Черным по белому

      Прошла одна, две секунды оглушительной, неловкой тишины, разорванной лишь моим сбивчивым дыханием. И тут я услышала смех. Мори стоял, слегка сгорбившись, одна рука закрывала рот, но смех вырывался наружу, сотрясая его плечи. Че смешного — Ох, прошу прощения, — выдохнул он, — Я вас так засмущал? Его тон был не извиняющимся, а скорее сочувственно-веселым. Он качнул головой, будто дивясь самому себе или мне. — Не думал, что вам так будут непривычны комплименты. С такой необычной внешностью.       Он сделал небольшую, многозначительную паузу, позволяя этим словам повиснуть. «Необычной» — не «красивой», не «привлекательной». Именно «необычной». Словно описывая "экспонат". Затем он комично, почти по-клоунски, подмигнул одним глазом, и на его лице снова вспыхнула лукавая улыбка. — ...И спасибо за комплимент, — добавил он, явно имея в виду, на мой нелепый выпад про его рост. — Взаимность — это мило. — Закончил он, под конец слегка склонив голову набок.       После еще одной короткой паузы, в которой он, казалось, окончательно брал себя в руки, его выражение снова стало более деловым, но уже без той тяжелой, аналитической серьезности. Взгляд стал теплее, словно мы только что разделили какую-то маленькую, глупую шутку. — И что ж, — произнес он, делая широкий, приглашающий жест рукой вперед, по направлению нашего движения. — Думаю, после этой маленькой беседы, как мы и хотели, можем продолжить идти? Осталось совсем немного.       Он снова повернулся, но не полностью, уже ожидая меня, чтобы вести. На этот раз его поза была менее закрытой, шаг — чуть более расслабленным. Эта нелепая сцена, казалось, не отдалила нас, а, наоборот, создал какую-то причудливую, но ощутимую связь.

***

      Наконец, он остановился перед ничем не примечательным зданием, скорее всего, частью старого делового квартала. Фасад был строгим, без вывесок. Он без лишних слов достал из кармана брюк ключ, щелкнул замком и распахнул деревянную дверь. Придерживая дверь, он сделал изящный, почти галантный жест. — Дамы вперед. — Произнес он.       Я сделала нерешительный шаг внутрь, робко оглядываясь. В помещении царил полумрак. Вечерний свет с улицы слабо пробивался через большие окна в небольшом холле, выхватывая из темноты контуры пустых вешалок и полок. Воздух был спертым, пахло старым деревом, пылью. От чего казалось что тут не бывали, примерно, со времен динозавров. Он точно тут вообще работает? Не включая свет в холле, он повел меня по короткому коридору и остановился у одной из дверей. Снова щелчок ключа — на этот раз более современного, по звуку. Дверь открылась. — Прошу, — сказал он, вновь пропуская меня первой. Чувствую себя принцессой. А его своим дворецким. Или просто богатой сучкой которую из-за влияния боготворят. Я внутренне выдохнула. Ну и ну, даже парни не были так галантны, а тут такой sugar daddy. Емаа..       Я переступила порог. Помещение представляло собой медицинский кабинет. Слева, у стены стояла классическая кожаная кушетка для осмотров, рядом — небольшой столик с лампами и инструментальным стерилизатором. Напротив — высокий шкаф с застекленными дверцами, за которыми рядами стояли бутыли, склянки, коробки с препаратами и аккуратные бинты. Все было чисто, почти стерильно.       Но с другой стороны, под единственным большим окном стоял массивный офисный стол старого образца, заваленный стопками бумаг, папками и несколькими книгами в твердых переплетах. На столе громоздилась старая лампа с зеленым абажуром. И сбоку, у стены, стояла небольшая тумбочка. Воздух здесь пах просто.. не знаю даже что сказать, вроде свежо, а вроде присутствует едкий запах каких то лекарств. Бээ.. —Присаживайтесь, пожалуйста, — вежливо указал он на единственный стул (не считая его, у стола) с прямой спинкой, который он сразу же пододвинул напротив своего стола. Раздался щелчок, и теперь в комнате не стоял полумрак, ведь он наконец таки включил свет. Сам он прошел за стол и, не садясь, стал перебирать какие-то бумаги, как бы наводя порядок, но взгляд его мельком возвращался ко мне, скользя по моей фигуре.       Сидя на жестком стуле, я машинально, почти незаметно, покачивала носком туфли. В тишине кабинета этот легкий стук о ножку стула казался оглушительно громким.       Пока он заканчивал перебирать бумаги, я огляделась с новым любопытством. Контраст между хирургической чистотой столика с инструментами, и творческим беспорядком на письменном столе, был поразительным. После мой взгляд скользнул уже на него. Он... Слишком.. Уж слишком, похож на него. Будто и не косплеер вовсе. Может спросить? Косит ли он под Мори Огая? Хотя, даже так, врач, вместо настоящего имени, представился именем персонажа? Че за хуйня, это не то что бы не смешно, это не профессионально, с его то стороны как врача.       Наконец, он положил последнюю папку. Отчего мои мысли ушли на задний план. Не садясь в кресло, он медленно, почти театрально, обошел массивный стол и прислонился к его краю боком, скрестив руки на груди. Белый халат слегка натянулся на его плечах. Неосознанно я отметила, что плечи у него были.. Широкие. Соблазнительный дяденька. И блять, серьезно? В Японии же вроде почти все, как метр с кепку, какого хера этот дядя такой высокий. — И так, Лебедева-кун, — начал он. Его голос вынул меня из моих глубокомысленных и всемирно масштабных рассуждений заставив меня вновь взглянуть на него. Его голос в тишине кабинета звучал иначе — не мягко, не по-отечески, а четко, профессионально, без лишних интонаций. Это был голос, ставящий диагноз, а не утешающий. — Прежде чем начать, позвольте задать еще несколько уточняющих вопросов. Для анамнеза, так сказать.       Он выдержал паузу, словно давая мне осознать формальность момента. Затем, вместо того чтобы сесть в кресло, он присел на самый край стола, над котором только что стоял, перебирая бумаги. Это поза напомнила мне школьные дни. Когда во время контрольных, примерно в шестом классе, математичка так же садилась на край своего стола, и я, блять, сидела прямо напротив него, на первых партах. Контролировала она меня как какой то херов, тюремщик. Не смотря конечно при этом за другими. Которые пользовались такой возможностью. Словила же эта старуха гипперфикс на мне.. В то же время, Мори напротив слегка наклонил голову, и вопросы посыпались, быстро и точно, как пункты в анкете. — Вы упомянули анемию. Это подтвержденный диагноз? Принимаете ли вы что-нибудь? Железо, может быть?       Его глаза, под прищуром от яркого света, изучали не только мое лицо, но, казалось, и бледность кожи, цвет губ, пытаясь визуально подтвердить или опровергнуть мои слова еще до того, как я успею ответить. Атмосфера из «помогающего разговора» окончательно сменилась атмосферой клинического приема, где я была не собеседником, а объектом изучения. — Да, конечно, железо, — ответила я почти машинально. Он не проронил ни слова в ответ, лишь медленно кивнул, будто ставя галочку в невидимом протоколе. Плавно соскользнув задницей со стола, он сделал один неспешный шаг в сторону медицинской части кабинету к тому самому застекленному шкафу. Его движения были лишены суеты — экономичные, выверенные, как у хирурга, знающего расположение каждого инструмента с закрытыми глазами. — Дозировка? — спросил он через плечо, уже изучая этикетки на бутылочках и коробках. Вопрос прозвучал как сухой, технический запрос данных для заполнения графы. Я открыла рот, чтобы ответить, но он, не оборачиваясь, уже отдал следующую инструкцию, мягкую по тону, но не допускающую возражений: — И... пересядьте, пожалуйста, на кушетку.       Я послушно подчинилась, медленно вставая со стула и делая пару шагов к кожаной поверхности. — Пятьдесят миллиграмм, один раз в день, — наконец выдавила я, опускаясь на прохладную кожу. Голос прозвучал тише, чем я хотела.       Он лишь снова кивнул, уже доставая со столика стетоскоп и компактный электронный тонометр. Затем подошел ко мне. И снова оказался слишком близко. Пространство личного комфорта было безжалостно нарушено необходимостью осмотра. Я внутренне сжалась, но заставила себя оставаться неподвижной. — Для полноты картины, позвольте провести базовые измерения, — заявил он, и это уже не было просьбой или вопросом. Это был приказ врача. Его взгляд стал абсолютно клиническим, лишенным той милой, отцовской теплоты, что была на улице.       Он протянул манжету тонометра. Я автоматически подняла руку, но его пальцы все равно нашли мое запястье, чтобы поправить положение манжеты. Прикосновение было профессиональным, быстрым, без лишнего давления. Его пальцы были холодными и сухими, как инструмент. Но для моего страха не было разницы — инструмент это или рука. По спине мгновенно пробежал леденящий спазм, волна отвращения и паники, которую я пыталась задавить. Но тело не обманешь — я невольно, едва заметно, вздрогнула.       Его взгляд, до этого сосредоточенный на манжете, тут же поднялся и на секунду задержался на моем лице. Он не сказал ничего, веки его слегка снова припустились, а в глубине темных зрачков мелькнуло быстрое, аналитическое понимание. Заметил.       Никак это не прокомментировав, он нажал кнопку на тонометре. Манжета сдавила запястье. В тишине кабинета было слышно лишь тихое жужжание прибора. Я сидела, стараясь дышать ровно, чувствуя, как даже после такого сию секундного прикосновения, в висках так и отдается стук сердца. Тихий, настойчивый сигнал тонометра разрезал тягучую тишину кабинета. Мори склонился, чтобы взглянуть на дисплей. Его лицо оставалось невозмутимым, но левая бровь дрогнула и едва заметно приподнялась — не в удивлении, а скорее в подтверждении внутренней догадки. — Сердцебиение учащенное, — произнес он нейтрально, снимая манжету. Не продолжая реплику, его пальцы снова скользнули по моей коже, но на этот раз я была готова — замерла, превратившись в статую, внутренне сжавшись в комок, чтобы не выдать новой дрожи.       Отложив тонометр, он взял стетоскоп. Металлическая головка блеснула в свете ламп. Он на мгновение задержал ее в ладони, и я подумала, что пытается согреть. Но когда он, обойдя меня, приложил диафрагму к моей спине, я все равно почувствовала леденящий холодок, просочившийся внутрь, прямо к позвонкам. — Дышите, — скомандовал он тихо, но четко. Его голос был прямо у моего уха. — Не дышите.       Я попыталась сделать глубокий, размеренный вдох, но воздух словно застревал в горле. Его собственное дыхание было настолько тихим, почти призрачным, что казалось, он его вовсе затаил. Он слушал. Внимательно, методично, перемещая холодный диск по моей спине — между лопатками, ниже, сбоку. Его лицо находилось в сантиметрах от моего плеча. Краем глаза я мельком видела его профиль, ощущала его взгляд, будто физическое касание, скользящий по моей шее, по линии волос, по контуру уха. Он изучал не только легкие. Он изучал меня — напряжение в мышцах, подавленную дрожь, частоту глотательных движений, бледность кожи под светом ламп. Молчание в комнате было густым, как желе, насыщенным невысказанными диагнозами — и медицинскими, и психологическими. Секунды тянулись мучительно. Он слушал дольше, чем, казалось бы, требовалось для стандартного осмотра.       Наконец, давление исчезло. Он отодвинулся почти бесшумно — лишь легкий шорох ткани и едва слышный шаг по полированному полу. Я не оборачивалась, сидя неподвижно, пока он обходил кушетку и снова возникал в моем поле зрения. Его лицо было передо мной, но выражение на нем изменилось. Исчезла даже тень прежней мягкости или игривости. Оно стало сосредоточенным, слегка отрешенным, какое бывает у ученого, погруженного в сложные расчеты, или у диагноста, сличающего симптомы с редким заболеванием. В моем случае, когда ловлю экстаз от прекрасного тайтла. Он снял стетоскоп с ушей, и инструмент, еще секунду назад бывший продолжением его слуха, безжизненно повис в его опущенной руке. — Легкие чистые, — констатировал он голосом, лишенным всякой эмоциональной окраски, как машина, зачитывающая результат теста. Он отложил стетоскоп на столик, и за два шага пододвинул тот самый стул на котором я сидела, и казалось почти плюхнулся на него, нежели сел, прямо напротив меня. И закинув колено на колено, вновь удостоил взглядом мою тушку, которая все также располагалась на кушетке. — Но общая картина... можно сказать, напряженная, — продолжил он, сделав небольшую, но тяжелую паузу, давая этим словам осесть в тишине кабинета. — Тахикардия, мышечный гипертонус, реакция на тактильные стимулы явно превышает норму даже для человека в стрессовой ситуации после происшествия. — Он перечислял симптомы ровным, бесстрастным тоном, отделяя их от меня, превращая в сухие пункты клинического случая. — Это говорит не только о последствиях анемии и потери сознания. Это говорит о глубоком стрессе. Возможно, шоке.       Он наклонился чуть ближе, и в его взгляде произошла окончательная трансформация. Он стал пронзительным, уже не просто изучающим, а почти проникающим, будто пытался заглянуть за зрачки прямо в хаотичный вихрь мыслей, крутящихся у меня в голове. — Екатерина-кун, — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало не как обращение, а как призыв к ответу, — Кроме анемии, есть ли у вас в анамнезе что-то еще? Панические атаки? Тревожное расстройство?       В воздухе, тонкой, но отчетливой стеной. — Это важно? — Прозвучало довольно таки резко и плоско. Хоть я и не собиралась отвечать с язвительностью, лишь, только, поинтересоваться. Я тут же, поспешила смягчить ответ. — Ну, точнее.. Думаю я знаю в чем проблема. Но это никак не прописано у меня в медицинских бумажках.. Поэтому... — Я не закончила, и просто замолчала. Потому что по его взгляду стало понятно, он понял, что я не хочу об этом говорить. Он молчал несколько секунд, никак не реагируя, и тишина снова стала осязаемой. Затем он медленно, почти церемониально, откинулся на спинку стула, разорвав то напряженное сближение. Его пальцы сложились в замок на коленях. — Ясно, — произнес он нейтрально. Не «хорошо», не «как скажете». «Ясно». Как констатация факта. — Тогда, если вам не сложно, не могли бы вы вновь уже более детально рассказать свою историю? Мне нужно прояснить кое-что. — Он пропустил тот факт, что совсем недавно спрашивал о другом, и начал сначала. Ну вроде как, не большой таки запрос, с чего бы и нет. Мысленно сразу согласилась я. — Конечно, вовсе нет. — Замахала я руками в знак отрицания, от чего то да смутившись. — И вот, я снова решила пересказать свое ебейшее приключение прекрасное утро, с самого начала.       Когда мой рассказ дошел до точки когда я очнулась в переулке, он вдруг уточнил у меня, шла ли я прямо до того места где мы встретились. Ответив на этот вопрос положительно, он слегка озадаченно спросил, — То есть, вы целых двадцать метров проходили, так и не попросив у кого-нибудь помощи? — Услышав такое нелепое и неожиданное обвинение в мою сторону, я аж поперхнулась воздухом. — Что? Нет! Вовсе не так. — Резко воскликнула я. Я блять, что ебанатка столько пробежать и даже у кого ни будь помощи попросить не удосужиться. Звучит так, будто я специально кого-то выбирала. И на выбирав, выбрала именно его, в качестве спасательного круга. бляздец.. Да и не прошла я столько метров.. И тут до меня дошло, — То есть подождите, очнулась я вовсе не около парка, а.. — Мыслила я вслух, и после наконец подняв взгляд на персону напротив себя, — Извините, ошибочка тут вышла.. И судя по вашим словам, что возможно ближайший парк, так далек, то пришла я в себя точно не там.. Потому и понятно, почему я не знала местность. Ну и не ходила бы я столько, молча в тряпочку.. — Будто оправдывалась я перед ним, немного жестикулируя. — Тогда у меня, просто на просто, не получилось разглядеть местности.. — Я вновь вспомнила ту парочку, и плавно погрузилась в мысли.       Этот же хаотичный вихрь мыслей, вдруг прервал голос — Вот и загвоздка. Почему же вы оказались значительно дальше? — Даже зная, что я не знаю ответа, он задал этот вопрос куда-то в пустоту, глядя мне за спину. — Не стал бы вор волочить вас так далеко, чтобы спрятать улики. Да и не осталось бы такое незамеченным в черте города. Действительно, логики ноль. Любой тупой грабитель не стал бы так заморачиваться. Что за чертовщина? Магия какая-то?       И тут Мори резко встал со стула. Звук резко отодвинутых ножек о линолеум заставил меня вздрогнуть. На мгновение его высокая тень полностью накрыла меня, отрезая от света ламп. Его пальцы, секунду назад расслабленно лежавшие на коленях, теперь были плотно сжались в кулаки, а халат натянулся на широких плечах. Я испуганно подняла голову, ожидая увидеть на его лице эту перемену, но Мори был совершенно спокоен. Лицо его было абсолютно спокойным, лишь в глубине темных зрачков, как на дне колодца, плясали едва заметные, лихорадочные искры. Он шумно вздохнул, будто от усталости, и этот вздох показался мне слишком... театральным. Фальшивым. — Может, воды? — неловко спросили меня.        Рука неосознанно потянулась к горлу, лягнув на него, и недолго думая я кивнула. — Да, пожалуйста. — под конец вышло слегка хрипло.       Мори слегка улыбнулся кончиками губ, и сдвинув стул назад, прошел к своему столу, рядом с которым стояла небольшая тумбочка, а на ней уже кувшин. Вытащив из самой тумбочки пару сложенных друг в друга пластиковых стаканчиков, он достал один и снова закрыл тумбу. Следующим действием, он похоже уже наливал воду на столе, стоя спиной ко мне. Через пару мгновений теперь он уже был передо мной, протягивая мне стакан воды. — Благодарю, — пробормотала я, беря его. Вода была прохладной, почти холодной. Я выпила залпом, до дна. Жидкость действительно была освежающей, смывая ком в горле и принося краткое, обманчивое облегчение.       Пару секунд, или немного дольше, я просто сидела, поставив уже пустой стаканчик около меня, на кушетку, пытаясь собрать мысли в кучу. Почему я вообще тогда потеряла сознание? Из-за анемии? Нет же, я хорошо придерживалась равномерного принятия лекарств.       И тут, не резкое головокружение, как в парке, а нарастающую, мягкую, неумолимую волну тяжести. Веки стали будто свинцовыми, и сильно хотелось, полностью нырнуть в глубокий-глубокий сон. Я резко встала с кушетки, что было плохой идеей, шатаясь, как пьяная. Пол под ногами уплывал, теряя твердость. — Извините, — произнесла я, и мой голос прозвучал странно, отдаленно, будто из другого конца туннеля. — Похоже, у меня снова... Я не успела договорить. Пол окончательно ушел из-под ног. Тело обмякло, готовое рухнуть на холодный линолеум. Но падения не последовало. — Опа... Осторожно, — прозвучал прямо над моим ухом спокойный, почти ласковый голос. В нем не было ни капли удивления. Только мягкое, ожидаемое предостережение. Мое запрокинувшееся лицо увидело сначала белые потолочные панели, а затем — склонившееся надо мной лицо Мори. Близко-близко. Он улыбался. Но это была вовсе не добрая, а совершенно иная улыбка — удовлетворенная, почти нежная. Улыбка человека, чей расчет, чей долгий, терпеливый эксперимент, наконец, увенчался абсолютным, безупречным успехом.       И только сейчас, сквозь ледяную, парализующую волну оцепенения, я почувствовала его крепкие, уверенные руки. Они действовали без капли колебаний: сначала обхватили меня за талию, перехватывая на лету, а затем одна рука плавно и легко скользнула под мои колени. Мое тело, полностью лишенное воли, было без труда поднято с пола и прижато к его груди. Я висела на его руках, как сломанная тряпичная кукла. И самое ужасное — не было уже ни ненавистного мне спазма от прикосновения, ни острого отвращения. Только всепоглощающая, тягучая слабость. И после вновь, уже знакомая мне тьма.