Hawkins writer

Мне снилась Оди. Нечастое явление в ночных грёзах. И каждый раз это что-то смазанное, забытое и нечёткое. Но сегодня всё было по-другому. Я держал путь через пустое поле с умершей травой и серым небом — через то самое, что виделось мне отражением внутреннего мира. Промозглый ветер гулял в волосах, чёлка лезла в глаза; ботинки шлёпали по лужам. Было, впрочем, отличие: вокруг стояло множество валунов — небольших, средних и огромных, ростом с Холмового великана. Чёрные, подкоптившиеся, местами влажные. По ним то тут, то там волнистыми струйками сбегала вязкая вода. Подобным образом мироточат иконы. Фигура девушки, облачённая в ту же одежду, в которой я видел её последний раз — гидрокостюм и тёмно-синие брюки, — находилась среди камней, пыталась затеряться. Если бы я случайно не повернул голову, то и не заметил бы своего наблюдателя, так и прошёл бы мимо. — Эй! — Поднял руку, чтобы показать: я здесь. Отзвук моего голоса, и так выкрученный на минимум, рассеялся по просторам, впитался в безжизненные породы. Она точно меня заметила. Мы уставились друг на друга, оба не ожидавшие этой встречи. Либо девушка просто удивилась тому, что её обнаружили. В любом случае реакция была неожиданной — Оди развернулась и стремглав двинулась прочь. Я поторопился за ней. Чем дальше продвигался, юля между валунами-преградами, тем больше воды становилось под ногами: она просочилась в ботинки, холодя ступни и противно хлюпая. Теперь это было не поле с лужами после дождя, а целый торфяник — и я вяз, вяз, вяз… Пока призрак давно сгинувшего человека не сжалился над моими попытками и не остановился. С трудом преодолев густоту, в которой утопали ноги, налетел на девичий, ничуть не изменившийся силуэт — всё такой же молодой, нетронутый властным временем. Застывший. Если бы моё тело было чуть массивнее, то я мог бы сбить её с ног. Так мы и стояли по колено в трясине, заключив друг друга в крепкие объятия и боясь отпустить. Я — другой, она — такая же. — Оди, — облегчённо прошептал я, склоняясь над тонким станом. Сон резко потерял чёткие очертания. Это напоминало пошедшую рябь на реке, куда бросили булыжник. Я знал, что скоро проснусь, поэтому сильнее вцепился в рядом стоящую. При этом, как бы ни старался, не чувствовал её. Будто в моих руках обычный воздух. — Я скучаю! — Снова шёпот — отчаянный, — потому что он слышался громче обычных слов. — А Макс… Макс хочет… Ощутилось пропадание. Чьи-то невидимые руки, такие же бесплотные, как образ Оди, обхватили сзади и потянули назад — туда, откуда я, прилагая огромные усилия, посмел прийти. Напоследок она успела заботливо положить ладонь на моё лицо, тепло которой можно было легко вспомнить и вообразить, и сказать своим потерявшимся в вечности голосом: — Знаю.

***

Открыл глаза с заходящимся сердцем и выступившим холодным потом, которым пропиталась постель. Я так и остался лежать на спине, недвижимый, и смотреть в потолок, выравнивая участившееся дыхание. Светлая поверхность взирала ответно, бесстрастно. Сказать ей было нечего — только предоставить простор для освобождения потревоженных ночными образами мыслей. Когда беспокоящие картинки утихомирились и улеглись, я сел на постели и потянулся, с упоением приводя мышцы в тонус после долгого нахождения в одном положении. Если в голове и была тревога, то на душе — забытый покой. Умиротворение в своём абсолюте. Это удивило меня. Я позабыл, что такое может быть... Словно события минувшего дня и ушедшее сновидение забрали с собой часть отягощающей, липкой, непроглядной черноты, затопившей душу. Поднявшись, сдёрнул постель, чтобы отнести в стирку, а самому, по излюбленной традиции после пробуждения, принять душ. Да так и застыл у кровати, смотря то на прикрытую дверь, ведущую в коридор, то на отодвинутый стул у рабочего стола и брошенное пальто. Ночной эпизод ударил по памяти.

***

Утончённые пальцы провели по полотну — прямо по фигуре паладина в металлических доспехах с сердцем на груди. Приоткрыв полные губы — точно намереваясь что-то сказать, но оборвав себя в последний момент, — Уилл повернулся ко мне. Тишина оглушала. А его глаза, кажущиеся тёмными в тёплом полумраке, вопрошали. Либо же молили. Я заговорил первым: — Почему ты не рассказал? Тембр показался слишком мощным на фоне поглотившего нас спокойствия. Сложилось впечатление, что мы переместились с Земли, где всегда что‑то шумит, на другую планету — подальше от гама и суеты. Понуро опустив взгляд, Уилл сложил руки на груди и вновь зацепился вниманием за свою столь значимую работу. Рукава рубашки натянулись на его предплечьях, и мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы не отвлекаться на это зрелищное действо. Когда угодно, но не сейчас. — Давно ты понял? — он ответил вопросом на вопрос низким, хрипловатым голосом. — Достаточно. Захотелось быть ближе. Чувство, что расстояние комнаты стоит стеной между нами, зазудело внутри. Так неправильно. Я непреклонно преодолел разделяющие метры, плавно опустился бёдрами на край стола и расположил ладони по обе стороны от себя. Рядом послышался тяжёлый вздох. Эх, если бы я разобрался в себе и в клубке таящихся внутри ощущений раньше, столько бы дерьма удалось избежать! Как сложилась бы жизнь, сойдись мы с Уиллом в школьные годы? У меня получилось бы сохранить его влюблённость — ту самую, которой пропитана картина, что висит позади меня? Смогли бы мы укрепить связь, стать единым целым — как Лукас и Макс? Или, напротив, разбежались бы, испортив дружбу и всё то светлое, что между нами есть? — Майк, я не хотел врать… — Что? Нет, — как можно мягче, заботливее сказал я. Нэнси говорила, что рядом с ним у меня меняется голос, становится чуть ли не изящным, что, по её словам, не соответствует моей натуре. Она просто посмеялась над этим, а вот я запомнил. И сейчас чётко прочувствовал о чём глаголила сестра. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Просто раз уж ты узнал, что я берёг твой подарок все эти годы, решил, что нам нужно поговорить. Наконец-таки. Указательный палец нервно дёрнулся, стукая по столешнице. Я не просто хранил картину, а специально разместил её в самом доступном глазу месте. Она — маяк. Им я любовался, просыпаясь; любовался, засыпая; любовался, работая; любовался, когда изнутри разъедала хандра и я топил её в алкоголе… Случалось, естественно, и такое, что грусть проступала от вида паладина и чародея рядом, вместе, в команде против зла — поскольку это не соответствовало серой действительности. Наш монстр был давно повержен, а Уилер и Байерс разбрелись по миру в поисках подобия нормальной жизни. У друга это даже почти получилось. Понимаю, что не до конца, но его результаты были намного впечатляющими, чем мои. — Это сложно, — он поставил локти на стол — один почти соприкасался с кончиками моих вытянутых пальцев — и спрятал своё прекрасное лицо в ладонях, стыдясь чего-то. В груди заныло: такой стойкий и непоколебимый Уилл, коим я видел его в последнее время, рассеялся как дым, потому что его задели за живое. Было сложно просто стоять столбом, но я понимал: если начали, отступать нельзя. — До твоего прибытия в Ленору в восемьдесят шестом я посвятил всё свободное время тому, чтобы написать это. За спиной стало горячо — как если бы богиня злых драконов Тиамат испустила своё горячее дыхание в наш мир. Я невольно обернулся, чтобы убедиться в неверности суждений: жар был слишком реальным. Ну конечно, лампа! Издал короткое «п-ф-ф» от глупости и разыгравшегося воображения, снял пальто и бросил прямо на пол. Не до него. Чистоплотный и аккуратный шатен остался равнодушен к моей вольности. — Оди всё норовила посмотреть — ведь до этого я всегда показывал свои рисунки, — но это было не для её глаз… Он проникся к Тиамат и Партии, избегая меня. — Она писала об этом. Понимала, что это личное, правда думала, что это для девушки. — Не уловила детали, но суть, несомненно, поняла. Как и всегда, — парень меланхолично хмыкнул. — В глубине души я надеялся, что она ошибается. Каштановая макушка едва заметно качнулась в мою сторону. Я продолжил, отчётливо чувствуя, что заинтересовал Уилла своим откровением: — Когда мы были маленькими, ты всегда одаривал меня самыми разнообразными сюжетами, воплощёнными карандашами, фломастерами и красками. И, читая письмо Оди, я уповал на её ошибку — так хотелось снова получить твоё внимание! Прямо как когда-то, — на секунду прикрыл веки, погружаясь в бо́льшую темноту, чем та, что царит в комнате, вспоминая детство. — По прилёту к вам, заходя в зал ожидания, первое, что заметил, — тубус. Не свою девушку, что, по идее, было правильно, а нечто в цилиндре. — И я не отдал его тебе… — Ага, представь моё расстройство! По логике, Оди оказалась права, — небрежно пожал плечами, потому что сейчас знаю всю правду. — А когда ты подарил картину в фургоне, сказав, что это от неё, я решил, что это другая, что… — разочарованно покачал головой. — Ну не идиот ли? Персиковые шторы приподнялись от сквозняка — уходя, оставил окно открытым, чтобы проветрить помещение. С улицы донеслись признаки жизни, сообщающие, что мы всё ещё на нашей планете: шелест шин проезжающей мимо машины и прокатившийся по спальне отблеск фар. Не сказал бы, что рад этому. Уилл резко поднял на меня голову и твёрдо сказал: — Нет. Это я спутал все карты. Решимость промелькнула во взгляде, но собеседник быстро сморгнул её, одолеваемый призраками прошлого. С этого ракурса его глаза казались даже больше обычного, а реющие ресницы добавляли образу чистоты и невинности. Мне пришлось с силой вцепиться в письменный стол, чтобы сдержать грязный звериный порыв — наклониться и замарать представший передо мной лик. — Кхм, — Байерс смухордился, возвращая нить повествования. Его руки лежали как у школьника за партой, только кисти обнимали сгибы локтей, будто даруя самому себе поддержку. — Рисунок был готов, и ты должен был со дня на день явиться в Калифорнию. Я так извёлся! Но стоял на своём: по плану мы должны были остаться наедине, и тогда… я рассказал бы о своих чувствах. Он зарделся. Судя по теплу на моих щеках, я тоже. Ох, картина давно перестала быть загадкой, но одно дело — собственные домыслы, и совсем другое — признание Уилла. Он бы поведал о своих чувствах! В животе запульсировало, да так, что мышцы дёрнулись. — Я не особо надеялся на взаимность, — его губы исказились в горькой, страдальческой улыбке, и мои невольно отзеркалили жест. — Наивная часть меня полагала, что такое возможно, но разумная, трезвая осознавала: нет. И я малодушно струсил... Не решился отдать тубус в аэропорту, потом — тоже. Ведь признаться в любви означало открыться, а я не был готов. Холодок прошёлся прямо в позвоночнике — мощным штырём пронзил все отделы, дырявя кости. У меня не было ни мыслей, ни желания рассказать кому‑то. Всегда, задумываясь, списывал это на отсутствие отношений с мужчинами и, следовательно, реальной надобности делиться таким аспектом жизни. Не спорю, что частично это было и от волнения перед другими. Но дело не в порицании, которым меня обязательно окатили бы с головы до ног: причина крылась в обычном нежелании привлекать к себе любое внимание — я предпочитал тихую и спокойную жизнь. Интерес к моим книгам — ладно, пожалуйста, более чем хорошо. Остального же мне не надо. Но соберись я когда‑то — это явно будет большой стресс. Даже признание лучшим друзьям и маме, понявшей всё давным‑давно, дастся сложно, придётся бороться с собой, чтобы переступить через черту, за которую уже не вернёшься. Конечно, я хотел бы быть готов; я понимал, о чём говорил Уилл. Его каминг-аут из-за угроз Векны и насланных видений, в которых самые близкие люди отворачиваются, потому что теперь он им противен, — это настоящий кошмар. Вид дрожащего, затравленного, залитого слезами друга, готового провалиться сквозь землю, вспомнился отчётливо — словно взрыв в спине: не просто холодящий её, а ломающий позвоночник и рёбра с приглушённым плотью хрустом. Было по-настоящему больно за него. «Тогда ты тоже не был готов», — с этой мыслью я плавно опустился перед Уиллом на колени. — А потом в голове щёлкнуло, — шатен не сразу обратил внимание на моё перемещение. Когда всё же заметил: немного развернулся корпусом от стола, и я смог положить ладони на его колени. — Я понял, что всё моё, как казалось тогда, неправильное состояние влюблённости может принести пользу, быть действительно нужным, обрести смысл! — И тогда картина обросла фальшивой историей, — большими пальцами принялся робко поглаживать его ноги сквозь ткань серых брюк. — Это не про малодушие! Поморщился. Стало не по себе от того, что такой смелый, стойкий и верный человек думает о себе в таком ключе. — Во-первых, ты, Уильям Байерс, — полная противоположность этого слова. Тепло медовыми скатами разлилось по его облику, возвращая из дурмана. Очарованный, я, часто заморгав, продолжил: — Малодушный подросток не смог бы принести в жертву свою любовь. Какие бы цели ни преследовал. — Помимо нежелания признаваться в своей ориентации, дело было и в вас с Оди. Было бы странно услышать другое. Уилл любил свою сводную сестру. После возвращения из Калифорнии ребята не проводили много времени вместе, но в тех урывках, что предоставлял случай, чувствовался трепет, с которым эти двое относились друг к другу. И Уилл любил меня. Разумеется, парень думал о дорогих ему людях — даже больше, чем о себе, — и желал им счастья вопреки собственным интересам. — Понимаю. Всего на несколько мгновений уткнулся лбом в его бедро. — Не знаю, имеет ли смысл это говорить, но ты, несомненно, склеил нас. — Прямо как старую завалявшуюся поделку. — Хлипко и на время — будь Оди с нами, давно бросила бы меня, — но без твоего вклада не было бы и этого. Не успел я продолжить, как поистине возмущённый друг ахнул: — Не говори так! — Зачем же супергероине такой тюфяк, как Майк Уилер? Довольно усмехнулся от его реакции. Она была живой и красочной, выдающей. — И так не надо… Пришла моя очередь ахать. Ибо Байерс обхватил рукой мой подбородок, приложил подушечку большого пальца к краю нижней губы и, подстраиваясь под мой темп — которым я продолжал гладить его колени, — начал монотонно водить туда‑сюда по податливому контуру. Я ненароком раскрыл губы. Ум застыл, и вспомнить, что я не высказал, оказалось невозможно. Вся моя суть прильнула к ощущению кожи к коже, растворяясь и забываясь. Я часто слушал старшую сестру, даже в моменты глубоких разногласий. Многое мотал на ус; какие-то высказывания просто застревали в памяти. Не единожды Нэнс молвила о том, что я похож на милого щеночка с грустными глазами: «Сострой их как следует и получишь что пожелаешь». Это сработает сейчас? Хоть мелькнувшие размышления и не были серьёзны, я всё равно задрал голову выше — чтобы лучше видеть расширенные зрачки напротив, которые ответно наблюдали за мной. — А, эм, Оди была бы счастливее без меня. Я не смог бы дать ей то, что ей было нужно. Она выросла бы и поняла это — как в итоге понял я. В любом случае… — Да, — отрешённо прошептал Уилл и убрал руку с моего лица. Я дёрнулся навстречу. Довольно быстро остановил порыв, но не заметить его было сложно: моё тело точно прошибло током. Нужно менять направление разговора! Этот момент исключительно для нас двоих. Но такое, кажется, было невозможно в контексте прошлого: следом за моим вопросом последовал логичный ответ. — Хм, ладно, ну а потом? Когда мы победили Векну и я знал о тебе… — Разве я мог? — дрогнул Уилл. — Ты оплакивал Оди. Я, между прочим, тоже. Как было можно… — Ты прав, ты прав, — затараторил, чувствуя себя последним мудаком. — Я не хотел тебя задеть. И память о ней тоже не оскорбляю! Я до сих пор люблю её. Произнести это сейчас не составляло труда. То ли потому, что при всём желании не посмотрю в её глаза, полные ожидания, то ли потому, что любовь эта платоническая, но не менее сильная и значимая, чем бывает романтическая, и сказать о ней проще. Ведь такого рода симпатии ни к чему не обязывают (даже будь девушка жива). Друзьям из Партии я говорю подобное постоянно. Ну, не считая Уилла. Последний раз такие слова в его адрес срывались, наверное, в детстве. Озвучить это ныне — значит взять ответственность. К которой я был готов, но, как думалось, в таком не нуждался Байерс. В чём я стал сомневаться. — Знаю. Я тоже, Майк, — согревающие руки возлюбленного взяли мои кисти, продолжая удерживать их на своих коленях. — На тебя тогда смотреть было страшно, не то что признаваться в подобных вещах. Поэтому я просто… жил дальше. Вроде как. «Верно, ты наслушался многоуважаемую Робин Бакли и решил — за нас двоих, на минуточку, — что я грёбанная Тэмми», — внутренние рассуждения были пропитаны горькой желчью, да вот только смог бы я тогда ответить взаимностью? Я растерялся. Мне потребовалось немало времени, чтобы отойти от потери Оди — преодолеть много-много ступенек, выкладываемых и мной, и близкими, чтобы оказаться на вершине, полной смирения и стремления двигаться дальше. Финал труднопроходимой лестницы напомнил: я ещё жив. Дышу, вижу, думаю и не разлагаюсь в холодной земле! Забавно, с какой лёгкостью это забылось, и я сам же принялся рыть себе могилу: встречаясь с девушками, которые мне симпатизировали, но не были любимы; закрываясь от людей, поглощая литры виски. Да и влечение к мужскому полу накрыло позже. Было-то оно всегда, не взялось из воздуха. Вспомнить только, как я восхищался Эдди Мансоном, украдкой пуская слюни на его фигуру и роскошные волосы, или тем же Уиллом и его калифорнийскими джинсами, подчёркивающими зад. Голые парни в школьной раздевалке смущали больше, чем следовало… Но хаотичному подростковому мозгу, перебирающему варианты того, как лучше спасти мир, никого не потерять и что сделать для поддержки девочки из лаборатории, бросающейся на рожон чудовищу, было не до углубленного анализа. В колледже всё изменилось: горе по умершей стихало, монстры не висели на хвосте, всё было тихо и размеренно — самая обычная жизнь, более окрепшая голова на плечах и, следовательно, познание собственных глубин. Пальцы Уилла крепче сжали мои, призывая вновь посмотреть на него. — Ты в курсе, почему именно Тиамат? Я невольно обернулся вправо — на красного трёхголового дракона. — Эм, я предполагал, что это связано с её возможностью видеть скрытое. — Истинное зрение, да, — шатен довольно улыбнулся. — По задумке, она ведала с самого начала: обо мне, о любви к тебе. Это глупо? Не разнимая наших конечностей, поднял одну пару — из моей и его — и ткнулся замёрзшим кончиком носа в тыльную сторону ладони Уилла. — Нисколько. Но эта гадина могла бы рассказать мне. Это заставило парня повеселеть. Он прыснул, пока я водил носом по выступающим костяшкам. — Ты нормально? Узнав обо всём? Созерцая его сквозь дымку блаженства от прикосновений, сообщил: — Ну да. Я же давно всё понял, помнишь? — Ну да, — еле слышно вторил он, расслабленно откидываясь на спинку стула, но не тревожа меня и моего занятия. Его взгляд стал отстранённым, расфокусированным, ушёл в более насыщенные цвета. Отдавшись неге, я приложил губы к его коже, почти целуя, но из упоения вырвало тихое: — Ты всегда меня путал. Отстранившись, глянул на возлюбленного исподлобья. — Что? — я был в искреннем замешательстве. Ещё не вернувшийся к яви Байерс был серьёзен несмотря ни на что. На какую-то секунду его солнечные лучи, греющие меня, сделались далёкими, бесполезными. Стало не по себе. Я уложил переплетённые руки обратно на его гостеприимное колено. Уилл вдохнул полной грудью — мелкие складки на рубашке разгладились от этого сильного, неторопливого и грузного движения. Очевидно, он снова здесь. Этой ночью я разбередил его раны, заставив блуждать по коридорам памяти и предаваться мыслям, которые, сдаётся мне, друг с радостью игнорировал бы. — Ты то посылал мне сигналы, то нет, — Уилл повёл плечами, будто сбрасывая пришедший холод, который был ему чужд, и вмиг вернул приобретённую с годами уверенность. Источаемая Байерсом аура стала сильной и властной — в хорошем смысле. Мои затёкшие колени, на которых я стоял перед ним, задрожали. — Робин рассказала о них вполне доходчиво, только по неопытности я всё равно путался. Но, — потемневшие ореховые омуты опасно блеснули во тьме, заставив моё сердце замереть, — это было тогда. Не сейчас. — А? Прежде чем я что-то понял, чужие губы накрыли мои. А затем острый штырь осознания вероломно вторгся в моё естество, заставив стыдливо, жалко и протяжно застонать! Я жадно открыл рот и впустил упругий и влажный язык Уилла внутрь. Водрузив правую ладонь на моё лицо, а левой зарывшись в волосы на затылке, Уилл сильнее склонился надо мной, настойчиво двигая губами. Мне оставалось лишь тянуться к нему, как к самой почитаемой святыне, взаимно обвивая руками и притягивая к себе, чтобы стереть границы. Я почувствовал нас героями гимна всепоглощающей любви «Поцелуй»… Пыл Байерса передался мне так же легко, как возгорается тонкая бумажная салфетка. Или дело вообще не в его запале, а в моём — долго томящемся и, о чудо, получившем волю. Его губы были плотнее женских, но всё равно пластичными и до безумия приятными. Лёгкая щетина кольнула губы — я был готов расщепиться от этой полярности: мягкость плоти с остаточным привкусом вина и едва заметный раздражитель. Если Уилл не будет бриться пару дней, то сможет расцарапать мой рот до жжения. И, мнится мне, я останусь во всецелом восторге. По мере нахождения на полу, в коленях нарастала всё большая истома и неприятное свербящее ощущение, точно из чашечек выползал рой жуков. Я подался назад, чтобы утихомирить подкожное трепыхание, потянув возлюбленного за собой. Так оказалось легче: перенёс вес тела на всю поверхность голеней и одну из рук. Уилл, не прекращая ласкать мои губы, съехал со стула и тоже рухнул на колени. Мы шумно засмеялись в рты друг друга. Он отдалился первый, продолжая поглаживать мои скулы. Очи мерцали, как красивые созвездия, и было там что-то, присущее лишь Уиллу. «Чёрт», — сглотнул, снова ощущая шквал вины. В прошлом уже не раз мне доводилось видеть это выражение — с таящимся внутри теплом, нежностью, любовью. Почему я был таким слепцом? — Охренеть! — вырвалось само собой, пока я приводил дыхание в норму. Счастливый, но ошеломлённый Байерс — словно его удивила собственная решимость или, посмею самонадеянно предположить, испытываемые чувства, возможно, такие же возвышенные, как мои, — дышал также тяжело. Увесистые вдохи и выдохи наполняли молчаливый дом, как если бы наши тела преодолели долгий марафон. — Ага, — парень оставил последнее, беглое и лёгкое прикосновение губами, прежде чем полностью отстраниться, удобнее усаживаясь на полу. — Давно хотел это сделать.

***

Приняв душ, сменив одежду и запустив стирку, спустился вниз, чтобы повесить на место провалявшееся до этого времени пальто и заодно найти исчезнувшего Уилла, который провёл ночь в моих объятиях. Только я, он, переплетённые тела, жгучие поцелуи — в губы, щёки и шею — и тишина, приправленная пением ещё не ушедших в спячку сверчков. Не припомню, чтобы когда‑либо засыпал более довольным! Если вспомнить множество ночей за последние годы, когда я уходил ко сну, переполненный пойлом до тошноты, нынешняя ночь и вовсе не идёт ни в какое сравнение. Его не оказалось в гостиной — ни на диване, ни в книжном уголке. На кухне тоже было пусто. Озираясь по сторонам, я решил вернуться на второй этаж, чтобы проверить гостевые спальни, но громкое хихиканье донеслось со двора. Просвета, как я ожидал, не последовало. Небо над городом расстилалось таким же серым покрывалом, как и прежде, но сегодня всё же была более ясная атмосфера. Воздух казался не таким перегруженным, ветер не завывал, а скорее насвистывал свой мотив. Скорее бы окончательно распогодилось… Я — и другие горожане — смертельно устали тонуть в тоске ранней осени. Пропавший сидел на корточках перед пушистым комком и что‑то рассказывал. — Отойди от него! — я недовольно махнул рукой с порога. Уилл, обернувшись в мою сторону, удивлённо вскинул брови. — Он твой? Я был почти оскорблён. — Конечно, нет, — ступил с порога на дорожку и кивком головы указал на соседний дом. — Он оттуда. Вчера говнюк в очередной раз оставил на моём газоне дохлую птицу. Ночью подморозило, и я еле отодрал её от травы. Скривившись, Байерс поднялся и направился в мою сторону, оставив Черча непонимающе хлопать глазами. — Ой, давай-ка без таких подробностей, — он встал почти вплотную ко мне; его кожа, напитанная западным солнцем, согревала лучше любого свитера. — Он, на самом-то деле, очень милый. А птиц приносит для того, чтобы тебя задобрить. Эти слова заставили меня насупиться. — Не представляю, чего он хочет, но я уже разрешил главное — приходить сюда, — сложил руки на груди. Специально, чтобы они соприкасались с Уиллом. Он заметил и прильнул ближе. — Тогда… поблагодарить? Не желая больше говорить про надоевшего кота, потянулся за поцелуем любимого, но он отрицательно замотал головой. Стайка детишек на велосипедах с гомоном промчалась по улице. — Зайдём, — тактично намекнул Уилл, подталкивая меня к двери. Правда, по пути не удержался и переплёл наши руки, от чего почивший некогда кусок моей души принялся расцветать, как свежий весенний бутон. Стоило безопасной утробе принять нас, спрятав от жестокого мира, как я оказался прижат к стене. Будучи выше ростом, в этой ситуации чувствовал обратное — будто это Уилл нависает надо мной. Уилл, не торопящийся с поцелуями. Положив ладони на мои бока, он уткнулся носом в шею, щекоча дыханием и посылая вереницу мурашек. Ноги подкосились, и устоял я исключительно благодаря поддержке Байерса. Оплетя его твёрдые плечи, зарылся лицом во взлохмаченные волосы. Чистый шёлк — именно такими они и представлялись! Чмокнув парня в висок, спросил: — Сегодня ты со мной? — Не могу, прости, — прошептал Уилл, припав к мочке уха, чтобы оставить там мокрый след. — Обещал брату помочь разобраться с некоторыми делами. Вот завтра — весь твой. Нетерпеливо фыркнув, я зарылся в его шевелюру и потянул назад, чтобы наклониться и впиться своими губами в его. Страсть сменилась трепетом. Внутри всё благоговейно дрожало от осознания происходящего. Я, чёрт возьми, целуюсь с Уиллом Байерсом… «Это происходит на самом деле? Со мной? Вот так просто?» Нет, не просто, — осозналось чётко и болезненно. Даже сладость поцелуя с самым желанным мужчиной на свете не могла перебить этот едкий металлический привкус на языке. Кровоточащие образы из вчерашнего разговора встали позади Уилла, крича: «Взгляни на нас!» Целые годы страхов, слёз, недомолвок, отчаяния, разочарования, тщетных попыток двигаться дальше… Ни хрена не просто. Обещание сойти с ума вместе — и отторжение юнца, старающегося вписаться в рамки общества: «Не моя вина, что тебе не нравятся девушки!» Первые звоночки запретной тяги — и Уилл, покидающий Хоукинс. Жизнь без лучшего друга в городе, потерявшем без него краски, попытки дозвониться до него на всё время занятый телефон — и обвинения, что я этого не делал. Встреча спустя восемь месяцев — и невозможность обнять. Ведь в потаённых уголках души становится всё больше этих звоночков, пока я всё отчаяннее пытаюсь быть как все. Самый лучший подарок в жизни — и речь друга про якобы чувства моей девушки. Его плечи, старающиеся не содрогаться, пока он смотрел в окно… Разрушение Хоукинса, разломы — и невозможность в тот страшный час покинуть человека, к которому я словно примагничен с раннего детства. Жизнь под одной крышей — и эти грустные глаза, полные надежды. Общие миссии — и мука оттого, что я нужен другой. Раздавленный друг — и признание в ориентации; острая нужда в том, кто в ту самую минуту дал недостаточно. А позднее истерзал: «Мы друзья». Да, лучшие друзья! Но Уилл — и самая большая любовь, какую можно вообразить: естественная, неотъемлемая часть меня самого. Настолько вросшая в бренную плоть и мысли, что порой сбивает с толку, не даёт мыслить ясно. Любить Уилла — всё равно что дышать. Это есть — и всё. Вчера, сегодня и завтра. Отчасти это не осознаётся. Но как только кислород перекрывают — ты барахтаешься в нестерпимой, выворачивающей наизнанку агонии, отчаянно пытаясь облегчить пытку. И в итоге понимаешь, как важно было дышать. И что поток воздуха прекратил ты сам. Долгие годы переосмыслений и тоски — и вот желанное рядом… Разорвал поцелуй, соединив наши лбы. — Как скажешь. Я буду ждать.