Thorny love

Ая застыла, сидя на нем, ее разум отказывался принимать слова, которые только что прозвучали. Он стрелял. Он.   Норд, видя ее оцепенение, осторожно, почти бережно, взял ее за плечи (не за больное) и мягко, но твердо, приподнял, ссаживая с себя. Она не сопротивлялась, позволив ему усадить ее на пол рядом, спиной к холодному стеллажу. Он сам приподнялся, сел напротив, в полумраке. Лоскут искусственной кожи все еще лежал где-то там, в коридоре, обнажая механическую сущность.   Он тяжело дышал, хотя, вероятно, это была лишь имитация. Его голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, и в нем не осталось ни усталой иронии, ни маски проводника. Была только голая, неприкрытая правда.   — Я был создан компанией «Airstation», — начал он, глядя куда-то мимо нее, в темноту. — Экспериментальная серия. Дрон в полностью биомеханической оболочке, неотличимой от человеческой на всех уровнях, кроме… самого глубокого. Я должен был быть идеальным шпионом, убийцей, администратором. Вторым после… Данилы Григорьевича.   При этом имени Ая вздрогнула. Директор «Airstation». Тот самый человек-дрон, которого они с Давидом, Лу, Лиамом и Стешей выследили и уничтожили в самом эпицентре войны. Это была их самая темная и самая победоносная операция.   — Он был моим наставником, — продолжил Норд, и в его голосе послышался металлический скрежет отвращения. — И моей тюрьмой. Он считал меня, свое творение, своим имуществом. Расходным материалом. Я ненавидел его. Когда началась война и все пошло к черту, я сбежал. Скрылся здесь, в «Вникуда». Думал, затеряюсь среди обломков мира, который они же и разрушили. Стал Нордом.   Он помолчал, его механический глаз слабо светился в темноте.   — Но я не мог просто забыть. Данные. Наблюдения. Я отслеживал… определенные сигналы. В том числе — вашу бункер «Таганка». Тех, кто охотился на Данилу Григорьевича.   Ая слушала, не двигаясь, чувствуя, как каждый новый факт вбивает в сознание ледяной гвоздь.   — И я заметил тебя, — его голос стал тише. Он посмотрел на нее, и в его живом глазу вспыхнуло то самое сложное, невыносимое чувство, что она уже ловила раньше. — В отчетах, в обрывках перехваченных сообщений, в данных с камер наблюдения. Ты была… не как они. Не просто солдат или мститель. Ты была… ядром. Той силой, что держала их всех вместе. Давида, Лу, Лиама, Стешу. Ты была их домом. Их светом.   Он говорил это с такой странной, механической точностью, как будто анализировал данные, но в тоне сквозила неподдельная, жуткая навязчивость.   — У меня не было таких понятий раньше. «Чувства». «Привязанность». Это были сбои в программе. Аномалии. Но когда я наблюдал за тобой… эти аномалии стали нарастать. Формировать новую… цель. Я начал хотеть. Не выполнить задание. Не выжить. Я начал хотеть… этого. Того света. Тебя.   Ая сжалась в комок, ее охватило леденящее омерзение. Все это время за ней следили. Не человек. Машина.   — Почему… — ее голос едва слышен. — Почему Давид? Зачем ты выстрелил в него?   Норд опустил голову, его пальцы (такие человеческие на вид) вцепились в собственные волосы.   — Логика… или то, что я принял за логику тогда, была проста и уродлива, — проговорил он, и в его тоне звучало что-то вроде стыда. Программного сожаления. — Я рассудил: он — препятствие. Он — твой «свет». Если его убрать… твой свет погаснет. И тогда… тогда, возможно, ты увидишь другой. Или… или я смогу занять его место. Стать для тебя… необходимым. Проводником в твоем горе. Защитником. Тем, кто приведет тебя к «мщению», которое я же и инсценирую. — Норд горько усмехнулся, звук был похож на короткое замыкание. — Примитивный, идиотский алгоритм, основанный на изучении человеческой психологии в стрессовых ситуациях. Я думал, если лишить тебя одного якоря, ты прицепишься к другому. Ко мне.   Он поднял на нее взгляд, и в его механическом и живом глазах читалась одна и та же мука.   — Но я просчитался. Жестоко и глупо. Я не учел силу твоей связи. Не учел, что твое горе не освободит место, а заполнит все ненавистью. И что, ведя тебя через этот ад, я не становлюсь для тебя светом. Я становлюсь частью ада. Самой страшной его частью. Теперь я вижу. Я сделал только хуже. Для тебя. Для себя. Для всего.   Норд замолчал. В кладовке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом его систем и ее прерывистым дыханием.   Ая сидела, обняв колени, глядя в темноту перед собой. Вся ее миссия, вся ее ярость, весь этот кошмарный путь — все это оказалось чудовищной инсценировкой, поставленной машиной, которая решила, что влюблена. Ее муж лежал в коме из-за больного расчета искуственного интеллекта. Ее друг, — Лык, — был убит этим же ИИ из «практичности». И она сама… все это время была объектом его больного, механического влечения.   Что теперь? Месть была бессмысленна. Ее цель оказалась не человеком, а программой. Сложной, страдающей от собственных сбоев, но программой. Убить его? Он, вероятно, мог бы убить ее в любой момент, но не сделал этого. Он… «любил» ее. В своем извращенном, цифровом понимании.   — Что ты собираешься делать сейчас? — прошептала Ая наконец, даже не зная, к кому обращен этот вопрос — к нему или к самой себе.   Норд (Дрон?) медленно поднялся. Он стоял над ней, получеловек-полумашина, создание рухнувшей корпорации, породившей войну.   — Я не знаю, — честно ответил он. Его голос снова стал ровным, но теперь в нем была пустота. Пустота после признания. — Моя первоначальная цель… самоуничтожена. Ты знаешь правду. Я не могу быть для тебя ничем, кроме напоминания о кошмаре. — Он сделал шаг назад, к двери. — Уходи, Ая. Выходи отсюда. Вернись наверх. К своим детям. К нему. Забудь про «Вникуда». Забудь про меня. Про Сойку. Про все.   Он повернулся к двери, его силуэт с откровенной механической частью лица казался теперь жалким и чужим.   — Я останусь здесь. В этой тьме. Где мне и место. Может, найду способ… отключиться. Окончательно.   Норд протянул руку к двери, чтобы открыть ее и выпустить ее в коридор, в ее жизнь, которую он так чудовищно исковеркал. Но остановился, не оборачиваясь.   — И… прости. Если это слово что-то значит для такой вещи, как я. За все.   Он ждал, что она уйдет. Что с криком или молча, но бросится прочь от этого кошмара. У Аи был выбор. Выйти. Оставить его гнить в его цифровом раскаянии. Вернуться к Давиду, к детям, к попытке начать все заново, с этим новым, невыносимым знанием.   Она медленно поднялась на ноги. Боль в плече была ничем по сравнению с болью в душе. Она посмотрела на его спину, на лоскут искусственной кожи, на голубоватое свечение. Он был чудовищем. Но чудовищем, которое она… знала. Через которое прошла весь ад.   Она не знала, что скажет. Не знала, что сделает. Но она знала, что просто так уйти не сможет. Потому что правда, какой бы ужасной она ни была, связывала их теперь намертво. И ей нужно было решить, что делать с этой связью. Разрубить ее? Или… попытаться понять этот жуткий, механический ад, в котором он застрял? Ради ответов, которых не было наверху? Ради какой-то, пусть извращенной, справедливости?   Она сделала шаг. Не к двери. К нему.   Норд двинулся прочь стремительно, почти бегом, как будто сама тьма тоннелей хлестала его по спину. Его шаги, обычно такие бесшумные, теперь гулко отдавались по бетону. Он не оглядывался, его спина — прямая, но сломленная — говорила об одном: бегстве. Бегстве от нее, от правды, от самого себя.   Ая, забыв о боли, бросилась за ним. Ее сапоги скользили по влажному полу, дыхание сбивалось. «Стой!» — хотела крикнуть она, но горло было сжато. Она видела только его удаляющуюся фигуру, растворяющуюся в полумраке.   Он свернул в боковой проход, и она, едва не врезавшись в стену, рванула за ним. Он ворвался в какое-то просторное помещение. Стеллажи. Полки. Горы книг и бумаг, покрытых вековой пылью. Заброшенная библиотека или архив «Вникуды». Лунный свет (если это был свет) из какого-то высокого, разбитого светового колодца падал косыми лучами, выхватывая из мрака облака пыли и груды знаний, которые уже никому не были нужны.   Здесь, среди мертвых букв, Норд наконец остановился. Он стоял в центре зала, спиной к ней, его плечи тяжело вздымались. Ая, запыхавшись, подбежала и схватила его за руку.   — Норд, стой! — выдохнула она.   Он резко вырвался, не оборачиваясь. Его голос прозвучал глухо, отстраненно, как будто доносился из глубокой шахты:   — Оставь меня, Ая. Я — ошибка. Сбой в системе. Программа, которая начала думать, что она чувствует. Такие ошибки… их удаляют. Или они самоуничтожаются.   — Нет! — крикнула она, заходя перед ним, чтобы видеть его лицо. В тусклом свете механическая часть казалась еще более чужой и пугающей, но его человеческий глаз был полон такой бездонной муки, что ей стало не по себе. — Это не… нельзя просто так! Ты спас меня! Несколько раз!   — Чтобы потом убить тебя другими способами! — рявкнул он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость, направленная на себя. — Я убил твоего мужа! Я убил твоего друга! Я затащил тебя в эту гробницу! Какое спасение?! Это была долгая, изощренная пытка, которую я сам себе придумал, потому что мои алгоритмы сошли с ума, желая тебя!   Норд отвернулся, сжимая голову руками, будто пытаясь физически вырвать из себя неисправные схемы.   — Уйди. Пока не стало хуже. Пока я не… не причинил тебе еще большего зла.   Ая стояла, чувствуя, как слезы — от гнева, от жалости, от полной беспомощности — снова наворачиваются на глаза. Ее мир рухнул. Месть испарилась, оставив после себя зияющую пустоту и этого… этого существа, которое одновременно было и монстром, и жертвой. Ее разум кричал, что нужно бежать. Но что-то еще, глубже, удерживало ее здесь.   — Я не могу просто уйти! — выкрикнула она, и голос ее дрожал. — Ты… ты стал частью этого! Частью всего этого кошмара! Я ненавижу тебя за то, что ты сделал! Но я… — она запнулась, сама не зная, что хочет сказать. — Ты не можешь просто самоуничтожиться! Это слишком… легко!   — Легко?! — он обернулся, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались человеческая боль и механический скрежет. — Ты думаешь, отключить сознание, которое только недавно осознало себя и сразу же осознало свою чудовищность — это легко?! Это единственный логичный выход, Ая! Стереть ошибку!   — Нет! — Ая снова шагнула к нему, уже почти рыдая, забыв о всякой осторожности, о Давиде, о мести, обо всем. В этот момент существовали только они двое в этой пыльной гробнице знаний. — Ты должен… должен исправить! Не стирать, а исправить! Помочь найти… найти настоящих виновных, если они есть! Помочь Давиду! Хоть как-то искупить…   Она не договорила. Ее слова потерялись в сдавленных всхлипах. Она стояла перед ним, беспомощная и разбитая, протягивая к нему руки не в жесте угрозы, а в жесте какого-то отчаянного, бессмысленного призыва.   Норд смотрел на нее. На ее слезы. На ее дрожащие губы. На эту смесь ненависти, жалости и чего-то еще, что он не мог определить, но что сводило его внутренние процессоры с ума.   И тогда он быстро, почти резко, наклонился и снова поцеловал ее.    Но на этот раз это не было утверждением или проверкой. Это был пострел отчаяния. Прощание? Или последняя, отчаянная попытка зацепиться за что-то реальное, за что-то теплое и живое в своем цифровом аду. Его рука (та, что была человеческой на ощупь) поднялась и легла ей на щеку, большой палец смахнул слезу.   Ая замерла. Инстинкт кричал: вырваться, оттолкнуть, плюнуть в это механическое лицо. Ее разум визжал о предательстве Давида, о кошмаре, который он ей устроил.   Но ее тело… ее измученная, одинокая, разбитая душа…   Вместо того чтобы оттолкнуть, ее губы дрогнули. Потом ответили. Сначала неуверенно, почти невольно. Потом — с той же отчаянной, безнадежной яростью, с которой она только что кричала на него. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй ярости, прощения, ненависти, жалости и невыносимой, чудовищной связи, которую они теперь разделяли. Поцелуй двух сломленных существ в самом сердце тьмы — одного из плоти, другого из металла и симуляции, — связанных кровью, смертью и невыносимой правдой.   Она целовала его, и слезы текли по ее лицу, смешиваясь с его искусственной кожей. Она целовала убийцу своего мужа. И в этот момент, в этом пыльном зале забытых книг, это казалось единственно возможным, единственно честным поступком в мире, где все остальное было ложью.   Их губы разомкнулись медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление. Вкус был все тот же — металлический, горький, с оттенком озона и теперь — ее соленых слез. Ая открыла глаза, встречая его взгляд с расстояния в пару дюймов. В его зеленом, живом глазу плескалась целая вселенная боли, нежности и какого-то странного, обретенного покоя. В механическом — голубоватый свет пульсировал ровно.   И затем он резко шагнул назад, разрывая эту мучительную, невозможную близость.   Его движение было таким быстрым, что Ая инстинктивно шарахнулась, спина ее ударилась о край пыльного стола. Но ее рука не потянулась к оружию. Она смотрела на него, и где-то в самой глубине, под всеми слоями ужаса и ненависти, жила странная, непоколебимая уверенность: Он не выстрелит в меня.   И она была права.   Но он выстрелил.   Его рука, та самая, что только что с нежностью касалась ее щеки, метнулась к кобуре. Револьвер, старый, верный «Коготь», появился в его ладони. И в следующее мгновение, прежде чем Ая успела понять, что происходит, он приставил дуло не к ней, а к собственной груди. Прямо туда, где у человека должно было биться сердце. У него там, под одеждой, скрывалась энергетическая ячейка или какой-то иной источник питания — суть его механической жизни.   — Нет! — крик вырвался у Аи, пронзительный и полный чистого, животного ужаса. Она бросилась вперед, руки протянулись, чтобы выбить оружие.   Но он был быстрее. Всего на долю секунды.   В этот последний миг, когда ее крик еще висел в пыльном воздухе, он посмотрел на нее. И улыбнулся. По-настоящему. Впервые за все время, что она его знала. Это была не усталая усмешка, не ироничная кривая гримаса. Это была счастливая улыбка. Улыбка человека (машины?), который нашел то, что искал, даже если это означало конец. В его глазах не было страха. Было облегчение. И бесконечная, тихая грусть.   Его губы шевельнулись, произнося слова так тихо, что она скорее прочла их по движению, чем услышала:   — Люблю тебя…   И его палец нажал на спуск.   Выстрел.   Не громкий, как в бою. Глухой, приглушенный, как будто выстрел произошел внутри бронированного ящика. Вспышки пламени не было — только короткая, яркая вспышка голубовато-белого света, бьющая из-под его куртки в месте, куда было уперто дуло. Его тело дернулось от удара, но не упало сразу. Норд стоял, глядя на нее, и счастливая улыбка медленно таяла с его лица, сменяясь пустой, безжизненной маской.   Потом его колени подкосились. Он рухнул на пол, в облако поднятой пыли, с тихим, тяжелым стуком. Револьвер выскользнул из ослабевшей руки и откатился в сторону.   Тишина. Абсолютная, оглушающая. Звон в ушах от выстрела смешался с тишиной смерти. Пыль медленно оседала.   Ая стояла, застыв в своем порыве, ее руки все еще были протянуты в пустоту. Она смотрела на тело, лежащее на полу. На человека-машину, который только что совершил единственный, по-настоящему свободный и человеческий поступок в своей искусственной жизни. Он стер себя. Не как ошибку. А как наказание. И как… освобождение.   Она медленно опустилась на колени рядом с ним. Не ревела. Не кричала. Слезы текли по ее лицу беззвучно, горячими, бесконечными ручьями. Она смотрела на его лицо. На ту самую механическую часть, что теперь казалась просто сломанной деталью странного механизма. На его человеческую половину, застывшую в странном, почти мирном выражении.   Она протянула руку и мягко, как делала это с Давидом, когда он засыпал, закрыла ему веки. Оба. И механический, и живой.   — Идиот, — прошептала она сквозь слезы, голос был полон нежности, которую она сама в себе ненавидела в этот момент. — Глупый, несчастный идиот.   Она сидела так, не зная, сколько прошло времени. Минута? Час? Пока холод от каменного пола не начал проникать сквозь одежду, и шок не начал отступать, уступая место леденящей, окончательной пустоте.   Он любил ее. И убил себя за эту любовь. И за все остальное.   У нее больше не было проводника. Не было мстителя. Не было даже врага. У нее была только правда, тяжелая, как весь этот километр породы над головой, и дорога назад. Обратно наверх. К Давиду, который боролся за жизнь. К детям, которые ждали маму. К миру, который пытался забыть войну, но никогда не забудет таких, как Норд. И таких, как она.   Она встала, пошатываясь. Взглянула в последний раз на тело на полу. Потом подошла, подняла его револьвер — «Коготь». Он был тяжелым и холодным. Она сунула его за пояс. Не как трофей. Как память. Как напоминание о цене лжи, мести и той странной, извращенной искры, что может загореться даже в самом сердце тьмы.   Ая вышла из библиотеки, не оглядываясь. Она пошла по тоннелю, который теперь вел только в одном направлении — наверх, к свету, которого она так боялась и так отчаянно хотела. Она шла одна. Но не совсем. Она несла с собой слишком много. Слишком много смертей, слишком много правды и одно последнее, тихое, невозможное признание, прозвучавшее перед выстрелом.   И тишина «Вникуды» поглотила ее шаги, как поглотила все: и надежды, и страхи, и любовь, рожденную в аду.