Hawkins writer

Пропустив гостя в дом и закрыв за ним дверь, спросил: — Выпьешь что‑нибудь? — Вместилище для алкоголя, которое отдал мне Уилл, неприятно обожгло пальцы. — Чай? Кофе? Именно это я и имел в виду. Не уверен, что просто так, без повода, смог бы предложить Байерсу выпить. Момент на похоронах как будто подразумевал нечто подобное — Уилл и сам не гнушался сигаретами, что тоже является вредной привычкой, — но вот так, с порога, когда он просто пришёл вернуть мою вещь… Нет. Свой порок, свой гадкий секрет я считал чем-то грязным, низким, падшим — и потому так старательно скрывал от других. Напоить друга, этого светлого человека, с утра пораньше — всё равно что извалять его в этой скверне. Ни за что. — У тебя есть зелёный чай? Уилл снял куртку и, скользя взглядом по помещению, повесил её на вешалку в прихожей. Под джинсовкой на нём была полосатая футболка тёплых тонов — подобные часто носили в прошлом десятилетии. Она удачно подчёркивала рельеф его подтянутого тела, особенно руки. Короткие рукава плотно облегали твёрдые, в меру накаченные мышцы, выделяя их без нарочитости — ровно настолько, чтобы это выглядело привлекательно. Непритязательно, но сексуально. «Проклятье». — Есть зелёный чай с жасмином. Идём. Включив электрический чайник, подаренный родителями при переезде, и достав одну из расписных фарфоровых чашек — подарок сестёр, — я полез на полку, на которую заглядывал крайне редко: в отдел с несколькими видами чая. Кофе, который я пил с такой же регулярностью, как и виски, стоял на виду на кухонной столешнице: растворимый — рядом с чайником и большой синей кружкой (в основном я не мыл её, а просто споласкивал, поэтому в ней скопился толстый слой коричневого налёта), а капсульный — возле кофемашины. — У меня нет ничего сладкого, — виновато сказал я, заливая скрученные в трубочки сухие листья кипятком. — Но могу попробовать найти мёд. Почти уверен, что мама оставляла его здесь. — Да нет, ничего не нужно, — Уилл забрал ароматный напиток и сел за круглый обеденный стол с резными ножками. Я решил не изменять себе и заварить кофе. — У тебя мило. Он был здесь впервые. Если не брать в расчёт последние дни, единственные друзья, успевшие побывать у меня, — это Лукас и Макс. Дом был куплен около трёх лет назад, когда книга «Сон грядущий» — моя самая успешная работа на данный момент — начала приносить хорошие проценты от продаж, которые я добавил к ранее накопленной сумме. — Ага, — весело усмехнулся я, усаживаясь напротив Байерса и ставя горячий кофе на деревянную столешницу. — Раньше тут жила пожилая пара. Почти всё, что ты видишь, — их наследие. Я всё не берусь за переделку, хотя стоит. По всему дому были поклеены выцветшие обои, которые когда-то были то ли тёмно-бежевые, то ли желтоватые; различие в комнатах одно — рисунок. Например, здесь, на кухне, на них была россыпь мелких коричневых цветов, что, не спорю, было мило. Особенно, считаю, это словечко отлично описывало обстановку, когда обои были новыми, а миссис Миллер, предыдущая хозяйка, держала дом в чистоте и трепетно наводила в нём уют: всё то, что делали образцовые американские домохозяйки тех времён. Почти вся мебель также осталась от Миллеров, но я был рад и даже не уверен, что смогу избавиться от неё во время ремонта: всё было выполнено в классическом румынском стиле из натурального дуба. Тёмный лак, покрывающий мебель, производил впечатление строгости, а различные резные элементы, молочная обивка дивана в гостиной и замысловатые ручки на дверцах — элегантности. Современная техника, пришедшая вслед за мной, как ни странно, удивительным образом хорошо вписалась в обстановку, словно всегда тут и была. Она не мешала прошлому, не вступала в конфликт с его устоями, и оно отвечало взаимностью: все предметы — старые и современные — сосуществовали друг с другом в полном согласии, где‑то разбавляя излишнюю чопорность, а где‑то привнося шарм и лоск, подчёркивая гармонию между эпохами. Когда мне было дело до всего этого — не частые, надо сказать, моменты, — я был доволен. Может быть, поэтому искал предлоги и тянул с изменениями? Боялся нарушить устоявшееся равновесие? Будто если чашу весов перевесит что-то одно — я обновлял бы интерьер по современным тенденциям, — то уже будет не то. Ну либо всё это чушь собачья. И я просто ленивая, возможно, депрессивная задница, которая серьёзным раздумьям над благоустройством своего же жилища предпочтёт пропустить стаканчик крепкого и с головой уйти в выдуманные миры — и далеко не все из них удастся перенести на бумагу. Или перенести качественно. Зачастую фантазии остаются просто фантазиями, не способными развиться в сильный, цепляющий текст. Пока я не нашёл способа борьбы с этим. А хотел — сильно хотел! Мне казалось важным рассказывать истории людям. Это оказалось главной составляющей моего естества. Я делал это с раннего детства в различных вариациях, и самая, разумеется, любимая, оставившая в сердце особый след, — сюжеты для D&D с Партией. — Проведёшь экскурсию? — Конечно. Но с тебя советы по улучшению этой холостяцкой лачуги. — Замётано, — Уилл, посмотрев исподлобья, оскалился улыбкой хитрого лиса. Его лицо стало выглядеть свежее по сравнению с предыдущими днями после похорон. Улучшился сон? Пришло смирение? Становится лучше? — У меня есть задумка картины, которую я начну воплощать сразу после выполнения коммерческого заказа. Нужно найти для неё место. В голове образовался вакуум. Небытие мысли. Ощущения не менее чёткие, не менее неприятные, чем пустота в сердце. Постепенно активизируясь, внутренний голос — мой голос, а не гнусный голосок, иногда врывающийся в сознание, — завопил: «Картина? Для меня? В мой дом?.. Ещё одна?» — Оу, вау! Круто! Но ты не обязан, Уилл. Не хочу отвлекать тебя от работы. Хотя я, по правде говоря, хочу картину, — я протараторил это на одном дыхании, слишком взволнованный. Лучезарный смех Уилла наполнил пустое и безжизненное пространство этой убогой кухни, привнося в неё каплю жизни — словно цветную краску на чёрно-белый холст. У его глаз проявились незначительные по размеру лучики, тянущиеся к вискам; они тут же разгладились, стоило лицу вернуться к маске спокойствия. Мне показалось это прекрасным. Я хотел бы лицезреть эту эмоцию снова. Невыносимо видеть страдающего Уилла Байерса. — Всё в порядке, у меня нет других заказов, и написание этой картины ни на что не повлияет. Тем более я тоже хочу, — хитрый лис заговорщически подмигнул. Охренеть. Волоски на моём теле встали дыбом. Ладно, признаю: я придурок. Никогда не устану это повторять. Когда-то этот горячий парень хотел меня, посылал сигналы, как мог, а я дошёл до всего только через несколько лет! Гореть мне за это в геенне огненной… Что я, кажется, и делаю уже несколько лет кряду. — Как там Лос-Анджелес? — Кофе начал остывать, и я, наконец, сделал первый глоток. — Видел кого-то из знаменитостей? Уилл тоже потянулся к чашке чая. — Где-то на улице — нет, но ты же знаешь мою внимательность, — хихикает. — Но около полугода назад к нам приезжал Джордж Майкл. Я видел его. — Музыкант? — Да. У него был закрытый концерт в одном из клубов. Знакомая раздобыла пригласительный в обмен на то, что я нарисую её портрет. — Классно, — я одобрительно закивал и выпил ещё кофе. — Надо познакомиться с его песнями. Друг слегка ссутулился, сжав плечи и втянув шею. Он стал похож на себя же в подростковом возрасте, когда был более зажатым. Не хватало только стрижки под горшок. — Тогда начни с «Freedom 90». Каждый, кого я знаю, нашёл в этой песне что-то своё. Я не исключение. — Значит… Мне она отзовётся тоже, — улыбаюсь. Опустошив кружки, мы направились в гостиную. Хвастаться в доме особо нечем, главная — и единственная — достопримечательность как раз находилась там: одна из последних крутых моделей телевизора от Panasonic, DVD-проигрыватель и регулярно пополняющаяся коллекция фильмов. На самой верхушке стойки для дисков виднелась обложка к «Девятым вратам» — новинке, до которой всё не доходят руки. Но Уилл обращает внимание совсем на другие вещи. Его можно понять. — А вы, ребята, здорово так отрываетесь, — присвистнул он, убрав руки в карманы голубых джинсов. Сквозь плотный молочный тюль, в тон диванной обивки, в комнату проникали длинные лучи утреннего солнца, кажущиеся золотыми. Они хорошо подчёркивали и усиливали тёплые тона пространства, делали представшее полотно живописным. Вот только коробки из-под пиццы на кофейном столике и пустые банки пива, валяющиеся буквально везде, разрушали всю эстетику. — Чёрт, чёрт, — я замельтешил, подбирая пару банок, а потом встал, пытаясь заслонить собой бардак. Верно, потревоженный мозг вправду посчитал, что моё худощавое тело способно это сделать. — Чувак, прости! Я не ждал гостей, не успел убраться. Да будет проклят Синклер со своим «чувак». — Майк, когда мы были детьми, я видел твою спальню и подвал в куда более плачевных состояниях, — Байерса, кажется, позабавила моя реакция. — Только газировка сменилась на алкоголь. Он пнул одну из жестянок. — Ну да, согласен, просто… просто… — я обессиленно бросил мусор на диван. «Мы выпиваем и веселимся, пока у тебя траур». На лице Уилла проскользнуло понимание. — Не-е-ет, — протянул шатен, как будто услышал несусветную глупость, и закатил глаза. — Даже не думай об этом! Вы имеете полное право проводить время так, как вам хочется. И это нормально, — обвёл рукой вокруг, — что вы, парни, расслабляетесь. Неизвестно, когда ещё мы соберёмся все вместе. Я хотел пошутить про следующие похороны, которые когда-то да состоятся, но промолчал. Неуместно. Тем более это не шутка для ушей Уилла. И его жизненные обстоятельства тут ни при чём. Уилл — о доброте, нежности, уязвимости, мечтательности, верности, увлечённости, самопожертвовании и глубине чувств. Не о чернухе. К гостиной прилегала небольшая домашняя библиотека. Это был выделенный угол, где обои были светлее — на них красовались крапинки кирпичного цвета, — стояло большое удобное кресло на деревянных ножках с изумрудной обшивкой, а по обе стороны от него, у разных стен, располагались книжные шкафы. Не широкие, но уходящие под потолок. Разбирать полки с литературой я начал сразу же, как заехал в дом. Хоть какие-то дела вызвали во мне интерес. Некоторые издания — старые, ветхие или те, с которыми я не соглашался в плане взглядов на некоторые вещи, — отправил в мусорный бак; хорошие и незнакомые, но которые хотел бы прочитать, сохранил и составил в один из шкафов. Другой шкаф наполнил своей коллекцией, включая любимые комиксы, с которыми оказалось невозможно расстаться даже на рубеже тридцати лет. Написанные мной книги ютились не здесь, а в спальне — там моё рабочее место. Я посчитал это более уместным. — Смотри, — друг подошёл к библиотеке. — Замечательное место, тебе так не кажется? Указал на пустующее пространство между стеллажами — аккурат над креслом. Шкафы стояли не впритык к углу, а на некотором расстоянии, чтобы поместилось место для чтения. Одна из стен была более «голой», поскольку кресло прилегало к ней плотнее. — Для твоей картины? — я специально встал позади. — Лучше не придумаешь. «Ну же… Ну же!» Сделав глубокий вдох, стараясь игнорировать дрожь и неожиданно вспотевшие ладони, я закинул руку на плечо Уилла. Небрежно. Так, как делал десятки, а то и сотни раз во времена беззаботного детства и куда более напряжённой юности. Ничего не подразумевающий жест хорошего приятеля. На первый взгляд. На самом же деле я пылал. Внутренний жар распространялся быстро и неумолимо: не нужна была большая искра, чтобы случилось возгорание. Обычного жеста оказалось более чем достаточно. Хлопок полосатой футболки был мягким, плечо под ним — крепким и тёплым. От Уилла исходили лёгкие древесные ноты. Либо это запах шампуня, либо совсем невесомый шлейф духов. Мне нравились ненавязчивые ароматы, гармонирующие с конкретным человеком; стойкие и «громкие» переносил довольно тяжело. Мама, к сожалению, пользовалась именно вторым вариантом, невольно повлияв на мои предпочтения. Вдохнув приятный запах друга, провёл большим пальцем по плечевой косточке. Осознанно. Байерс слегка повернул голову в мою сторону. Почти невесомое движение, но я успел засечь его. Прокашлявшись, решил отступить на шаг, чтобы не смущать парня. — Хорошо, — задумчиво пробормотал Уилл, оценивая стену и размер необходимого холста. Минуту спустя спросил: — Где ты работаешь? Увидев торчащую нитку на рукаве рубашки, я принялся её отрывать. — Мой рабочий стол в спальне, но тебе туда нельзя. Я готов показать тебе весь дом, но не эту берлогу. Уилл прыснул. — Всё настолько плохо? Хуже, чем здесь? — кивок в сторону дивана. — Окей, в другой раз. Не буду тебя смущать. Наспех показав другие комнаты, ведь ничего особенного дома больше не было, отправился провожать гостя. Мне очень хотелось, чтобы он остался и мы как следует поговорили обо всём, что произошло с нами за последние четыре года разлуки и чем мы не могли поделиться по телефону, но я понимал, что сейчас Уилл нужнее Джонатану. Как и Джонатан — Уиллу. Спускаясь по лестнице со второго этажа, вспомнил слова одного британского историка: «Другие вещи могут изменить нас, но мы начинаем и заканчиваем с семьёй». Поэтому всё, что я мог сделать, — со скребущим сердцем отпустить Байерса к горюющему и такому же одинокому, как я, брату. Когда Уилл накинул свою джинсовую куртку в прихожей, мир потускнел — изменился по щелчку чьих-то мерзопакостных пальцев, которые залезли туда, куда их не просили. По какой-то причине конечности показались родственными тому самому голоску в голове. Резко солнце в гостиной перестало отдавать золотом, а тёплые тона персонального убежища сменились на холодные. Входная дверь перестала быть белой: теперь дерево больше отдавало грязным серым, а трещинки облупившейся в паре мест краски показались целыми бездонными впадинами, затягивающими во мрак. Воздух превратился в более плотный и вязкий, затрудняя дыхание. Я почувствовал, как на лбу выступила испарина, а разум заметался в заточении — отчаянно, охваченный животным страхом и чувством глубокой безнадёжности. — Эй, — я, словно утопающий, пытался схватиться за соломинку. — Давай сегодня вечером посмотрим фильм? Приводи Робин и Джонатана, если он, конечно, захочет. Скажи, что у меня есть много выпивки — он точно не устоит. Всё будет прилично, без особого веселья и всего такого… Под конец голос сник. Щеки загорелись — в этот раз от смущения иного типа. — Я не против, — без раздумий ответил Уилл. — Но брата, пожалуй, лучше приманить разрешением покурить травку. Ты же...? — Не против! — выпалил я, интенсивно выпучив глаза — так сильно, что они чуть не повылезали из орбит. — Мой дом — ваш дом. Делайте что пожелаете. «Только, молю, возвращайся, Уилл Байерс…»