Hawkins writer

Третьего октября, когда ещё даже не рассвело, я стоял у дома Байерсов. Предрассветная мгла плотным слоем лежала над лесом вокруг нас — сколько не всматривайся, не увидишь ничего, кроме нескольких голых деревьев и кустов на переднем плане. Освещён был лишь крохотный островок у здания: фонарём над входной дверью и включёнными фарами машин Лукаса и Дастина. Зябкий ветер и ухающая сова синхронно напевали тревожную мелодию, чтобы мы не чувствовали себя выброшенными в одинокий и безмолвный космос. Либо так, либо удручающая тишина. Поэтому первый вариант меня более чем устраивал. Мы с Лукасом приехали вместе, чтобы проводить других участников Партии. Дастин отправлялся к себе в Бостон — дольше оставаться в Хоукинсе было нельзя из-за неотложной работы — и вёз с собой Уилла до столицы нашего штата, где располагался аэропорт. Запрятав ладони в карманы пальто, я осторожно подкрался к Хендерсону, наводящему среди хаоса из сумок в багажнике порядок. — Эй, — позвал я друга, прислонившись к автомобилю. Он рассекал дороги на стильной, переливающейся на свету Lincoln Town Car этого года выпуска. — Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать? Дастин, нахмурившись, оторвался от дела и посмотрел на меня. — Ты про что? — Про твою маму, — носком ботинка пнул лежащий на земле камень. — Если ей потребуется помощь, то звони мне и ни о чём не думай, понял? Либо пусть звонит сама. Поправив последнюю сумку, приятель захлопнул багажник и подошёл ко мне, чтобы обнять со всей силой, уткнувшись носом мне в грудь. Это напоминало медвежьи тиски, но я не возражал, заключив его в ответный согревающий душу плен. — Понял! Спасибо, Майк, — Дастин отстранился, шмыгнув носом. — Хорошо, что ты не меняешься. Я кивнул ему, но про себя с грустью подумал: «А говорил бы ты так, лицезрев меня пьяным, закрытым в доме ото всех, с сожалением размышляющим о прошлом? И зная, что это — норма нового, повзрослевшего Майка Уилера?» Позади, с порога дома, раздался негромкий смех. Это были обсуждающие что-то братья Байерсы и Синклер. Мотылёк полетел к свету — буквальному. Но не только. Пока я двигался вперёд, замерзая, Уилл, пошарив по карманам куртки, отправился за дом. Я знал, для чего он укрывается от посторонних взглядов. Слишком хорошо знал. Уж было решил затормозить у ступенек и не мешать человеку предаваться грехопадению, как внутренний голос решил: «Это же я». Не понимая точно, что это значит, миновал мимо — прямиком в густую тьму вслед за… возлюбленным? Допустимо употреблять такое слово, когда вы и близко не в отношениях? Наверное, да. Мои чувства существуют — это неоспоримый факт, который не проигнорируешь. Я любил Уилла, а значит, он — мой возлюбленный. Завернув за угол, я увидел, что парень уже успел прикурить сигарету. Он смотрел на меня. Не обернулся, когда услышал звук шагов, а стоял и ждал моего прихода. Прислонившись к деревянной стене, Уилл подпёр её ногой и спрятал свободную кисть в карман джинсовки, чтобы согреть. Его отросшие волосы вздымались при порывах ветра. — Можно? — застенчиво спросил я, прежде чем подойти ближе. — Разумеется, — Уилл сделал долгую затяжку. Его щёки впали, а скулы, на контрасте, стали выпячиваться больше обычного. «Курение всегда было таким горячим занятием?» — пронеслось у меня на периферии сознания. Хех, смотря как посмотреть, — к несчастью, куда более отчётливо. — Если вообразить, что эти губы обхватывают не скрутку, а твой вставший, оголодавший по ласкам член, то, разумеется, это выглядит сексуально! В чём вообще вопрос? Я чуть не закричал — с психом, злобой и ненавистью. Сдержало присутствие ребят поблизости. Но, будь я один, уже разразился бы злобной тирадой, приправленной самыми гнусными матерными словами — под стать той части себя, которая позволяет подобным размышлениям выходить из-под контроля. И плевать, как я выглядел бы! Плевать, что я испытал бы неловкость за такое поведение! Плевать, что я чувствовал бы себя последним чудиком из-за ругани с самим собой! Уилл — то светлое, что нельзя марать, нельзя опускать до уровня «рта на члене». Он хорош собой; хотеть его — естественно, так же, как дышать. Это, вроде как, нормально. Неправильно — излишне очернять, а голосок будто пытался сделать именно это. Ты драматизируешь, — если бы передо мной стояло физическое воплощение этого без устали болтающего дерьма, то оно, несомненно, закатило бы глаза. — Кого я и пытался очернить… Мне пришлось громко прокашляться — возможно, слишком громко для обволакивающего нас спокойствия, — чтобы прогнать навязчивые мысли. Подойдя ближе, привалился плечом к дому. — Я ведь бросил, — Байерс ловко перекатил сигарету меж пальцев. — Увлёкся этим в колледже, когда «вырвался из гнезда» — старая как мир песня. Но благополучно завязал. А сейчас… — А сейчас тебе это нужно, — спокойно закончил за него. — Ты без проблем оставишь это занятие позже, но пока это способно подарить хоть толику облегчения, то почему бы и нет? Разве выть от съедающего изнутри горя или вообще закрыться в себе — лучше? — Нет, точно нет, — прискорбно и отчасти затравленно ухмыльнулся Уилл. Пока он делал новую продолжительную затяжку, подсвеченный оранжевым пепел, словно вспыхнувший пламенем сиротливый светлячок, равномерно тлел от этого акта. В процессе шатен без стеснения разглядывал меня: волосы, аналогично его гладким прядям, танцующие благодаря стихии; глаза, наверняка темнее обычного из-за завораживающего зрелища; губы, приоткрытые в не озвученной просьбе. — Будешь? Вместо ответа я потянулся к нему. Друг вложил в мои пальцы начатую сигарету и шумно сглотнул, попутно отправляя в карман ранее занятую руку. Я решил провернуть тот же трюк, что и он совсем недавно у меня дома: намеренно удерживал зрительный контакт, даже не моргал; если было б возможно, то и не дышал — чтобы сполна насладиться моментом. Уилл, подобно мне двумя днями ранее, оцепенело, с трепетом взирал в ответ, не смея отвернуться даже на секунду. Медленно, плавно, понемногу поднимая руку — чтобы каждое мельчайшее движение отпечаталось в памяти Байерса несводимым клеймом, чтобы каждый раз, доставая пачку, он думал обо мне, о том, как сам решил разделить со мной процесс, — поднёс фильтр к губам и уверенно обхватил его, с упоением втягивая никотин. Следом выпустил облако светлого дыма и тот полетел прямо в сторону Уилла. — Позвонишь, когда прилетишь? — Сразу же, — он был как кот, налакавшийся сметаны. — Как тебе? Выглядишь лучше, чем я, когда попробовал твой виски. Я сделал новую затяжку, смакуя вкус. — Они с ментолом? Очень мягкие. — Угу. — Приятные, — я рывком отрываюсь от стены. — Я пробовал курить сигареты на вечеринках во времена учёбы, но эти самые нормальные. Спросил бы название, но боюсь подсесть: всё губительное слишком хорошо во мне откликается. Один шаг — и я оказываюсь напротив Байерса, на расстоянии вытянутой руки. Поднимешь её — коснёшься чувствительными фалангами мягких контуров кожи, слегка шероховатой из‑за небольшой щетины, а если встанешь ещё ближе, то скользнёшь пальцами к затылку и зароешься в гущу волос, наслаждаясь их струящейся мягкостью и согревающим теплом кожи головы. Страстно вцепишься, потянешь назад, открывая вид на шею, скрытую под высоким горлом свитера… — Ты про что? — длинные ресницы задрожали, а грудь под тёплой серой тканью вздымалась всё чаще и выше. Может ли быть такое, что он взволнован близостью со мной? Потому что я — да, ещё как. Может, сейчас и не совсем ночь — время, когда, как говорится, всё воспринимается ярче и интереснее, — но окружившая нас темнота была интимной, острой, волнующей: она обостряла восприятие ничуть не хуже, чем положение стрелок часов. В последний раз поднеся табак к губам, отдаю его Уиллу. Не вкладываю в руку — он ещё прячет ладони от ветра в карманах джинсовой куртки, — а, развернув сигарету, подношу ту к чуть приоткрытому рту, чтобы оставить там. Байерс искусно захватывает её зубами, специально задевая мою кожу бархатом губ и прожигая во мне дыру. В ореховых зеницах — огонь. Сильные и мучительные спазмы внизу живота дают о себе знать резко, но ожидаемо. Образ нашего поцелуя вероломно встаёт перед глазами, застилая реальность призрачным маревом. Сколько бы я ни гнал подобные видения, они всегда находили брешь и просачивались внутрь — не в голову, а напрямую в душу и сердце, — были сильнее хилого меня. Дело было вовсе не в голоске — он, в конце концов, не являлся каким-то потусторонним зовом, а всегда был неукротимой частью меня. Дело было в моих желаниях. Нуждах. Но нельзя же просто взять и заявить Уиллу, что он мне нужен! После стольких лет. Ни с того ни с сего. Кто ему сейчас и нужен, так это старый добрый друг: поддержка, сильное плечо, на которое можно положиться. Но никак не «наполовину педик», внезапно решившийся вывернуться перед ним наизнанку. — Давай потом, — вздохнул я, не желая поднимать тему выпивки. — Ты… уверен, что справишься сам? Вчера я звонил в аэропорт Индианаполиса, чтобы узнать, есть ли свободные места на рейс Уилла, но их не оказалось. Почти спросил билет на другую дату, но подавил порыв, подумав, что это будет слишком. Меня не звали в Лос-Анджелес. — Конечно, — заверил он мягким и сладким, как цветочный мёд, шёпотом. Докурив томно и соблазнительно, потушил окурок ногой. Коротко кивнув, я уставился на свои ботинки, не в силах больше выносить пристальное внимание. «Что он делает?.. А что делаю я?» Нижнее бельё стало немного мало. Но мы же просто курим! И смотрим друг на друга. И… — Эй, Уилл, звони не только, когда прилетишь, ладно? Набирай меня, когда захочешь. Ну, в смысле, если захочешь, — носком обуви провёл по пожухлой траве, приглаживая её. — Я почти всегда торчу дома, так что не переживай на этот счёт. Ты не будешь меня отвлекать. Уилл зашевелился, шелестя одеждой, и встал ровно, переставая облокачиваться на стену. — Да, я заметил, что ты домосед, — друг тихонечко захихикал. — Мне не нравится это слово, — буркнул в ответ. Хотя оно было вполне невинным и безобидным — если сравнивать с тем, как называю себя я. Затем, зажмурившись, быстро-быстро протараторил: — Зато у тебя есть повод вытащить меня куда-нибудь. Я ждал, внутренне сжавшись, как ёжик в клубок, — не хватало лишь выпущенных наружу иголок. Казалось, что на такое должна последовать реакция. Например, Уилл со свистом втянет воздух — и это послужит свидетельством его удивления, замешательства. Или парень в недоумении протянет некое «Э-э…», что будет говорить о том же. Но вместо этого он абсолютно спокойно и ровно, не мешкая ни секунды, задал вопрос: — «Enzo's» ещё работает? — Вот вы где! — Лукас резво показался из-за угла, указывая в сторону, где стояли припаркованные машины. — Поторапливайтесь, хватит ворковать. Дастин говорит, что на пути в столицу могут быть пробки и что, чтобы их миновать, нужно выезжать через десять минут. Он ушёл также быстро, как и появился, оставляя после себя немую тишину: ветер стих, а сова замолкла, как будто прислушиваясь к нашему «воркованию». — Работает. Здесь и не открылось чего-то более изысканного — никакой конкуренции. Уилл подступил ближе — почти вплотную, опять окутывая меня древесным запахом, только на этот раз с нотками табачного ментола. Теперь я был точно уверен, что это шампунь, а не парфюм. Со знанием дела он стал отряхивать ворот моего пальто, хотя на нём не было ни грязи, ни катышков. — Отлично, — проговорил Байерс, любуясь результатами своего «труда». А потом направился к остальным. — Значит, с тебя ужин, Майкл. Майкл. До этого всего единожды он называл меня полным именем. Остолбенев, старался сбросить накатившее состояние. Но стоило Уиллу выйти из укрытия, пропасть из моего поля зрения, как могущественная сила поволокла меня следом, словно я был привязан за ноги к резко поскакавшему коню. По пути мозг лихорадочно перебирал варианты того, что надо сделать. Я понимал, что должен что-то предпринять, но не мог понять что. У меня началась паника: глаза забегали в разные стороны, ладони вспотели. Пока импульс, идущий изнутри, из глубин внутреннего «я», не решил проблему самостоятельно. Нагнав возлюбленного, я деликатно толкнул его в плечо своим, отвечая на манипуляции с воротником. После этого момент показался завершённым правильно, как до́лжно.

***

На следующий день мы с мамой закупались продуктами в универмаге на грядущую неделю. Это была введённая ею традиция каждого понедельника, чтобы я не пропадал надолго. Для Нэнси и Холли, после того как младшая из нас покинула отчий дом, было установлено подобное правило: они созваниваются в определенные дни и единственное возможное оправдание того, что девушки не берут трубку, — смерть. Остальное не в счёт. Но ни я, ни сёстры никогда не гнушались своими обязанностями. Маме бывало одиноко — мы это понимали и были готовы к любому взаимодействию с ней. — Майк, ты положил мало овощей, — без недовольства заметила она, когда мы миновали отдел. Мама давно оставила попытки контролировать моё питание. Но не Нэнси — когда она здесь. — А ты положила много вина, — пожурил, заглядывая в её тележку. — На две бутылки больше, чем на прошлой неделе. Она зыркнула ярко накрашенными глазами. — Не смотри на количество моих овощей, а я не буду смотреть на количество твоего алкоголя. По рукам? Мама ничего не ответила, лишь, цокая каблуками, деловито пошла впереди. После совершения покупок, закинув их в её машину, мы поехали в ближайшую кофейню с выставленными столиками — это тоже наш обычай. Мы почти всегда сидели на улице, рассматривали окрестности и разговаривали. Сейчас, например, я рассказывал о том, как чувствует себя Уилл, — мама была очень озабочена. Также я не обошёл стороной тему беременности Макс — это сработало как переключатель с негатива на позитив. Затем пришла моя очередь быть слушателем. После речей о Нэнси и Холли — у них, кстати, всё хорошо, за исключением некоторых шероховатостей на работе у старшей сестры, — мама начала вещать об отце. Жизнь в глазах угасла: теперь это была пара безликих шариков в глазницах — даже у игрушек они и то более одушевлённые. Рот, накрашенный красной помадой, исказился в холодном оскале. — Почему ты не бросишь его? — возмутился я, когда заметил страждущий взгляд мамы, направленный на кофе. У меня бывал такой же, когда я жалел, что пью не виски. От осознания такого родства всё внутри переворачивалось вверх дном. Несколько раз я пытался затронуть тему её тлетворной привычки, которую я наблюдал лет так с тринадцати или четырнадцати (пытался уточнить у старшей сестры, когда именно мама стала налегать на «виноградный сок», но та тоже не могла обозначить чёткого времени; так вышло, что ассоциировать миссис Уилер с вином было привычной нормой). Но мама каждый раз отшучивалась, говоря, что все домохозяйки налегают на крепкое, и ничего удивительного или страшного в этом нет. Я был не согласен, как бы смешно это не звучало. Но одно дело — ты сам и твоя опускающаяся на дно душа, а другое — любимый и родной человек. Она сложила руки на коленях и посмотрела вдаль — на какой-то магазинчик. Словно там были ответы на все вопросы. — Уже слишком поздно. — Ты опять про свой возраст? — хотелось закатить глаза. Каких-то несколько лет назад я так и сделал бы, но сейчас, в данной ситуации, считал это непозволительным. — Нет, сын, дело не в том, что я старая, — а вот она не сдержалась и сделала это, благодаря чему стала выглядеть немного живее. — Не знаю, поймёшь ли ты меня, но… Когда вы прожили бок о бок более тридцати лет, зачали, родили и вырастили троих детей, уйти от человека становится не так просто, как может показаться на первый взгляд. К тому же… Я люблю Тэда. Ещё с юности. — Она тяжело вздохнула, будто признать это было подвигом. Мама пожимает плечами. — Трудности бывают у всех. В семейной жизни без этого никуда. Поверь, если бы я правда хотела распрощаться с твоим отцом, то уже сделала бы это. Но каждый раз… меня что-то останавливает. — Просто я хочу, чтобы ты была счастлива. И не топила горечь в вине. Раскат грома прокатился над городом. Бесцветное небо медленно темнело, затягиваясь тяжёлыми тучами. Сухие листья на тротуаре зашелестели, гонимые порывом природного дыхания. Девушка, шедшая мимо кофейни, ускорила шаг, в страхе попасть под дождь. — Я буду счастлива, если будут счастливы мои дети, — на лицо вернулась улыбка, добрая и заботливая. Она с нежностью посмотрела на меня. — Пообещай мне это. — Разве такое можно обещать? Мама хмыкнула. — Твоя правда, — достав руку из-под стола, она положила её на столешницу в приглашающем жесте. Я накрыл раскрытую ладонь своей, некрепко сжав. — Но хотя бы попытайся найти свой просвет в жизни, Майк. Ты заслуживаешь всего самого лучшего — не только строчить книжки днями напролёт. — Женские брови многозначительно полетели вверх. — Я приму любой твой выбор. Всё, что подарит тебе радость, — подарит её и мне. Не знаю, насколько понятно я это доношу, но… Я рядом! Всегда. Знай это. Её голос ласковый, шелковистый и внушающий умиротворение: мои уши будто обдало тысячей лепестков нежнейших весенних цветов. «Что?» Она знает твой секретик про лучшего друга детства! Как думаешь, давно? Не узнала ли она раньше тебя, а? — Эм… А… Ладно, это я могу пообещать. Я… постараюсь быть счастливым, — я стыдливо отвёл взгляд, не зная, куда его можно примостить: смотреть на маму не хотелось. Было лишь желание уменьшиться и спрятаться в непроглядный кокон, чтобы никто не видел меня, а я не видел никого. Мечась зрачками из стороны в сторону, обратил внимание на тот же магазинчик, на который ранее смотрела мама. И, не желая продолжать разговор, добавил: — Пей кофе, я сейчас вернусь. Вслед — тишина. Длинные ноги уносили меня прочь прямиком через дорогу — машин поблизости не было, и я принял решение не идти до пешеходного перехода. Оказавшись на противоположной стороне улицы, направился к «Place of Sounds» — месту, где торговали уже не особо популярными музыкальными кассетами и виниловыми пластинками. Обилие глухих желтых ламп внутри создавало впечатление приглушённого солнечного дня — исключительно в этом ограниченном пространстве. В магазине практически не было свежего воздуха — молекулы совершенно неуместных эфирных масел закупорили всё вокруг. Будто это СПА-салон или что похуже. За кассой с важным видом восседала дама средних лет с высокой кудрявой причёской ярко‑рыжего цвета, которая сливалась с избыточно ламповой атмосферой и бордовыми стенами. — Чем могу помочь? — раздалось гнусаво. Судя по тону и утомлённо поднятым векам с синими тенями, я отвлёк её от какого-то важного дела. Могу поспорить, что за стойкой у неё лежит очередной глупый журнал или пикантный роман. Осмотрелся. Из-за обилия полок с товаром, от которого пошла рябь в глазах, я решил воспользоваться помощью, чтобы не заставлять маму ждать. На улице было прохладно, вот-вот пойдёт дождь, и к тому же у неё были планы после встречи со мной. Не хотелось бы, чтобы она опаздывала из-за моей трусости. Подошёл к кассе. — М-м-м, у вас есть кассеты с песнями Джорджа Майкла? Дама нехотя поднялась с места. Отыскав несколько пластиковых футляров с именем певца, она положила их передо мной. Я начал осматривать обложки в поисках упоминания песни «Freedom 90». — И почему люди так любят слушать геев? — как ни в чём не бывало спросила женщина. — Лично я и Фредди Меркьюри не переносила. Хорошо, что мир больше не услышит его новых песен. Но, должна признать, его группа до сих пор хорошо продаётся и приносит нам выручку. Я замер. Больше из‑за второй части этого изъяснения. — Он… гей? — неловко спросил я, держа в руках запись альбома «Listen Without Prejudice Vol. 1» с изображением целого человеческого роя в купальниках. Он-то мне и нужен. — Майкл этот? — Озноб прошёлся по спине. — Ага, представляешь! Сделал признание в прошлом году. Тьфу! Хорошо, что я не любила его музыку. Я полез в карман за кошельком. Нужно расплатиться и… снова бежать. — Он плохой исполнитель, потому что любит мужчин? — Он плохой человек, потому что любит мужчин! — дама цепко выхватила у меня купюры. — Это грязно, гадко. Понимаешь? — она отмахнулась от меня рукой. — А, молодёжь! На вас слишком хорошо работает пропаганда этих похотливых, аморальных уродов. И её, помяни моё слово, будет всё больше и больше! Клокочущий гнев распирал меня изнутри, а вместе с ним — острая боль в сердце от чувства тотальной несправедливости. Но что я мог сделать? Ничего из приведённых мной аргументов не изменит это однобокое мировоззрение: такие люди, как эта дама и ей подобные, — словно непрошибаемые скалы из магматических пород. Я могу расшибиться в лепёшку в попытках достучаться, пробиться, но всё будет без толку. Они не поймут, а мне придётся пострадать без причины — если только не считать причиной желание поцеловать мужские губы своего друга. Я выбежал на свежий воздух. Первые крупные капли сорвались с неба прямо на моё лицо. Увидев маму, которая допивала свой кофе, я пожалел о том, что вырос. Потому что больше не мог позволить себе прийти к ней и положить голову на плечо, вдохнуть уютный запах, в котором смешались солнечные лучи и пушистая сирень и который сопровождал меня с рождения. Пока мама гладила бы меня по спине, нашёптывая успокаивающие слова, я укрылся бы от зла этого жестокого мира в её руках — но теперь это было невозможно. Я больше не ребёнок.