Hawkins writer

Я никогда тебя не подведу

И никогда не брошу.

Но я должен довериться мелодии,

Она — единственная радость в моей жизни.

Лёгкий и одухотворяющий мотив песни, которую рекомендовал Уилл, сопровождал меня, пока, надев свитер потеплее, я выходил на крыльцо своего дома, чтобы починить неработающий дверной звонок. Редкие прохожие кутались в куртки, чтобы спрятаться от холода. За исключением мелкой шпаны, промчавшейся вдоль дороги на великах, и моего ночного кошмара — то бишь соседского кота Черча: он, развалившись на спине, выставил брюхо кверху, грея его в лучах несуществующего солнца. Я засунул плеер в задний карман джинсов и пошёл к незваному гостю.

Видит Бог, я был всего лишь юнцом,

Не знал, чего хотел.

— Где твоя хозяйка? — я навис над животным грозной тенью. — Она не могла тебя бросить, все девочки её возраста в восторге от таких пушистых засранцев как ты. Посмотрел на соседний двор — ничего необычного. Классический вылизанный дворик «идеальной» американской семьи. На подъездной дорожке припаркован автомобиль привлекательного вишнёвого цвета, забор и дом покрашены белоснежной, слепящей краской, на ухоженном газоне, который сосед стрижёт каждые выходные, валяется розовый велосипед с лентами на руле. Что скрывается за фасадом и приветливыми улыбками, которыми семья обменивается с соседями, — тайна. Вернул внимание к Черчиллю. — Ты не хочешь там быть? Сбегаешь от них?

Но сейчас всё совсем по-другому,

О, да!

Я считаю, что смогу себя сделать счастливым.

Испытав странный порыв, наклонился и провёл рукой по воздушной мягкости зверька. Он, зажмурив от удовольствия круглые глаза, замурчал. — Засранец, — я снова констатировал это, но на этот раз с мягкой улыбкой на лице. Меня же никто не видит? — Ладно, лежи. Но отныне не оставляй растерзанные тушки птиц у моего порога. Заключив негласный договор, вернулся к входной двери и начал ремонтировать дверной звонок. Я правда надеялся, что мне больше не придётся убирать несчастные «игрушки» с кромешной пустотой в крошечных глазах. Позже, после разговора с Хопом, меня начало преследовать странное ощущение, похожее на наваждение, — оно заглядывало на огонёк время от времени. В такие моменты я бесцельно бродил по дому, словно бестелесный, неупокоенный призрак, потерявший жизнь и навечно застрявший в этих стенах. Альбом Джорджа Майкла длительностью чуть меньше часа воспроизвёлся по третьему кругу.

Думаю, есть кое-что, о чём ты должна знать.

Мне кажется, пришло время сказать тебе,

Что во мне есть кое-что,

Во мне есть кое-кто другой, кем я должен быть.

Мысленно я очутился на бескрайнем мёртвом поле. Образ рисовался сам собой, и я, как писатель, цеплялся за него, визуализировал. Привычка. Так виделся мой внутренний мир: вокруг ни души, только угрюмое, лишённое радости небо над головой; под ногами — увядшая трава и окаменевшие скелеты упущенных возможностей. Эти кости со мной и в реальности — висят на горбу: холодные, тяжёлые и отравляющие. На поле — в глубине себя — я наткнулся на понимание, пришедшее однажды и не способное отпустить впредь: я был отвратительным парнем для своей умершей подруги — настолько, что не смог догадаться о намерениях девушки пожертвовать собой во благо всех нас. Возможно, проводи я с Оди больше времени, узнай её ещё лучше — до такой степени, чтобы с полуслова заподозрить неладное, — у меня получилось бы её отговорить. Мне думалось, что подавленность Оди в последние месяцы жизни была следствием усталости от поисков злобного чудовища. Теперь же понимаю: она готовилась к своей участи задолго до встречи с военными и Кали. Сестра не подала ей идею, а лишь подтвердила, укрепила домыслы самой Джейн. И я всё это упустил! Хоппер рассказывал, что в Изнанке у них с Оди состоялся разговор, который можно было считать прощанием. Тогда девушка в первый и последний раз назвала его папой. Джим, как любящий отец, всё видел, знал и напоследок получил хоть что-то — заслуженно. Я же, даже близко не подозревавший о грядущем, не получил ничего — только пожизненный кошмар: воспоминание, где совсем юную, невинную, не познавшую жизнь душу уничтожает монументальная мощь разрушения потустороннего мира. Признаю, иногда я сознательно воображал, что в тот самый миг нас не окружали «звуковые пушки», подавляющие её суперсилы, и Оди смогла проникнуть в мою голову, где мы и попрощались. В первые пару лет вариации этой фантазии были одной из тех вещей, которые держали на плаву.

Всё, что нужно нам сделать сейчас,

Это взять всю ложь и как-то обратить её в истину.

Я также сильно жалел о том, что пудрил ей мозги — отдельный скелет на необъятном погосте. И то, что мне было трудно разобраться в своих чувствах в силу молодого возраста, — не оправдание. Ради неё был обязан. Конечно, ради Уилла тоже. Они оба мучились из-за того, что одну я вовремя не отпустил, а другого вовремя не подпустил. За это и расплачиваюсь душевной маетой. Глубоко вздохнул, смахивая пелену миража. Я снова был дома, где катастрофически не хватало воздуха. Когда я в последний раз проветривал его? Обнаружив себя в гостиной, бросился к окнам, чтобы открыть их настежь и освежить помещение. Октябрьский холод, только и ожидающий приглашения, пробрался внутрь, проворно распространяясь по всем помещениям, но облегчения не принёс. Окружавшие меня стены показались громоздкими скалистыми исполинами, а я — просто букашкой у их монолитного основания. Голова пошла кругом, а тошнота подступила к горлу от несоответствия размеров. Великаны надвигались… Обычно на меня давил Хоукинс. Я не зря сравнивал город с мертвецом со сползшей плотью на том, что когда-то было руками; он, являясь бывшим утопленником, тянул меня за собой на илистое дно, захватив в плен костями с гнилью и чем-то… тухлым. Но собственное жилище ещё не показывало такие фокусы! Здесь я находил укрытие, поэтому не особо стремился его покидать. Сегодня что-то пошло не так.

Свобода!

Прозвучало из плеера донельзя издевательски.

Колоссальные тени сгустились над головой, не оставляя ни малейшего просвета. Унося ноги в спальню, я чувствовал себя одним из аморрейских царей на скате горы Вефоронской — того и гляди Господь пошлёт на меня камни с неба, желая окончательно раздавить жалкое насекомое, бессмысленно скитающееся по его «чу́дному» свету. Шумно захлопнув дверь и оградив себя от недружелюбной части дома — как будто дело в нём! — я прислонился к деревянной поверхности, переводя дыхание и успокаивая колотящееся сердце. Оно билось утробно, торопливо, отчётливо ощущаясь под рёбрами.

Видит Бог, мы славно проводили время,

Просто мой друг и я.

Надо было срочно чем‑то отвлечься — иначе вина сожрёт заживо. Звонок починен — не прошло и пары лет. Уборка тоже была не так давно. Можно, конечно, подмести пол, но много времени это не займёт. А ещё можно залезть в прикроватную тумбу и пригубить виски. Совсем чуть-чуть! Ты же за этим сюда пришёл, Майки? Спать рано, работать ты не будешь, так что… — Заткнись, — указ сочился смертоносным ядом. Казалось, он брызнул из пасти. И голосок послушался. Беспрекословно. Я не пил — даже самую малость — уже неделю, с тех пор как Дастин настоял на «целомудренных посиделках». И в мои планы не входит срыв… Не входит!

А когда я вернулся домой, я был уже совсем другим –

Непохожим на мальчика с MTV,

Но сейчас в моей игре всё должно измениться,

О, да!

Теперь я сделаю себя счастливым.

На кухне зазвонил телефон. Пришлось вернуться вниз — оно и к лучшему, меньше соблазна. Спускаясь по лестнице, отметил, что больше не чувствую угнетения и внутреннего трепета перед чем-то неизведанным, страшным, всеобъемлющим и непостижимым. Накатившая паника рассеялась, как рассеивается туман, — лишь холодная липкая морось осталась на коже тяжёлым остатком. — Уилл? — я подлетел к трубке, точно щенок к хозяину с палкой в руке. Был бы хвост, завилял. — Это ты? — Здравствуй, Майк, — послышалось солнце на линии, передающее калифорнийские лучи в нашу промозглую глубинку. Мои руки лихорадочно задрожали от контраста чувств, сердце защемило. — Как ты угадал? Друг выполнил просьбу и связывался со мной каждый день с момента прибытия в Лос-Анджелес. — Трель телефона всегда раздаётся почти в одно и то же время, — губы радостно растянулись. Почему не додумался до этого? Можно было использовать ориентир на время как маяк, чтобы не тонуть в ядовитой пучине. — А, — на фоне послышалось шуршание, — да, я делаю перерыв на обед и как раз звоню тебе.

И, спустя столько лет,

Надеюсь, ты понимаешь,

Иногда не одежда

Красит человека.

— Ты слушаешь музыку? — заинтересовался Уилл. — Ну да, — окончательно придя в себя, небрежно привалился к стене, накручивая кудрявый провод на палец. — Я купил целый альбом Джорджа Майкла, сейчас как раз играет «Freedom 90», которую ты упоминал. Неплохо. Это, между прочим, говорит не самый ярый поклонник поп-музыки.

Я буду придерживаться своей свободы,

Возможно, это не то, чего ты хочешь от меня,

Просто так должно быть,

А теперь, прости, я должен жить.

Песня закончилась, и я потянулся к проигрывателю, чтобы выключить его. — Я тоже не фанат, но в этих строках разглядел посыл о принятии себя, и они мне полюбились. Голос певца тоже стоящий. А знаешь, что говорил Энди? — Энди? — мощный всплеск волнения разошёлся по телу. — Кто это? Так повелось, что у нас двоих было негласное правило: мы никогда не говорили на тему отношений. Мы могли говорить буквально обо всём на свете — это было самое естественное действо в мире, — кроме этого. О том, что у Уилла кто-то появлялся, я узнавал со слов Лукаса, который преподносил знание уж больно аккуратно и сдержанно, будто в страхе наступить на мину. В обратную сторону это тоже работало: я не спрашивал, но не могло не работать. И тут имя незнакомца срывается с этих далёких, но желанных уст… Я напрягся против воли. Хотя сведений от Синклера не поступало давно, судя по контексту, речь как раз о ком‑то из прошлого. Мне не хотелось слышать про бойфрендов Уилла от самого Уилла. Это будет ощущаться по-другому — не так эфемерно. Всё станет реальностью. Была боязнь: что, если я не справлюсь с теми эмоциями, которые вызовут во мне его слова? Встречаться с кем-то — та ещё лотерея: никогда не знаешь, какого человека впустишь в жизнь. Мне делали больно, но я не устраивал из этого трагедии, считая, что всё заслужено. Уиллу тоже делали больно — к сожалению, иначе в нашем мире просто не может быть. Вот что по-настоящему гложет! Ведь кто истинная причина его отрицательного опыта? Не какой-то козёл, а я, вовремя не понявший очевидного. Это ело изнутри, высасывая все соки. Уилл не должен страдать. Друг и так пережил слишком много. — Полный придурок, — даже просто по голосу было ясно, что на его лице красуется широкая улыбка. Из-за чего именно? — Мы учились вместе, скорее всего, я о нём не рассказывал. Так вот! Энди утверждал, что там поётся о политике. «Ты идиот, Уилер. Зачем ему нужно было нарушать устой?» — с этими мыслями я ударился лбом о стену. Глухой стук эхом отозвался внутри, словно пытаясь достучаться до здравого смысла. — И всё бы ничего, — продолжал Уилл, — но он думал не о чём-то абстрактном, а именно об отношении песни к своей партии. Моё заявление о том, что автор — британец, откровенно игнорировалось. Натянув провод и наклонившись к кухонной столешнице, включил чайник. Пока Байерс рассказывал о других выходках своего нерадивого сокурсника, я, чуть наклонив голову и удерживая трубку приподнятым плечом, сделал крепкий кофе. Хоть что-то крепкое должно оказаться внутри… — Как там Джонатан? — решил узнать я, когда тема с Энди осталась позади. — Не скучает. Харрингтон привозит Эдварда на попечение. Ему — отвлечение, а Стиву и Аманде — хоть какая-то разгрузка. — Круто, — сделав глоток кофе, поморщился от насыщенности вкуса. Меня передёрнуло. — Работа идёт как надо? — Заказчик получит всё в срок, — в интонации чувствовалось удовлетворение. — Как приеду в Хоукинс, приступлю к холсту для тебя. Можешь повесить его на предложенное мной место, а можешь — в спальне, рядом с картиной с драконом. Почудилось, что я во сне — в тех самых стыдных грёзах, где стоишь голым посреди школы, и учащиеся тычут в тебя пальцем. «Хитрый же ты лис!» — Робин всегда такая сплетница? — Иногда ей и впрямь тяжело сдерживаться. — Зачем она рассказала? — вопрос прозвучал как жалкий скулёж. Я не думал, что Уилл его расслышит, ведь был тих, но друг беззаботно ответил: — Не знаю, не спрашивал. Всё хорошо? Скривился до боли в мышцах. — Конечно. Ладно, ешь, не буду отнимать у тебя время, — не хотелось прощаться, но упоминание картины загнало меня в тупик. А сегодня и без того сложный день в плане эмоций. — Мне тоже нужно кое-что сделать. — Понял тебя. Пока, Майк. — До завтра, Уилл, — повесил трубку. Я всё планировал позвонить в ресторан «Enzo's», но, кажется, лучше добраться до него лично. И забронировать для нас двоих столик.

***

Последний вечер в компании Лукаса и Макс. Они пообещали, что при первой же возможности приедут в Хоукинс, но все мы, по правде говоря, понимали: с рождением ребёнка это случится нескоро. Я не стал им ничего говорить, но себе пообещал: как только маленький Синклер появится на свет, тут же полечу в Алабаму с личными поздравлениями. Мы смотрели фильмы, пили газировку и сок, ели пиццу — лучше не придумаешь. Было приятно окунуться в атмосферу наших подростковых тусовок. Гостиная была освещена лишь светом телевизора. Я сидел в кресле, а пара развалилась на диване — обнималась и укрывалась пледом. Лукас трепетно поглаживал подросший живот жены; она временами ёрзала: что-то доставляло ей дискомфорт, но не жаловалась. Если друг оставался спокойным и не реагировал на это, значит, и мне не следовало волноваться — с Макс всё хорошо. Сегодня DVD-проигрыватель периодически подвисал, и, когда романтическая комедия, привезённая Макс, в очередной раз остановилась, замораживая на экране смешное выражение лица одного из героев, девушка выругалась самыми неизящными словами, заставляя меня чувствовать, как горячая кровь приливает к щекам и ушам. Лукас выглядел невозмутимо — привык к этому. Она была для меня удивительным человеком. В детстве, когда мы только познакомились, я считал Максин обычной хулиганкой со всеми задатками, чтобы быть крутым парнем — Безумным Максом. Но потом прозрел и узрел, что она очень чувствительная и ранимая. С возрастом, в основном благодаря её супругу, рассмотрел и нежную сторону бывшей Мэйфилд. Как всё это помещалось и уживалось в одной оболочке? Не знаю, но любил девушку за её многогранность и за то, что никогда не знаешь, чего от неё ожидать. В критический момент она могла подойти, обнять и заботливо погладить по голове, а могла отвесить оплеуху. — Да и к чёрту! Всё равно уже очевидно, что они будут вместе, — девушка достала из-под пледа пульт и нажала на кнопку паузы, чтобы кино не запустилось само собой. Всё ещё прижимаясь к Лукасу, повернулась ко мне. — Уилер, нам нужно кое-что тебе рассказать. — Вау, что за официальность? — я сменил позу, сев поудобнее, готовый слушать. Синклеры выпрямились и переглянулись, невербально переговариваясь между собой. Лукас приобнял Макс за плечи. — Я же не говорил, кто у нас будет? Потянувшись к банке газировки, я отрицательно помотал головой. Какого же было проводить эти дни без выпивки? Сложно, но и легко одновременно. Само собой, желание залезть в прикроватную тумбу и наполнить стакан было велико, распалялось голоском и банальной привычкой. Стоит мне попытаться писать — виски рядом; смотрю телевизор — виски рядом; сижу и думаю о чём‑то — он рядом. Вот только в то же время я мог без него. Заметил, что потребность выражается не в физическом проявлении: я чувствовал себя нормально, не было дрожи в руках и прочих проявлений, которые я наблюдал у поистине заядлых выпивал, — а в психологическом. Выпивка нужна была лишь для того, чтобы унять внутреннюю бурю и негативные размышления. «Может быть», — думал я ранее, незадолго до прихода друзей, — «если заменить эту привычку другой — более правильной и полезной, — получится от неё избавиться?» Это внушало слабый проблеск оптимизма. Однако выкидывать бутылки я был не готов. — Девочка, — промурлыкала Макс, а Лукас нежно поцеловал её в щеку. — Знаешь, как назовём? Я долго думала, но решение окончательное. Знал. Ожидал. Несомненно. Но всё равно ответ застрял в глотке твёрдым, перекрывающим дыхательные пути камнем, а тело уподобилось статуям, застыв мраморным изваянием с колой в руке. Прохлада жестянки под подушечками пальцев помогала удерживать связь с реальностью. — Джейн, — ответил за жену Синклер, потому что у той выступили слёзы, которые она аккуратно убирала с лица. — А кто будет крёстным? Парень игриво заиграл бровями. Это заставило меня оживиться. — Что, я? — подорвался. — Но я не готов! Двое прыснули от неудержимого смеха, согнувшись пополам. — Проклятье, Уилер, кто здесь и может быть не готов, так это мы, — теперь Макс вытирала слёзы от смеха. — От тебя же требуется приезжать на дни рождения и дарить подарки. С таким даже ты справишься! Лукас наклонился ближе. — Я, конечно, могу предложить Дастину или… — Нет-нет, — протестующе замахал рукой, отпивая газировку и возвращая банку на кофейный столик. — Я не возражаю. И я рад, ребята, правда, это приятно! Почётно, — деловито поднял указательный палец вверх, — как хвалились Нэнси и Джонатан, когда крестили Эдварда. Просто это было очень неожиданно. Друг вторил моему жесту. — Да, это почётно. Очень рад, что ты согласился! Для меня это действительно много значит. В груди потеплело. Вспомнил Лукаса в первый день нашей встречи в детском саду в тысяча девятьсот семьдесят шестом: большие глаза, круглые щёки, смешная панама и развязанные шнурки. Будто вчера. Но вот мы — пережившие массу невероятных испытаний, чудом сохранившие рассудок, — здесь, готовы встречать новый век. В начале которого жизнь Синклера перевернётся вверх дном: он станет отцом. Время беспощадно. С каждым прожитым годом оно бежит всё быстрее, неистово торопясь навстречу вечности. Это ужасает меня. Когда‑то одного из моих друзей не станет — как уже не стало Оди. Не нужны никакие изнаночные монстры: хватит лишь болезни, несчастного случая или старости… — Что ж, — беременная девушка, воплощавшая саму жизнь, отвлекла меня от тёмных мыслей. Успокоила. Она поднялась с места, очевидно, чтобы снова пойти в уборную. — Привыкай, Майк, у тебя ещё есть время. И… Макс помедлила, но в конце концов лёд растаял. — Для меня твоё согласие тоже много значит.