на каждый толчок. Крепко зажмуривается и поджимает пальцы на разъезжающихся ногах. С оглушительным треском что-то падает и разбивается. Минхо резко, до звонких влажных шлепков, вбивается и прижимает омегу к столу. Хёнджин выстанывает его имя и содрогается под руками альфы. У альфы почти темнеет в глазах, когда низ живота напрягается и у основания набухает узел. Он пережимает себя и рывком выходит, додрачивая и окропляя покрасневшие ягодицы. Утыкается мокрым лбом в поясницу омеги и гулко дышит. Минхо выпрямляется, едва удерживая себя на ногах, сгребает Хёнджина со стола и разворачивает к себе лицом. Минхо на секунду теряет равновесие, тут же краснея от неловкости, и Хёнджин подхватывает его под локоть. Хёнджин, весь мокрый и липкий от пота, заключает Минхо в свои объятья-тиски и тяжело дышит над его ухом. — Пойдем в душ? — сипит Минхо не своим голосом. — Я бы в ванной полежал. С тобой. — Тогда в ванную. Они, едва уместившись в достаточно просторной ванной, лежат, сплетаясь своими конечностями. Пушистая пена вываливается со всех сторон. Хёнджин сооружает на голове Минхо что-то немыслимое из пены и хохочет, как ребенок. — Кстати, как твое свидание? — Какое? — Минхо на мгновение подвисает. — А, это. Никак, я даже имя ее не запомнил. Сказал родителям, чтобы больше не лезли и пытались меня знакомить. — И часто они так? — Ммм, с моих… лет двадцати. — Сочувствую, — Хёнджин смеется. — А твои? — У меня классные родители, — Хёнджин пожимает плечами. — Ты никогда не рассказывал о них, — Минхо выводит указательным пальцем пенные узоры на чужом бедре. — Как-то разговор не заходил, — он вновь пожимает плечами. — Они в другом городе живут, мы редко видимся, но часто созваниваемся. Хёнджин касается кончиками пальцев шеи альфы и звонко смеется. — Прости, я оставил огромный засос на полшеи. Будешь звездой офисных сплетен. Минхо ловит его пальцы и прижимает к своей шее, откидывается всем весом на грудь Хёнджина и усмехается: — Да похер. — Что я слышу, Ли Минхо? — Хёнджин легонько, насмешливо пихает его плечом, поглаживая под водой его живот. — Я все равно собрался увольняться. — Ты… — Хёнджин ощутимо напрягается. — Не шутишь? — Не шучу. Так осточертело всё. Надоело видеть эти рожи каждый день. — Я… Ого… Поздравляю? — Хёнджин обнимает его крепче, от чего Минхо сдавленно охает. — Чем будешь заниматься? — Пока не знаю… — Минхо рассеянно скользит взглядом по швам кафеля. — Отдохну несколько месяцев, а потом решу. — Раз ты почти свободный человек… То, — голос Хёнджина вкрадчивый, будто гипнотизирует. — Мы с ребятами каждый год на две-три недели устраиваем выезд. Хочешь со мной? Минхо разворачивается всем корпусом и ловит серьезный взгляд Хёнджина. — Но я же водить не умею, тем более байк, — он часто моргает, — И байк… Хёнджин накрывает его губы указательным пальцем и широко улыбается: — Поедешь со мной, — он довольно щурится, — Так значит, это «да»? Минхо кивает и тянется за поцелуем, от резкого движения вода выплескивается через край.

***

Полгода спустя.

Монотонное жужжание тату-машинки спустя несколько часов начинает подбешивать. Пот градом льётся со лба, щекотно течёт по вискам и капает на одноразовую простыню на кушетке. Минхо лежит, стиснув зубы, и проклинает всех богов на свете. Он опять повелся. В который уже раз? Джисон над ним, с медицинской маской, натянутой до глаз, сосредоточенно сопит и продолжает терзать уже онемевшую руку. — Хо, перерыв нужен? — Долго ещё? — Минхо едва выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Минут сорок — час максимум, — Хан отрывается от руки альфы и окидывает его беглым удовлетворённым взглядом. — Давай без перерыва. Поясница ноет так, будто его Хёнджин драл без остановки двое суток. Минхо выдыхает и пытается сконцентрироваться на чём-то приятном. — Не напрягай так руку, — в сотый раз напоминает Хан. — Напомни мне, чтобы я больше не велся на твои уговоры. — Эй, чувак, — Хан смеётся, — если бы тебе не нравилось, то я бы не бил тебе второй рукав за полгода. Минхо хмыкает. За спиной негромко хлопает входная дверь и раздаются уверенные шаги по стерильно-серому кафелю. — Бля, Хван, ну бахилы надень, — тут же бурчит Хан, — сколько раз говорить можно? Как варвар. Это тебя еще Чан не видит. — Ладно-ладно, не ворчи. Не успел зайти, — жалуясь, шуршит бахилами и возникает рядом с кушеткой, — Вау! — он восхищенно хлопает глазами. — Круто же? — Хан отрывается от работы и гордо расправляет плечи. — Не то слово, — Хёнджин, едва дыша, разглядывает почти законченный рукав. — Всё, не вертись тут, сядь на диван. Хёнджин мимолетно клюет в лоб Минхо и оставляет рядом с ним на столике стаканчик айс-американо. Минхо одними губами шепчет «спасибо» и расплывается в довольной улыбке. За рёбрами, как обычно при взгляде на Хёнджина, разливается тягучее тепло, и он прикрывает глаза. — Кстати, я тут такой крутой эскиз нарисовал, — от этих слов Хана Минхо мгновенно напрягается всем телом. — От ключиц до члена! — с диким блеском в круглых глазах выдает Хан. — Я не поведусь на это, — Минхо отрицательно машет головой. — Эй, хватит пытаться залезть в трусы к моему альфе! — Хёнджин подается на диване вперёд и недовольно сверкает глазами. — Это искусство! — Хан, твою мать! — Из подсобки выходит недовольный Чан. — Какого хрена ты чай разлил на стол и не вытер?! — Прости, дорогой, я торопился и отвлёкся, — он посылает ему воздушный поцелуй, скрытый маской. — Еще раз, и я тебе этот чай в зад затолкаю, — он угрожающе тычет указательным пальцем в сторону Хана и тут же кидает свой взгляд на «гостей». — Всем привет, — он, не утруждая себя излишней вежливостью, тут же скрывается в соседнем кабинете. — Что с ним такое? — отвисший Хёнджин пялится на Хана. — Он в последнее время на всех бросается. У вас что-то случилось? Хан вновь отрывается от работы и с опаской оглядывается на дверь, за которой скрылся Чан. Вернув свой взгляд на Хёнджина, он подается вперед к парням и понижает голос: — Вы скоро станете дядями, — он едва слышно шепчет. — Только тссс. Мы через неделю собирались рассказать. — Что?! — Хёнджин вскакивает на ноги и хватается за голову, лежащий Минхо округляет глаза. — Ты… ты? — Да не я, идиот, — Хан тихо смеется и указывает взглядом на дверь, скрывающую их от Чана. — Оооо, — в один голос озадаченно тянут Хёнджин с Минхо.

Конец :)