Hawkins writer

Подол пальто и чёрные волосы, требующие стрижки, метались из стороны в сторону, пока я с утра пораньше, неторопливо перебирая ногами, следовал знакомым — но нынче изменённым — маршрутом среди надгробий местного кладбища. Кенотаф, возведённый бывшим шерифом Хоукинса, располагался недалеко от центрального входа. С него и начиналось «приключение». Всё как обычно: в руках — цветы, в голове — разброд, на душе — осадок скорби, частицы которого навечно улеглись в её закутках, но время от времени всколыхивались и кружили в танце до момента нового оседания. Стоя здесь раньше, я вёл многочасовые разговоры с пустотой. Вот только на деле могила была не такой пустой, какой казалась. Сырая земля впитала в себя все воспоминания и сожаления о той, чьё имя было высечено внизу:

Джейн Айвз Хоппер

06.06.1971-06.11.1987

Но теперь, довольно продолжительно, это было просто хмурое молчание. Я застывал, и лишь ветер, верный спутник, выдавал, что моя фигура — не каменное изваяние. Даже вчерашнее сновидение не развязало язык. Внутри была пустота. Сердце болело, но это можно было игнорировать. Не от безразличия, а от смирения и привычки. Я возложил пару свежих роз, пышущих тем, что противоречит месту подношения, и коротко произнёс: — Мы скоро вернёмся. На годовщину. Байерсы точно не пропустят шестое ноября. К тому же Уилл не был здесь четыре года. За исключением момента на похоронах Джойс: уезжая с Лукасом после церемонии, я видел, как он шёл сюда с Робин. Двинувшись дальше, изменил обычный путь, свернув на протоптанную тропу, не изведанную прежде. Дойдя до памятника, резко затормозил, топчась на месте и не решаясь подойти ближе. Представшее имя против воли заставило содрогнуться.

Уильям Харгроув

29.03.1967-04.07.1985

Я чувствовал себя самозванцем, находясь здесь, но всё же опустился, чтобы оставить алый бутон на земле. Никогда прежде не бывал на могиле Билли… Кроме похорон, на которые стеклись все, кто был в ту злополучную ночь в Старкорте. Но сегодня отчего-то решил навестить его. Возможно, дело в настроении, а может, причина куда более простая — это ради Макс. Следующее приношение ушло Эдди. К всеобщей радости — особенно Дастина — на его надгробии уже давно не писали сквернословий. Те уроды, что делали это, либо давно переехали в другое место, либо погрязли в быту, куда не вписываются походы на погосты с баллончиком краски для подобного рода пакостей. Здесь я тоже проводил немало времени — в основном размышляя о будущем, что не особо удавалось дома и в других местах. Мы с Мансоном не были настолько близки, как он с Хендерсоном, но всё равно дружили и питали страсть к общему увлечению. Закопанные кости вечного лидера «Hellfire Club» всегда радушно принимали меня: удивительно, но именно у этого захоронения я не чувствовал тревоги — только благотворную тишину, наводящую на различные думы о важном. После смерти влияние Эдди не кануло в Лету. Небо над головой было бесцветным, но не мрачным. Где-то поблизости каркали вороны, замаскированные остатками жухлых листьев на величественных дубах и стройных клёнах. Я отметил, что кладбище тщательно убирали — ни одного листочка под ногами. Хорошо. Воздух был прохладным, но не морозным — именно таким, каким он и должен быть в это время года; внезапно пришедшая в конце лета осень умерила свои амбиции. Ощущения от прогулки были более чем приемлемыми. Можно немного выдохнуть перед зимой. Однако если взять Уилла в заложники и запереть в своей спальне, холода переставали казаться чем-то непереносимым. Я глупо улыбнулся, вспомнив вчерашний день. Ей-богу, чувствую себя мальчишкой, никогда прежде не знавшим чужих губ и объятий. Но с ним всё так по-другому, так по-особенному… Дошёл до места, которое посещаю реже, чем могилы Оди и Эдди, но всё равно достаточно часто — ради Уилла. — Привет, супергерой, — пробормотал я, положив розу и вспомнив рисунок маленького Байерса, на котором его несостоявшийся отчим был изображён в плаще — как дань поистине самоотверженному поступку!

Боб Алан Ньюби

16.01.1947-04.11.1984

Опять ноябрь. Не горю желанием встречать его. Хотя при чём тут календарный месяц! Покачав головой, ступил к новой точке на этой маленькой грустной карте — бывать тут буду регулярно. Случайно ли, специально ли — не знаю, но миссис Байерс-Хоппер, сохранившая первую фамилию из-за сыновей, носивших это имя, была похоронена недалеко от Боба. Всего несколько метров — и вот она. Оставил у памятника два цветка. Освободив руки, засунул их в карманы — не чтобы согреть, а чтобы почувствовать себя лучше в чём-то обыденном, — и ощутил, как щиплет глаза. Рана от утраты женщины была свежей, незатянутой. У меня не было чётких намерений на «общение» с Джойс, но стоило поздороваться и исповедь полилась бурной рекой: я рассказал обо всём про её младшего сына. Это был долгий монолог, точно речи у кенотафа Оди в своё время. Пересказ включал все аспекты моих чувств к Уиллу — от мала до велика. О естественном желании защищать его, сопровождавшем меня всю сознательную жизнь: я дал клятвенное обещание делать это до конца своих дней. О том, как мир окрашивается в потрясающие живые цвета в его присутствии. О том, что он — Логос, без которого я пропаду. Потеряв Уилла однажды, я задыхался и гас, но больше такого не повторится. Не позволю. Вещая, вещая и вещая, дошёл до вчерашнего. До сбывшейся мечты. Я бесстыдно поведал о своём счастье, не боясь осуждения. Будь Джойс здесь, она была бы рада стёртым между мной и Уиллом рамкам. Я уверен в этом так же, как в том, что меня зовут Майкл, или в том, что солнце восходит по утрам. Напоследок, оглядевшись по сторонам — множество однотипных мемориалов торчали из земли, будто с обратной стороны в неё впилось гигантское существо с огромным количеством острых зубов, — распрощался с миссис Байерс-Хоппер, проведя пальцами по шершавому надгробию, а потом направился в царство живших.

***

Сразу же после кладбища я оказался в универмаге. Сегодня понедельник, а значит, пришло время встретиться с мамой за совместными покупками и сделать то, что давно висит в списке планов. — Как поживает Уилл? — между делом спросила она, щепетильно выбирая огурцы и подсовывая мне побольше помидоров. — Ты так и не сказал, как прошла поездка в Индианаполис. Была первая половина дня, а народу — словно сегодня выходные! Люди маячили во всех отделах, как стая докучливых жужжащих мух. Жутко бесило. Одна из причин закупки продовольствия в начале недели состояла в том, что это тихий день, но бывают, конечно, исключения. Понедельник — не моё пожелание, а мамино. Несмотря на свою активность и общительность, некоторые вещи она предпочитала делать в гармонии, а не в хаосе. Я раздражённо повёл бровью. — Мы приехали целые и здоровые, что ещё рассказывать? А в целом, — немного задумался, — он лучше. Общество Джонатана помогает. Поэтому Уилл и здесь. Звучало как мантра. — Ну-ну, — беззаботно пропела мама, закидывая в мою корзину пару цукини и подталкивая прочь от овощей, отрезая возможность вернуть их на место. С сожалением обернувшись на отдел, спросил: — Ну и что мне с ними делать? — Открой книгу рецептов, Майкл! Я оставила её в шкафчике с солью и специями. Никогда прежде не видел её там. Я бы не пропустил чтиво, пусть и кулинарное, в своём доме. — Ты обещала… Не договорил. Она деловито парировала: — Сегодня я не беру вино, — задрала подбородок и удобнее перехватила свою корзину. — А значит, контролирую количество купленных тобой овощей. Уилл приходит к тебе в гости, ты должен вкусно кормить его, слышишь? Женщина закатила глаза, поняв, что сморозила глупость. — Он готовит намного лучше меня, — смягчившись, сообщил я. — Я попрошу его показать мне блюдо из этих цукини. Идёт? Получив удовлетворительный ответ и успокоившись, она одобрительно кивнула, утягивая меня дальше. Доверху заполнив тару продуктами, я дотопал до ряда с текстилем. Взгляд тут же зацепился за мягкие плюшевые коврики — полная противоположность замызганному уродству в моей ванной. Давно следовало заменить его, но, стоило собраться, это казалось чем-то каторжным. Как и многие вещи время от времени. Поэтому, пока я в нужном настрое, медлить нельзя. — Эй, мам, помоги, — обратился, когда она доковыляла до меня. — Какой из них красивый? Ну, типа, чтобы подходил к моей ванной и все дела. Этот? Указательным пальцем ткнул в персиковый прямоугольник на самой нижней полке. Рядом стоящая комично переминалась с ноги на ногу, искажая лицо в гримасе. Я посмотрел вниз — на блестящие, идеальные красные сапоги на каблуке с острым носом. Новые. — Он подошёл бы в твою спальню, но не в ванную, — цепкий взгляд прошёлся по всему представленному товару. — С каких пор ты думаешь о красоте? Я промолчал, нуждаясь только в помощи, пока прокрастинация отступила прочь. — Возьми лучше его, — наклонившись, она выудила молочный коврик. — А теперь, пожалуйста, пошли из этого балагана. Мои ноги гудят, как паровозы.

***

Отправив «жертву моды», как она сама себя назвала, сразу домой, чтобы не мучить ещё больше, взял такси, поджидающее клиентов с полными сумками у магазина, и поехал к себе. Время только близилось к обеду, но возникало ощущение, что на дворе уже был вечер. Устроившись на твёрдом и скользком заднем сиденье, стал слушать радио, чтобы скоротать путь: по нему сообщали радостную весть для Хоукинса — жителям пообещали солнце! Водитель что-то запричитал, пытаясь втянуть меня в разговор, но я решил игнорировать его, желая одного — быть рядом со своим возлюбленным. Чтобы убедиться, что всё случившееся — не сладкий сон, а реальность. Я прибыл как раз к запланированному созвону с Джимом. Теперь мы делали это не каждый день, а в его выходные — при посменном графике с другим шерифом. Бегло обменявшись новостями, Хоп попросил передать Уиллу, что не сможет сегодня позвонить: к нему едет знакомый, и они уйдут рыбачить. Эти слова меня несказанно обрадовали. Замечательно, что у него есть хоть кто-то рядом. Для всех настолько очевидно, что мы с Байерсом торчим вместе? Ну да, логично. Мы близкие друзья. Не знаю, как мама, но Хоппер точно мыслит в этом направлении. Повесив трубку, метнулся к пакетам, поставленным на обеденный стол. Сразу достал обновку. Коврик оказался мягче, чем мне думалось. Пальцы тонули в его ворсе, а гладкость заставляла водить ладонью туда-сюда, туда-сюда… Наконец-то. То, что нужно на замену древнему барахлу. Что мешало сделать эту покупку раньше? Я поднялся наверх, чтобы как можно скорее заменить старое на новое, и заодно переодеться в домашние брюки и лонгслив любимого синего цвета. Раздался звук дверного звонка, отчего я часто заморгал. Отвык от него. Но как только дошло, кто должен быть снаружи, помчался назад, на первый этаж, яркой поспешной кометой. Уилл стоял на пороге с коробкой ароматной пиццы в руках. Желудок тут же отозвался урчанием на аппетитный запах. — Ну вот, — хохотнул я, освобождая проход. — А мама боится, что я заморю тебя голодом. Парень бросил на меня непонимающий взгляд, сведя брови, и просочился внутрь, попутно чмокая в губы. Будто это нормально. Будто так было всегда. Боже… — Привет, держи. — Привет, — я принял коробку из его рук, наблюдая, как Уилл скидывает куртку и остаётся в белой футболке большого размера. Мы в унисон поспешили на кухню. — Прошу, давай поедим, сейчас с ума сойду! У меня было очень суматошное утро. Пока он мыл руки, я откопал в пакетах пару банок газировки и убрал покупки на пол, чтобы освободить стол. — В чём дело? — Открыл пиццу и, ох, аромат колбасы и сыра отключил во мне всё человеческое. Я был не менее голодным. — Джонатан, — выдохнул Уилл, словно это всё объясняет, садясь и открывая свой напиток. Несколько минут прошли в тишине, если не брать в расчёт наше парное чавканье. Когда наивкуснейшая еда была уплетена — это вам не цукини, — гость облегчённо выдохнул, как если бы пробежал марафон, и стал лениво покручивать красочную жестянку в руке. — И? — К брату из Нью-Йорка едет команда, с которой он создаёт свои короткометражки. Мои брови взлетели вверх. Я закрыл коробку, в которой не осталось даже корочки. — Будут снимать здесь? — Да, в лесу. Проект очень… мрачный, — его передёрнуло. — В общем, вчера и сегодня я помогал с подготовкой к работе и встрече людей. Они поживут у нас недельку. — Оу, — я потупил взгляд в деревянную поверхность столешницы. — Останешься у меня? Вопрос прозвучал легко и естественно. Это же мы. Уилл расплылся в благодарной улыбке. — Да, Майк, я хотел об этом попросить. Съёмки планировались давно, ни Джонатан, ни я не думали, что всё будет так. И… — Уилл, — я прервал его, потянувшись через преграду и взяв за руку. — Ты же знаешь, как я рад твоей компании. Я бы похитил тебя и без работы Джонатана. Мой дом — твой дом, помнишь? Засмущавшись, шатен сильнее сжал мою кисть, всеми фибрами посылая ответное тепло. Ворот его футболки съехал набекрень, слегка оголяя плечо. Впечатляющее зрелище. Во мне проснулся другой голод, требующий утоления даже пуще потребности в пище. — Помню. А также знаю, чем мы займёмся! — М-м-м? Байерс наклонился ближе. — Я придумал ещё один повод вытащить тебя из дома. Робин разрекламировала мне новый бар, но мы не успели сходить туда вместе. Она уехала раньше, чем планировала. Как же он называется… Безмятежность резко спала с лица. Я не мог видеть себя со стороны, но отчётливо прочувствовал сползание мышц. — Я знаю этот бар, открылся несколько лет назад. Это для вас он новый, а мы со Стивом уже зависали там вместе. Лицо напротив стало заговорщицким — точь-в-точь как в детстве, когда мы крали конфеты из-под носа у моих родителей. Радужки, отдающие зеленцой с вкраплениями золотых нитей, задёргались в предвкушении шалостей, но уже взрослого формата. — Супер. На этот раз моя очередь угощать. Один из углов кухни вдруг показался до странного пустым и одиноким. Я и не обращал на него внимания прежде. В мозгу зачесалось от того, что захотелось что-то туда поставить — банально веник или прикупить тумбочку. Уилл что-то спросил, но было не разобрать — голос доносился словно из-под толщи воды. Я взвился, возвышаясь над ним, — Байерс принял озадаченный вид. Рассеянно указал правой рукой на выход из кухни. — Иди за мной, — попросил кротко. Он, не задавая вопросы о моём внезапно изменившемся настроении, доверчиво пошлёпал следом, шумно о чём-то думая. Я спиной чувствовал исходящее колыхание озабоченности, но, следуя его примеру, был нем. Тело пробила мелкая дрожь. Ноги при подъёме наверх — первая ступенька, вторая, третья — превращались в утрамбованные валики ваты. Меня покинуло ощущение собственных костей; вероятность того, что без такого важного основания я просто-напросто позорно упаду и кубарем покачусь вниз, ненароком навредив шедшему сзади, не покидала черепушку. И соседствующее, заставляющее держаться: «Это Уилл. Мой друг. Моя любовь. Моё всё». Я обязан быть честным. Дверь в спальню отворялась как в замедленной съёмке кинофильма: рука с длинными подрагивающими пальцами обхватила резную позолоченную ручку с потёртостями, обжигаясь металлом, и нажала, заставив замок приветственно щёлкнуть — издевательство с его стороны. В этом бессмысленном фрагменте запомнились — въелись — все детали. Но как мы оказались у тумбочки, как я опустился на кровать и потянулся открыть её, стёрлось из памяти напрочь. — Всё хорошо? — Уилл встал напротив, сложив руки на груди. — Я сказал что-то не то? Отрицательно покачал головой, смотря на него. И, не думая, чтобы не струсить, распахнул дверцу. Шатен наклонился, заглядывая внутрь. — Что? — не понял он. Не видит, что ли? Я покосился вглубь деревянного ящика с гадким секретиком: он оказался на месте — несколько вытянутых стеклянных бутылок с янтарной бурдой стояли на месте. Мой грёбаный порок. — Виски, — пришлось пролепетать мне, позорно опуская взгляд на сцепленные руки. Плотное безмолвие заполнило комнату, просачиваясь во все щели. У меня не нашлось решимости поднять голову к Уиллу. Так и сидел, сжимая окоченевшие конечности, пока наигранный голос не разбавил вязкость момента: — О Господи! Алкоголь в доме! Вызываю копов! Моё лицо всё же задралось кверху, потому что долетевшая до слуха интонация была нетипичной для того, кто произнёс эти слова. Он скривился в натужном улыбании, но глаза выдавали истину без фальши — Уилл был напряжён. «Ты напугал его, болван»! — Хоп далеко, а местные тебе не поверят, — предпринял жалкую попытку пошутить. Уилл не засмеялся, что было ожидаемо, но облегчённо выдохнул. Вместе с ним, по закономерности, стало легче и мне. Он сделал шаг ко мне. — Прошу, расскажи мне всё. Вижу, что ты волнуешься, но помни, что ты — Майк Храбрый! А я — Уилл Мудрый. Того и гляди, помогу чем-нибудь… Синхронные усмешки наполнили спальню. Дар речи был утерян. Правда. Его вытеснили стыд и деструктивное самобичевание. Чтобы вымолвить хоть что-то — главное, начать, а дальше диалог должен пойти как по маслу, — пришлось приложить титанические усилия, дабы начать ворочать онемевшим языком. — Я пью. Парню пришлось наклониться ближе — мой голос был не многим громче, чем у болтающей рыбы в аквариуме. — Я пью, — повторил более слышно, более твёрдо, ощутив подобие почвы под ногами после первого раза. — Пил, если быть точным. Уже какое-то время не берусь за стакан, правда. Уилл молчал, пока я пытался сканировать его эмоции, пристально устремя взор. В груди всё сжалось в тягостном и безобразно ноющем предвкушении. Я был готов ко всему: удивлению, шоку, осознанию всех масштабов беды, досаде, отвращению. По отдельности, а также ко всему вместе, разом. Но чего я не ждал, так это сомнения и неверия. Ха, всё-таки это Уилл Байерс — тот самый мальчик, который видит в людях только хорошее. Иногда незаслуженно. — Эм, — он обернулся на зашторенное плотными занавесками окно, ища повод что-нибудь сделать и, вероятно, получить время на обдумывание моих слов. — Я догадался, когда ты достал фляжку из кармана пальто на похоронах. Прости, но мне не часто доводилось видеть этот атрибут в обиходе. Не считая фильмов. Поэтому было несложно сложить дважды два. Ах, ещё ты сказал, что «всё губительное слишком хорошо в тебе откликается», точно. Уилл развернулся и стал отдаляться. Когда половинчатая персиковая ткань раздвинулась в разные стороны, пространство наполнилось тусклым дневным светом, лишая впечатления приватности. Стоило возлюбленному вернуться на место, я возразил: — Ты не понял. Всё куда запущеннее. — Ты алкоголик? — Голос и внешний вид были непоколебимыми. Моё тело сжалось, правда неприятно стеснила его. Чтобы это скрыть — уязвимость, которой не хотелось делиться даже с Уиллом, по крайней мере сейчас, — постарался небрежно откинуться на расцепленные руки, впечатав их в холодный пододеяльник. Казалось это максимально странным и неловким. Послышалось брюзжание. — Это смешно. Извини, — тон и впрямь виноватый. — Знаешь, почему? Я продолжал молчать из-за явной риторичности вопроса. — Ты бы видел место, где я снимал свою первую комнату в Лос-Анджелесе. Те, о ком мы говорим, кишели сплошь и рядом. Те, кто похуже, тоже. Я насмотрелся на это до тошноты. И ты точно не из их компании! — Могу возразить, — сморщился от собственной интонации: звучал как ребёнок, доказывающий, что не воровал сладости. Правда, в этом случае всё наоборот. Уилл подступил ближе. Его тень упала на меня. — Майк. Расскажи мне всё. Давно это началось? Я принял прежнее положение, понурив плечи и выставив ногу вперёд, чтобы носки наших стоп соприкасались. Не столько увидел, сколько почувствовал, что Байерс потеплел; возможно, улыбнулся этому маленькому заземляющему жесту. — Это началось после колледжа, когда я вернулся домой. Пиво на студенческих вечеринках не в счёт, кто в здравом уме этим не грешил? Первое время я жил у родителей, и всё было не страшно. Я с головой ушёл в писательство: и пытаясь создать нечто стоящее, чтобы меня заметили, и заглушая помехи в голове от осознания упущенных возможностей. Не стал акцентировать внимание на том, что речь об Уилле. Он должен всё понять, точно так же сложив дважды два. Об этом, надеюсь, мы ещё успеем наговориться в будущем. — Потом продалась книга «Сон грядущий», и я, как полагается взрослому человеку, слез с родительской шеи… — Ты немного пожил с ними, но на шее точно не сидел. — … и вот тут-то меня и накрыло, — прикрыл веки. — Дома был контроль над собой. Я не позволял себе многого из-за присутствия родителей. Да и с ними вечно была какая-то суматоха. Бывало, пропускал пару бокалов вина с мамой, чтобы выслушать её переживания и поддержать, или, возвращаясь домой с подработки, закрывался в своей комнате и выпивал несколько банок пива. Просто чтобы снять напряжение. Но оставшись один на один с собой, со своими внутренними демонами — опустился на дно. Ты можешь быть со мной не согласен, но я вижу это только так и никак иначе. Глаза широко раскрылись — горячая ладонь накрыла моё лицо. Контраст температур усилил так и не прошедшую дрожь. Уилл стоял ещё ближе, чем прежде, заботливо поглаживая мою щёку и заставляя смотреть на него — на это чудо во плоти — со всем имеющимся доверием. В груди глухо треснуло. Это был камень — тяжёлая обуза, бултыхающаяся меж рёбер и плоти. Скелеты, повисшие на горбу, ослабили хватку. Ненадолго, но достаточно, чтобы глотнуть больше воздуха, вспомнить его свежесть. Никогда прежде не заговаривал с кем-то о своей проблеме, даже во сне. Был убежден, что люди во мне обязательно разочаруются — так же, как разочаровался в себе я. Порой в ночных грёзах ко мне приходил ребёнок, очень напоминающий меня самого лет в восемь-девять: он молчал и пялился откровенно, осуждающе — глубокие тёмные бездны заставляли сжиматься в комок и почти что плакать. Поэтому сейчас, когда я позволил себе немного выговориться, что-то надломилось. Стало легче. — С каждым прожитым годом становилось всё хуже и хуже, — я сильнее прижался к руке Уилла. — Больше хандры — больше виски. Уже и не помню, как переключился на него с простого пива. Столько раз хотел признаться тебе в своих чувствах, ворваться в жизнь и закричать: «Прости меня, я всё осознал! Я знаю смысл картины!» Снять с себя хотя бы эту часть бремени, возложенного жизнью, но… Ресницы смотрящего сверху вниз Байерса дрогнули. — Но? — Ты сказал про Тэмми. Стив объяснил, что это значит. Ты жил дальше, я не собирался путаться под ногами и всё портить. Пришла очередь Уилла погрузиться во мрак — он медленно закрыл глаза. Лицо перекосилось в муке, а ноги слегка подкосились. Пришлось обхватить его за бока, чтобы помочь устоять на месте. — В-векна, — он рвано вдохнул полной грудью. — Это было сказано, чтобы сбить с толку его. Помнишь о насланных видениях? Страшных видениях! Кивнул. Парень всё ещё стоял зажмуренным, но либо почувствовал колебания воздуха, либо меня, потому что безошибочно продолжил: — О тебе в том числе. На самом деле, — очи мерно распахнулись, фокусируясь на мне, — в основном о тебе. Используя эту метафору, — запнулся, — я лгал, чтобы он не был зациклен на тебе. Это казалось разумным, чтобы защитить тебя. Сердце ухнуло. Как он смел считать себя малодушным?! — Когда весь кошмар закончился, я пытался убедить в этом и себя. Отпустить тебя казалось правильным решением для всех. Да только, как ты понял, у меня ни черта не вышло. С его подбородка капнуло: мокрый след расплылся на большой футболке, которая была явно не по размеру. До впавшего в ступор сознания не сразу дошло, что Уилл плакал. Единственное, на что я был способен прямо сейчас: — Так я не Тэмми? Сверху послышался смех сквозь слёзы. — Ни в одной из множества вселенных, где мы могли бы быть. — И нежное, вымолвленное шёпотом: — Я люблю тебя, Майк. Всегда. Везде. Это оказалось слишком. Почудилось, что я распался на мириады частичек, превратился в скопление крошечных самостоятельных Уилеров, готовых разлететься по дому от лёгкого дуновения сквозняка. Сознание стало кашей, мозг был не в силах послать даже самый банальный и естественный импульс, чтобы поднять руку и стереть слёзы с лица человека, только что вывернувшего мой мир наизнанку. В который раз? Нечто важное, основополагающее во мне забило тревогу, приказывая спрятаться от всего сущего, дабы пережить кризис. Я не придумал ничего лучше, чем подтянуть Уилла и, задрав его майку, укрыться под ней, облегчённо вжимаясь в плоский пылающий живот. Обвив бёдра Байерса руками и сцепив те в замок, зажмурился, собираясь воедино. Вдох и выдох, вдох и выдох… В лёгкие просачивалось само солнце. Шатен рассмеялся. На этот раз веселее. — Что ты творишь? Несмотря на притворное возмущение, его левая рука опустилась на моё плечо, а правая — на голову, водя по волосам сквозь футболку. Невнятно промычав, с силой вдавился лицом в пресс Уилла, пытаясь слиться с его кожей, а лучше проникнуть под неё и остаться там навсегда. Компенсация за все упущенные годы. Колени Байерса опять подогнулись — я знал, что причина не в чём‑то плохом. Всё с точностью до наоборот. Азарт вспыхнул жгучей вспышкой в мирном уме, а возникшее за обедом желание вернулось с удвоенной силой. Переместил руки — теперь я сжимал бёдра парня ладонями, сминая джинсовую ткань. Язык, пробующий светило на вкус, оставил влажную дорожку, поднимающуюся выше от пупка. — Я люблю тебя… — Оставил поцелуй там, где обрывается след. Уилл ахнул. Сложно сказать, от чего именно. — Ч-что? У меня не было желания покидать такое укромное местечко, но выбора не оставалось. Я вылез, чтобы произнести такие важные слова, трепыхающиеся на кончике языка от нестерпимого желания быть озвученными впервые в жизни с тем самым сакральным смыслом: — Я люблю тебя, Уилл! Пришлось усадить его к себе на колени — Уилл расположил ноги по обе стороны от моих ляжек и прижался к ним, — потому что было видно: он, точно как и я чуть раньше, разлетается вдребезги, теряясь в реальности происходящего. Любимый приложил свой лоб к моему, тяжело дыша, а моя душа напевала мелодичную балладу — это произвело на него такое же сильное впечатление, как и на меня! Уилл был точно так же ошеломлён мощью этих трёх волшебных слов. Может быть, даже сильнее, чем я, — ведь его ожидание было более долгим и тоскливым… Чтобы облегчить это, я нашёл губы своего парня, вовлекая их в скромный поцелуй, осторожно скользя плотью по плоти. Уилл ответил незамедлительно, принимая ленивые правила игры и расслабляясь подо мной. Шаг за шагом я изучал его широкую спину, на которой перекатывались мышцы при малейшем движении, и бёдра, касаясь то тут, то там. Сам же шатен вцепился в мои плечи. Реакция была абсолютно ясна: боялся отпустить. Как и я, переживающий, что всё это просто разыгравшееся воображение, реалистичная фантазия, пока я, включив музыку в наушниках, просто брожу по пустому дому из угла в угол. Голодному телу не требовалось много, чтобы завестись на полную катушку — тем более когда самое желанное, что только можно представить, льнёт к нему, точно заблудившийся в пустыне странник, добравшийся до оазиса. Здорово, что я не в джинсах: возросшее напряжение этого не выдержало бы. Зарывшись в каштановые волосы и слегка наклонив голову вбок, запустил язык ему в рот, чувственно лаская упругость, подающуюся навстречу. О чём, спрашивается, я думал, когда считал, что, прикоснувшись к Уиллу, замараю его? Моя голова светлеет без выпивки? Я стал более лоялен к себе благодаря проявленной силе воли, что в духе старого доброго Майка Уилера? Или это влияние самого Байерса? Отныне я прозрел: сблизившись с ним, у меня будет возможность показать всю силу своих чувств, но никак не испортить его и его свет. Повалив меня на спину, Уилл принялся нетерпеливо покрывать моё лицо короткими чмоками, опёршись на вытянутые руки и соблазнительно выгибая спину. Я задрал его майку, оглаживая позвоночник и талию гипервосприимчивыми фалангами. Фейерверки от контакта кожа к коже взорвались тысячей искр. Одна ладонь осмелилась скользнуть дальше — прямо за пояс джинсов, задевая бельё. Наши губы встретились в более страстном темпе, а тела примкнули друг к другу от груди до таза. Я разомлел, почувствовав уплотнение в области паха Уилла под плотным слоем ткани. А стоило ему толкнуться им о мой член с активно выделяющейся смазкой, успевшей замарать боксеры, зашипел, кусая шатена за нижнюю губу. Металлический привкус наполнил рот. Нависший надо мной отодвинулся, с наслаждением облизывая ранку. На секунду я не узнал его. Ореховые зрачки блестели, будто у искуснейшего дьявола. Ореол из волос растрепался вокруг лица, затуманенного желанием. Восторг накрыл с головой — это было невероятно горячо! И непривычно. Во сто крат краше, чем в урывках позволительных мечтаний… Уилл ловко стянул с себя верх, отбросив тот в сторону, предоставляя новые участки для ознакомления. Растопырив пальцы, я, смакуя каждый миллиметр оседлавшего меня тела, неторопливо провёл ими вверх — от края джинсов до груди, задержавшись чуть дольше на сосках, от чего Байерс шумно втянул воздух, и к ключицам. Пробежавшись по ним, накрыл плечи и притянул парня ближе. Вот только не стал целовать, а севшим голосом произнес прямо в приоткрытые губы: — Раздевайся. Его не пришлось просить дважды: соскочив с меня и кровати, стал хаотично стягивать с себя низ. Полностью. Я занялся этим же, путаясь длинными трясущимися конечностями в хлопке. Свежее постельное бельё зашуршало, когда, обнажившись, подполз к изголовью, чтобы устроиться на подушках. Хитрый лис — прозвище отлично описывало его сейчас — вернулся в постель, двигаясь ко мне до жестокого медленно, дразня и заставляя изнывать, а член сочиться секретом. Но я использовал это себе на руку: беззастенчиво рассматривал представшую во всей красе фигуру — красивую загорелую кожу и скульптурные мышцы, — уделяя особое внимание стоящему члену и покрасневшей, блестящей от предэякулята головке. Рот наполнился слюной. Сдерживаемое возбуждение стало не на шутку болезненным, можно сказать вопиющим, — пришлось прикоснуться к себе, сдавив плоть и аккуратно двигаясь вверх-вниз, чтобы получить толику облегчения. Ускоряться в этой ситуации было опасно… Меня вновь оседлали. Я прекратил ласкать себя и разместил обе руки на мягких бёдрах Уилла: они идеально подходили под мои загребущие лапы. Как инь и янь, честное слово. — Ты прекрасен, — сердце разрывалось от неоспоримого факта и от того, что этот человек снизошёл до такого, как я. Нарочито опустил взгляд вниз, где два члена практически соприкасались: — Везде. На секунду он замер. Стал нечитаемым. А когда наклонился — стояки ожидаемо задели друг друга и подёрнулись, — плавно припал к моим губам, растапливая их нежно, сладко и бережно. Обожаю. Своим поцелуем Уилл говорил нечто подобное. Уплывающее за грани сознание пыталось что-то выдать, стоило Байерсу прекратить такое совершенное действо, но тот лишь приложил палец к моим губам, опережая: — Т-с-с. Хочу, чтобы тебе было хорошо… Голова вжалась в подушку. Уилл, обжигая губами в разных точках, составлял собственную карту на моей бледной коже и опускался всё ниже. Я непроизвольно выгнулся от предвкушения, запуская пальцы в богатый шёлк коричневых волос. Дойдя до тёмной дорожки волос ниже пупка, он прошёлся вдоль неё влажным языком, от чего всё внутри скрутились в тугой узел, а мышцы живота провалились; немного приподнялся, вначале жадно рассматривая мой член, а затем уверенно беря орган в руку. Выдох облегчения со свистом вышел через нос и мир погрузился в кромешную тьму. На этот раз никакого промедления: на головку удерживаемой у основания плоти опустился рот — горячий и мокрый. Безупречный. От удовольствия я промычал что-то нечленораздельное, сгибая ногу в колене. Мне было жизненно необходимо видеть Уилла, всю невероятную картину. Резко и широко раскрыл веки — до блеснувших жёлтых звёзд — и облокотился на левый локоть. Я не должен был пропустить ни-че-го. Парень увлечённо посасывал набухшую верхушку, не двигая рукой. Он распластался между моих ног, вытянувшись на кровати. С этого ракурса отчётливо виднелись упругие, пухлые ягодицы — они мелькали позади движущейся макушки. Глаза невольно разбегались… — Чёрт! — вырвалось, когда Уилл опустил голову. Я прикусил губу — тоже до крови, — не в силах перестать наблюдать. Обилие слюны стекало по члену, пока его брали всё глубже, подключая помощь руки. Это было так зрелищно и эротично, что я понимал: долго не продержусь. Организм кричал о приближающейся разрядке. Всё сконцентрировалось на одном — нарастающем ощущении тягучей, блаженной истомы. Оно буквально разрывало на части. Если бы я не был сосредоточен на том, чтобы продержаться чуть дольше, чем хотелось, стены спальни уже впитывали бы мои молящие, несдерживаемые и откровенно грязные стоны — такие громкие, что их было бы слышно на всю округу. На деле же я перестал дышать, лёгкие горели. Напряжение сковало тело. Уилл высвободил меня из кольца своих губ и холод тут же обдал пах, не остужая, впрочем, пыла. Глубоко вдохнув и вытерев выступившие от глубокого захвата слезы, шатен опустился к головке, нахально взглянув на меня потемневшими, кажущимися карими зрачками, и провёл кончиком языка по уздечке. Мой таз дёрнулся вверх в поисках нового контакта. — Уилл, — я вспомнил о нужде в кислороде. Голос было не узнать. — Я… Его рука возобновила ритмичное движение — на этот раз по всей длине. А когда головка была втянута в тёплый рот, лисьи глаза закатились в чистом экстазе. Тут-то во мне и сломалось кое-что упругое, натянутое до предела. Тело задеревенело, пальцы ног поджались, а звучный стон наслаждения всё же прозвучал в этих стенах — я и не подозревал, что мой голос способен на такие аккорды. Сильнее зарывшись в густые волосы, будто хватаясь за спасательную соломинку, излился прямо в опустившийся на половину длины рот. Как бы мне ни хотелось запечатлеть в памяти и это, бессильно рухнул на подушки, бесследно пропадая в накатившей неге… Наверное, прошла минута или две. Установить связь с реальностью помог шёпот: Уилл вещал что-то приятное прямо в моё ухо. Тёплое дыхание щекотало мочки — словно там осела куча цветных бабочек с бархатистыми крыльями. — Проклятье, — я заморгал, пытаясь сфокусировать помутившееся зрение. — Это было быстро, да? — Хех, — наши вспотевшие лбы соприкоснулись. — Буду считать это комплиментом. Обнял нависающего надо мной за талию, разморено улыбаясь. — Ага, точно. Это он и был. И, коснувшись кончиком носа его, юркнул ладонью вниз, сжав пульсирующий, истекающий влагой член. Блять! Это было не так, как прикасаться к себе. Ну, почти. Раньше я допускал такие суждения, считая, что в первом опыте не будет чего-то уж настолько необычного, но сейчас от них, от этих ошибочных мыслей, не осталось и следа. Никогда прежде нейроны в моём мозгу не метались в подобии истерики, не сходили с ума от привычного ощущения себя. Проведя большим пальцем по упругой, но не такой плотной, как остальной размер, уретре, собрал влагу и распределил по стояку. — Ах! — Припухшие и раскрасневшиеся после минета губы мазнули по моим, оставляя солёное послевкусие — мой вкус и немного слёз. Уилл уткнулся в мою шею, тяжело и томно дыша. Положив свободную кисть на его лопатки, ощутил стремительно нарастающее напряжение — под нежной, приятной и перекатывающейся кожей будто был кремень. Аналогичное происходило и в области паха. Я нещадно ускорил движение, не давая ни передышки, ни возможности принять терпкую агонию. Хотелось увидеть его сломленным подлинным удовольствием, причина которого — я. Байерс инстинктивно задвигал бёдрами, вбиваясь в мой кулак, и это было похоже… было похоже… Осознание откликнулось и прижилось в душе до забавного быстро. Оно рисовало осязаемые и жаркие образы, о которых я почему-то не помышлял ранее. Кажется, сейчас снова встанет. Замычав в моё ухо, посылая волну щекочущих мурашек, Уилл задрожал, а вдохи и выдохи стали более беспорядочными и напряжёнными. Я царапнул его предплечье зубами — не сильно, просто чтобы подразнить, — и именно тогда свидетельство полученного им оргазма украсило мои живот и бока. Я застыл, как глыба, упиваясь ощущением вязкого остывающего тепла. Только когда Уилл сполз, устраиваясь рядом, я смог вдохнуть полной грудью.

***

Выйдя из душа, где смог оценить сегодняшнюю покупку, застал головокружительный вид: на белой постели, растянувшись на животе, лежал обнажённый парень и монотонно то поднимал, то опускал ногу, сгибая в колене. Его фигура подсвечивалась золотистыми лучами, проникающими в окно. Я поправил полотенце на бёдрах и подошёл к окну. Не иллюзия: солнце освещало улицу, делая деревья с опавшей листвой и крючковатыми сухими ветками не такими жуткими, а ещё не побеждённую осенью зелень красочнее и свежее. — Вау! — обернулся. — За последние месяцы солнце выходило лишь раз. Полностью расслабленный Уилл пробурчал что-то себе под нос. Глаза были осоловелыми. Его, приехавшего из Калифорнии, точно не волновали такие мелочи. Хмыкнув, я на всех парах заспешил под бок этому соне, по пути отмечая, что тумбочка с алкоголем закрылась, пока меня не было. Плюхнувшись частично на матрас, частично на самого красивого мужчину, которого я заставил кончить каких-то пятнадцать минут назад, поднял столб пыли: крошечные размытые бусины завихрились, кружась в ярком свете, затопившем спальню. Я даже посчитал это красивым, всматриваясь в вальс пылинок. Поцеловал горячо любимого человека в щёку и принялся выводить незамысловатые узоры на его пояснице и бёдрах, в который раз отмечая безупречность «холста». — Майк? — Да? Уилл тяжело повернулся: мы оказались лицом к лицу. Я был заряжен счастьем, ведь он чертовски очаровательный! В волосах запутался солнечный луч, они растрепались и прилипали ко лбу; припухлость не до конца спала с губ, а под ресницами — в месте, которое называли зеркалом души, — царили мир и покой. Сглотнул. — Хотел сказать, что я счастлив, — с хрипотцой промолвил он, прежде чем провалиться в крепкий сон.