Нигредо (бывш. Карнивор)

‎О том, что надо оставаться в школе, пока ситуация не изменится, первым заговорил именно Алексей. Игорь молча согласился, видимо, думал о том же, а бабьему балласту слова не полагалось. Нет, Игорь, разумеется, поинтересовался у остальных, что те думают, спасибо, хоть у коматозной малявки не стал мнение спрашивать. У Алексея, который присутствовал при разговоре, сложилось впечатление, что для Игоря вопрос был решённый, причём давно, и обсуждение состоялось чисто из вежливости. Если бы остальные не согласились... ну, это были бы уже их проблемы. Посчитав социальный протокол исполненным, Игорь выдохнул, успокоился, и всё покатилось своим чередом. ‎Алексей был доволен. Много места — ровно столько, сколько нужно, чтобы лишний раз не пересекаться с кем-то, если не хочется, и высокие потолки. Приятно, конечно, смотреть на мир сверху вниз, а вот регулярно стучаться лбом обо всё подряд - уже не очень. Вокруг ни души, значит, никаких жёлтых комбинезонов на пороге, потому что КЧС интересовали только жилые районы. Днём, когда все спали, тишина была такая, что можно было услышать, как сминается ткань под весом головы — Алексей продолжал спать на рубахе, которую Игорь отдал ему в первый день, и ничего менять не собирался. ‎ ‎Из унылой и вонючей раздевалки Алексей перебрался в лаборантскую кабинета химии. Раздевалку перед этим снова запер, а ключ разгрыз на мелкие кусочки, чтобы никто не увидел, во что та была превращена, пока он переваривал сотрудников лаборатории. Его начинало подташнивать всякий раз, когда он вспоминал проведённую там неделю. Он отключался под треск собственных костей, и под него же приходил в себя; когда бодрствовал, раздирал ногтями кожу до крови, чтобы избавиться от невыносимого зуда, иногда вовсе срывал её с себя целыми лоскутами, но хуже всего стало под конец, когда начали деформироваться кости черепа. Премерзская выдалась неделька, в общем. ‎ ‎Он мог, конечно, выбрать что-то получше тесной лаборантской, но его подкупила нычка аж из четырёх бутылок водки под кафедрой в самом кабинете. Может, к празднику готовились, когда всё началось? Или тут учились настолько противные дети, что без чекушки не вытерпишь? Так или иначе, находка его порадовала. Походя нашлись и другие плюсы, например, очень плотные шторы - никакого лишнего света днём, - и вид из окна на крыльцо. Можно было приглядывать за входом, а то мало ли. Кабинет физики, который занял Игорь, располагался буквально за углом, и это стало последним штрихом, подчеркнувшим удачный выбор. ‎ ‎Райские кущи какие-то, но в очень уж своеобразном шалаше. ‎ ‎Алексей вынес из лаборантской всё лишнее, перетащил туда ещё маты со спортзала, опрокинул стакашку (мензурку, вообще-то) водки, и настолько преисполнился положительным настроем, что не переставал улыбаться, пока искал библиотеку. Он по-прежнему не помнил ничего о своей жизни, но, видимо, ещё тогда был неразлучен с книгами. Читать ему не просто нравилось. Для Алексея это ощущалось как потребность наравне с пищей, но для мозгов. ‎ ‎Кажется, в посмертии ему не хватало только этого — своего угла. Бродяжничество и сопутствующую ему свободу Алексей полюбил всем сердцем, ему нравилось не владеть ничем, кроме себя самого, но это говорила его «ночная» сторона. То, что оставалось в нём человеческого, требовало хотя бы для сна иметь какое-то убежище. Сейчас, когда оно появилось, всё стало просто идеально. ‎ ‎Следующие две недели Алексей каждую ночь шатался по окрестностям. Помимо того, что ему просто нравилось бродить куда ноги понесут, было ещё несколько причин, почему он это делал. Игорю нужно было осмыслить и принять то, что произошло между ними. Женатый в прошлом человек, вероятнее всего, и не подозревавший у себя таких наклонностей — чёрт знает, что он может надумать, если ему покажется, что на него давят, а покажется обязательно. Игорь не был похож на того, чья мужественность привязана к каким-то формальностям, но просто так взять и проигнорировать, что он первый бросился на другого мужчину? Немыслимо. Закатить истерику и найти виноватого было бы, наверное, самой нормальной реакцией, если бы ему хоть на секунду показалось, что его посчитали за пидора. Алексей решил провести в стороне период, когда можно разрушить всё одним неосторожным словом. Он ведь тоже мог потерять контроль, если случится скандал, и это ещё поди разбери, кто из них под влиянием момента наговорит больше гадостей. ‎ ‎Похоже, Игорь делал ровно то же самое. Держал дистанцию, пока приспосабливался к новому себе. Оба осторожничали. Алексей очень надеялся, что всё делает правильно. ‎ ‎Вторая причина была чисто практическая. Их запасы таяли на глазах, а пополнять было не из чего: чтобы начали доставлять пайки, требовалось отметиться у КЧС, а делать этого никто не собирался. Алексей забирался в наименее пострадавшие от пожара дома, обшаривал погреба и кладовые, и пока что улов был неплохой. Кто там говорил, что кукуруза — царица полей? Хрущёв, вроде? Скромного ума был человек. Если кукуруза — царица, то картошка... Пожалуй, на планете не существует такого титула, который бы в полной мере описывал её величие, и этого добра в погребах было навалом. ‎ ‎Люди явно больше знали о том, чем можно прокормиться. ‎ ‎Помимо съестного, Алексей тащил с осиротевших домов инструменты, деньги, вещи — по большей части для женской части коллектива, над чем не уставал иронизировать, — сливал со всех найденных машин бензин, забирал с собой мыло, лекарства и разные медицинские приблуды, проще говоря, брал всё, что могло пригодиться. Сигареты, естественно. Кто-то же ещё не все лёгкие прокурил. Пару водолазок для него же. Алексей давно заметил, ещё когда вынужден был топтаться у Игоря на пороге и заглядывать в окна, что тот хоть и закатывает постоянно рукава, но никогда не оголяет локти, и открытую шею тоже не любит. Кажется, Игорю понравилось, судя по тому, с какой теплотой он его поблагодарил, ещё и улыбнулся так... ну, вот как только он умел, а после добавил: ‎ ‎- Похоже, с тобой не пропадёшь. Всё в дом, всё в семью, - и Алексей вынужден был прикусить язык, буквально, зубами его зажать почти до крови, чтобы не ляпнуть лишнего.  ‎ ‎Ты бы хотел, чтобы у нас с тобой были дом и семья? ‎ ‎Вопрос на уровне «кто мы друг другу». Слишком рано, слишком откровенно, слишком широкий шаг для тех, кто в последнее время даже за ручки не держался. Те самые неосторожные слова, после которых и обломков не соберёшь. Да хоть бы и прочь их голубую драму — какой дом, какая семья?! Мир со дня на день сгорит к чёртовой матери, на угольках любиться, что ли, будут? Про мёртвую жену даже вспоминать не хотелось. ‎ ‎На месте Игоря Алексей самого себя после такого просто послал бы на три буквы, и был бы прав. Это же просто выражение такое, с какого рыжего его так понесло-то?! ‎ ‎Как же хотелось вляпаться с ним во всё, что только можно. Во всё, что позволит делить одно сердце на двоих, прорасти друг в друга корнями и ветками, и шуметь на одном ветру. ‎ ‎Да вашу ж мать, Алексей был готов на коленях умолять об этом! ‎ ‎...И тогда он ужаснулся, насколько глубоко оказалось чувство, которое он испытывал. Глубоко и будто бы нездорово. Где такая чистая, наивная романтика, и где он, который, не задумываясь, отнимал жизни? Как с чужого плеча вещь. ‎ ‎В тот раз он сбежал от Игоря под благовидным предлогом, но выкинуть эпизод из головы так и не смог. Это действительно было ненормально. Если собрать в цепочку все факты, ситуация с его влюблённостью выглядела до предела абсурдной. Алексей поклялся сделать своё посмертие беззаботным, а это слабо сочеталось с попытками вникнуть в происходящее, но с тех пор он не мог не думать, как так получилось. Среди безумия последнего времени — вернувшиеся с того света мертвецы, сошедшее с ума Солнце, Смерть во плоти, разгуливающая где-то и что-то замышляющая, полная голова взявшихся из ниоткуда знаний, конкретно эта деталь, его чувства к Игорю, выглядела наиболее нелепо. ‎ ‎То, что вело Алексея к его грустному отшельнику, было настоящим. Оно тащило его за собой, как на привязи, хотя его и тащить не надо было. Он сам рвался к нему, тогда ещё безликому и безымянному, и как, спрашивается, можно любить человека, если ты его даже не знаешь?! После того, как они познакомились, чувства Алексея не изменились ни капли, разве что к ним добавилось его собственное мнение, крайне лестное, не поспоришь. Он не стал бы волочиться за бесхарактерным мямлей, не стал играть с ним ни в какие игры — сожрал бы просто, да и дело с концом. Он не сомневался, что смог бы перебороть свою тягу к этому человеку. Хорошо, что Игорь оказался... ну, таким. ‎ ‎Такая двойственность восприятия была сюрреалистичной донельзя. Как вода и масло: вот то, что ему выдали, а вот что он сам нашёл. Взбалтывай сколько влезет, всё равно не смешается. ‎ ‎Алексей понятия не имел, что это и как работает, потому что проклятая мистика если и подчинялась законам логики, то каким-то своим собственным. Он начинал понимать Игоря, который к подобной белиберде относился с изрядной долей неприязни. ‎ ‎Третья причина, которая каждую ночь выгоняла его на пустынные городские улицы — некая смутная тревога. Ощущение было до того неясное, что Алексей долго не обращал на него внимание. Будто потерял что-то и теперь должен найти, но не знаешь, что именно, и терял ли это вообще. Алексей обоснованно предполагал, что имеет дело не просто с очередным выкрутасом своей психики, потому что ему просто-напросто нечего было терять. Искать, соответственно, тоже нечего — и речь совершенно точно шла не про очередной мешок картошки или солёные огурцы. У него не было ровным счётом никаких догадок, с чем это ощущение могло быть связано, но подчинялся ему, потому что только так можно было понять его природу. Оно не утихало и не усиливалось, просто жужжало где-то на фоне, и легко получалось переключиться на что-то другое, потому Алексей особо не заморачивался. Придёт время и он поймёт, что это. ‎ ‎Проклятая, проклятая мистика. ‎ ‎...Как ни крути, а главной его проблемой на данный момент была разбитая по пути до школы банка варенья. Целых три литра — и в грязь. Вот же зараза! Потому что пожадничал. Понимал же, что схватил лишнего! Алексей недовольно закатил глаза и, видимо, чтобы отомстить самому себе из прошлого за недальновидность, грохнул оземь остальную ношу. Понаблюдал немного, как жидкости впитываются в трещины в земле, и уже налегке поплёлся обратно. ‎ ‎Ещё у школьной ограды он заметил, что окно лаборантской, где он поселился, открыто. Он не успел ни о чём подумать, как заметил мелькнувшую руку с зажатой в ней сигаретой, и ускорил шаг. ‎ ‎

***

‎ ‎Игорю снилась Вера. Сперва такой, какой он хотел её помнить: тихая, немного медлительная, со сдержанной, но частой улыбкой. Мало кто знал, какие обаятельные бесы за этой улыбкой скрывались. Аккуратно завитые волосы, выжженые краской до желтоватой белизны. Тонкая золотая цепочка с кулоном-сердечком, его подарок. Вечно мятый летний сарафан, который Игорь столько лет мечтал «случайно» облить зелёнкой и вышвырнуть, наконец, на помойку. Вера говорила, что в нём удобно и не жарко, и наотрез отказывалась от него избавляться. Сарафан, тем временем, был плох по всем фронтам. Там топорщилось, тут висело, подол несуразной длины, абсолютно бессмысленные кружавчики у выреза, ещё и цветочки эти дебильные, огромные, яркие, то ли подсолнухи, то ли ещё какая срань. ‎ ‎У них были деньги, были и знакомые, через которых многое можно было достать, что уж говорить о вещах, а она всё равно носила этот уродство в цветуёчках. Но именно в этом сарафане Вера была в их первый совместный отпуск. Они тогда аж на два месяца уехали к морю. Сняли комнату у какой-то старухи, которая тем на жизнь и зарабатывала, и до самого отъезда забыли про всё. Игорь до сих пор начинал хихикать каждый раз, когда вспоминал, какими глазами на них по утрам смотрели соседи. Домой вернулись загоревшие дочерна, отощавшие, потому что не вылезали из воды, и ели... а что они вообще ели? ‎ ‎Сначала Игорю это и снилось — время, когда они были счастливы. Сон был сумбурный, его швыряло от одного воспоминания к другому, пока не закинуло туда, где всё начало ломаться. Игорь дёрнулся, проснулся, полежал немного, глядя в потолок, чтобы отойти от привидевшегося. У него бывало, что после короткой передышки он возвращался в тот же сон, который видел до пробуждения, а этого ему не хотелось. Все сны с участием Веры неизбежно оборачивались кошмарами. Месяца два после её смерти Игорь практически не спал — боялся. Она мучила его каждую ночь, по капле выдавливая последние крохи рассудка, после стала приходить и днём. Выглядывала из-за углов, мелькала в дверных проёмах, пялилась в спину, пока Игорь не начинал заполошно озираться. Дошло до того, что он, когда всё-таки засыпал, ощущал, как на её стороне кровати под весом тела прогибается матрас. Только живого тепла не чувствовалось. ‎ ‎Его состояние вовремя заметил Андрюха. Через какие-то свои связи достал таблетки, от которых наутро голова была как ватная, но кошмары прекратились. Игорь знал —  добром это не кончилось бы. Если до галлюцинаций дошло, дальше-то что? ‎ ‎Игорь, уже в настоящем, провёл ладонями по вискам и по макушке, будто мог таким образом стряхнуть с себя то, что приснилось, но, видимо, допустил ошибку: не надо было на подушку скидывать, потому что там оно и осталось. Стоило ему снова провалиться в сон, как оно немедленно забралось обратно в голову. ‎ ‎В этот раз Игорь оказался на кухне в своём теперь уже покинутом доме. Напротив него сидела Марина, та самая вдова, которая никак не могла попрощаться со своим покойником. Обстановка сильно напоминала тот день, когда Игорь всё же уговорил её похоронить мужа. Она не плакала над его могилой — слёзы кончились. Перед тем, как Игорь снова взялся за лопату, Марина сняла со своей шеи крестик и надела на мужа, сказала, мол, если без креста хоронить, всё равно что как собаку закопать. Помолилась, как умела, и молча вернулась в дом, мимо Игоря проплыв почерневшей от горя тенью. Он хотел предложить ей найти нормальный памятник, когда земля усядет, но вовремя понял, что лучше заткнуться и просто быть рядом. ‎ ‎В ту ночь они просидели на кухне часа три, молча. Никто ни о чём их не спрашивал. Марина курила, Игорь пил чай. Каждый думал о своём. ‎ ‎Во сне с ними за одним столом сидели их мертвецы. Муж Марины, уже начавший раздуваться из-за трупных газов, весь покрытый комьями грязи и какой-то слизи, и Вера — такой, какой её Игорь в итоге запомнил. С раздутым сизым лицом, выпученными глазами, полностью залитыми кровью, с вываленным изо рта фиолетовым языком. Багровая полоса на шее почему-то кровоточила, заливая платье, в котором её похоронили. Сложенные на столе руки были раздувшимися, как если бы в резиновые перчатки налили воды. Кровь струилась по шее, по груди, по рукам, растекалась по столу. Игорь очень хотел убрать от кровавой лужи локти, но не смог даже пальцем двинуть. ‎ ‎Он задёргался, пытаясь избавиться от паралича, но тщетно. Посмотрел на вдову — Марина же живая, она сможет помочь, но Марина живой не была. Она стала такой, какой Игорь видел её в последний раз. И тогда он вспомнил, что сделал со своими жильцами, с каждым из них, посекундно. Как ворвался в гостинную, как швырнул гадалку Нину об стену с такой силой, что её разорвало пополам, как потрошил того странноватого доктора с нариком. Как вцепился Марине в горло и не отпускал, пока та не испустила дух. Как сломал ей руку, когда она попыталась дать отпор. ‎ ‎Как жрал их, мечась от одного к другому, будто боялся, что отберут. ‎ ‎Игорь забился отчаяннее, словно пытался выбраться из себя самого — из того, в кого он превратился. Каким-то образом получилось, но подсознание решило, что он страдал сегодня недостаточно. ‎ ‎...Вера болталась в петле на старой яблоне позади дома. Под ней лежала опрокинутая табуретка и одна туфля, другая каким-то образом осталась на ноге, хоть и висела на самых кончиках пальцев. Глаза, почему-то совершенно нормальные, чистые, бледно-голубые, смотрели на мужа в упор. Игорь откуда-то знал, хоть Вера хочет сказать: ‎ ‎- Считаешь, что после всего имеешь право быть таким довольным? ‎ ‎Игорь проснулся с тихим вскриком. Лицо было сплошь залито потом и слезами, подушка промокла чуть ли не насквозь. Его трясло, он начал задыхаться, когда сел и закрыл лицо руками. Истерику каким-то чудом удалось придушить в зародыше, но застрявшие в груди рыдания раз за разом заставляли Игоря скрючиваться в жалкий комок. Действуя интуитивно, он заставил себя выпрямиться и начал разглядывать окружающую обстановку, подмечая детали, чтобы напомнить самому себе, где находится сейчас, что старая яблоня, Вера в петле, гора трупов в гостиной — в прошлом. ‎ ‎С нынешним ночным зрением бояться темноты просто не получалось. Для Игоря больше не существовало закоулков настолько тёмных, что воображение могло бы дорисовать в них то, чего нет, тем не менее, ощущение прилипшего к нему недоброго взгляда — Игорь слишком хорошо знал этот обиженный прищур, после с ним обычно неделями не разговаривали, - было слишком реалистичным. ‎ ‎- Чур меня, чур меня, - прошептал он на всякий случай. Что ещё можно сказать в такой ситуации, он не помнил. ‎ ‎Оставаться одному было тягостно. Игорь оделся и выглянул в коридор. Судя по мелькавшему за поворотом в конце коридора свету, баба Даша с девчонками смотрели телевизор. Игорь уже было сделал пару шагов в ту сторону, как из учительской послышался громкий смех, после весёлые возгласы. Игорь остановился. Предствил, как ему придётся изображать бодрость, давить из себя улыбки, и пошёл в другую сторону. ‎ ‎У двери в лаборантскую кабинета химии Игорь слегка замешкался. Подумал — что же он как дитя малое, только маму позвать осталось, но потом понял, что ему сейчас не до гордости. Его до сих пор потряхивало, в горле стоял противный комок, а руки были холодными и влажными, как у лягушки. ‎ ‎Бледного на месте не оказалось. Ушёл, наверное, как и все ночи до этого, шататься по округе, выискивая всякое нужное. Игорь много раз хотел попроситься мародёрствовать вместе с ним, но пока не получалось побороть неловкость: то, что произошло между ними тогда, на дороге, со стороны Игоря было ни что иное, как шаг навстречу, и это надо было обдумать. Понять хотя бы, чего он хочет. ‎ ‎Сейчас ему стало плевать и на это. Игорю было плохо, и он нуждался в ком-то, с кем можно не притворяться. ‎ ‎Он прошёл внутрь. Сел на маты, которые Бледный использовал вместо постели. Покрутил головой по сторонам. Заметил сложенные в углу книги, присмотрелся к корешкам. Место странным образом успокаивало, будто само пространство, пропитанное чужой самоуверенностью, изгоняло все тревоги. Игорь, чтобы чем-то занять себя, пока ждёт, взял верхнюю книгу из стопки и начал читать. ‎ ‎Школьную программу по литературе он знал очень слабо. Русская классика ему не нравилась — сплошная безысходность, а если и приходилось читать что-то, он в упор не видел того, что требовали видеть учителя. Одна только история с «Бедными людьми» чего стоила, может, потому и вспомнилось — он именно эту книгу взял. Его тогда аж к директору повели, а Игорь всего-то сказал, что Варенька правильно всё сделала. Учительница литературы углядела в его словах и потворство буржуазным настроениям, и оправдывание проституции, и ещё Бог знает что. А Игорь просто на своей шкуре знал, что такое бедность, и никакого благородства в том, чтобы оставаться нищим, не видел. ‎ ‎Книгу он, в итоге, отложил спустя пару страниц. На душе и без того было муторно, какой ему Достоевский? Добить если только. ‎ ‎Он открыл окно и прикурил, ни о чём особо не думая, но не успел даже толком затянуться, как Бледный показался в поле зрения. Очевидно, лестницы были для него слишком скучными, потому что он полез напрямую в окно: сначала с истинно обезьяньей ловкостью забрался на крыльцо, а потом подтянулся на раме, без труда ввалившись внутрь. ‎ ‎- Привет, - сказал он, когда встал с пола. ‎ ‎- Привет, - ответил Игорь, и в ту же секунду в нём как будто что-то лопнуло. Он порывисто подался вперёд, уткнувшись Бледному лицом в грудь, и обнял его, сжав руки чуть сильнее, чем нужно. ‎ ‎- Ты чего это? - удивился Алёшенька, положив ладони ему на плечи. ‎ ‎- А что, нельзя? - буркнул Игорь. ‎ ‎- Можно, конечно, просто... ‎ ‎- Давай потом? - перебил его Игорь. ‎ ‎Бледный, кажется, кивнул, и обнял его в ответ, сразу начав перебирать пальцами по затылку, то взъерошивая короткие волоски, то, наоборот, приглаживая. Такая бесхитростная ласка очень помогала ослабить внутреннее напряжение. Очень скоро Игорь потерял счёт времени, но ему было всё равно. Алёшенька был костлявый до невозможности, за что не тронь, везде жёстко, кожа сухая, как бумага, и странно проминалась от прикосновений, подобно кожуре переспелого фрукта, но Игорь даже представить не мог, существовал ли в этом мире кто-то, к кому было бы приятнее сейчас вот так прильнуть. ‎ ‎Игорь отстранился только тогда, когда ком в горле окончательно рассосался. Отстранился, но прикосновение не разорвал, оставив руки у Бледного на талии. ‎ ‎- Что-то случилось? - спросил Алёшенька. ‎ ‎- Случилось, - честно ответил Игорь. ‎ ‎- Расскажешь? ‎ ‎- Это будет долго. ‎ ‎- Хоть неделю подряд, - улыбнулся Алёшенька. ‎ ‎Да он же реально по уши, подумал Игорь с чем-то, подозрительно напоминавшим благодарность. ‎ ‎

***

‎ ‎Игорь задолго до женитьбы предупредил Веру, что не хочет иметь детей. Если случайно получится и она захочет сохранить беременность — ладно, воспитают, но как сознательный шаг — увольте. Вера согласилась. Сказала, что не особенно понимает, как быть матерью, и что сама не очень-то горит желанием аж на восемнадцать, а то и больше, лет всю себя посвятить нуждам другого человека, из которого ещё не факт что получится что-то путное. А если родится больной или слабоумный? Тогда, считай, вся жизнь коту под хвост. ‎Найти такую женщину для Игоря было всё равно что в лотерею выиграть. ‎ ‎Мужики на заводе детей строгали пачками, надеялись, видимо, что баба со своими бабьими делами сама разберётся, но Игорь так не мог. Знал, что такое отец, которому плевать, знал, как это ранит. Его Вера не должна была в одиночестве прозябать по локоть в детском дерьме и пелёнках, вот только и он не собирался. Его не пугала ответственность, больше смущала бесконечная возня вокруг кого-то. Он всё детство проскакал вокруг того, кто в определённом состоянии тоже под себя срался, и повторять опыт не хотел. ‎ ‎Первые пять лет они с Верой прожили душа в душу. Игорь тихо радовался их взаимопониманию. Без проблем не обходилось, конечно, но он действительно любил эту женщину и делал всё, чтобы она была счастлива. Рисовал в воображении их совместную старость, поделенную только на двоих. Где-нибудь на юге, где нет затяжных зим и не надо упахиваться за чисткой снега до седьмого пота. ‎ ‎Всё изменилось, когда им стукнуло тридцать. ‎ ‎Тёща Игоря, в своё время принявшая его, как родного, начала частенько отпускать фразочки типа «что вы за семья такая, пустоцветы». Тесть согласно кивал. Обещали помочь всем, чем только смогут. Вера очень тяжело переносила такие разговоры. Игорь часто заставал её плачущей после того, как она ездила к семье. Его самого родители Веры тоже активно прессовали каждый раз, когда он приезжал вместе с женой, но ему эти беседы были до лампочки. Он был вежлив, но ни с чем не соглашался, трескал вкуснющие тёщины голубцы и молча надеялся, что перебесятся. Игорь знал, что тёща время от времени заговаривает, мол, а не найти ли тебе, дочь, нормального мужчину, которому в первый же год ляльку подавай. ‎ ‎Обстановка, между тем, становилась давящей. Веру стали спрашивать на работе, мол, а всё ли у них в порядке. Игорь не верил, что посторонним может быть настолько не всё равно, планируют ли они размножаться, скорее, людям просто нравилось совать нос в чужую жизнь. Поползли разные мерзкие сплетни. С самыми активными любителями почесать языком Игорь беседовал лично, и после интерес к чужой жизни обычно сходил на нет, но это было всё равно что рубить голову той древнегреческой гадине. ‎ ‎- Гидре, - подсказал Бледный. Это был первый раз, когда он заговорил, до этого слушал молча. Игорь кивнул и продолжил: ‎ ‎- В принципе, что там на работе пиздели, уже насрать было, но родители Веры в край ебанулись. Столько лет этих людей за нормальных считал, а тут на тебе. Начали по родственникам детские вещи собирать, прикинь? Мы с Верой как-то раз приехали, а эти долбоёбы сумку вытаскивают, полную, со всяким барахлом для младенцев. ‎ ‎Проступившее на морде Бледного выражение брезгливого недоумения не поддавалось описанию. ‎ ‎- Цирк какой-то, - пробормотал он себе под нос. ‎ ‎- Он самый, - вздохнул Игорь. - Понесло меня тогда, конечно, пиздец. Мы с Верой даже утра ждать не стали, такси вызвали и уехали. Но, понимаешь, это мне они чужие люди, захотел - нахуй послал, а Вера себе места не находила. Изобрела, в конце концов, решение, скажем, мол, больные, внуки отменяются по техническим причинам. Я подумал ещё — ну, хуйня же полная, только хуже станет. ‎ ‎- И оно стало? ‎ ‎- Охуеть, догадливый какой, - сварливо отозвался Игорь. - Ещё как стало. Бесплодным назначили меня, так что ты думаешь началось? Разводись, доча, зачем тебе такой бракованный, ещё и лечиться не хочет, - Игорь от досады стукнул ладонью по стене. - Честно, я бы даже если и собирался стать отцом, то передумал. Просто назло отказался бы. ‎ ‎...Игорь не учёл одного: по капле вода камень точит. Невозможно не думать о том, про что тебе талдычат столько времени. Вера, ни слова ему не сказав, пошла провериться на фертильность. Задумалась, видимо, что это действительно странно: за столько лет активной половой жизни даже намёка на беременность не было, и оказалось, что стерильного назначили неправильно. ‎ ‎Игорь узнал об этом не сразу. Вера скрывала свои походы к врачу. Рассказала, только когда диагноз подтвердился. В теории, её можно было вылечить, и отсюда начиналась самая тяжелая часть истории. ‎ ‎На новость о бесплодии Игорь отреагировал искренним «слава Богу», на новость о возможности вылечить не менее искренним «зачем», и они с Верой разругались в пух и прах. Игоря выгнали ночевать к Андрюхе. Сколько же всего нового он в тот вечер услышал! Взаимопонимание, да? Между ними его больше не существовало. ‎ ‎- Если совсем коротко, - Игорь подошёл к окну и закурил, чтобы избавиться от заново возникшего кома в глотке, - Веру всё-таки продавили. Когда она на меня орала... Вот вроде она говорит, а я тёщу слышу, её слова. Про блажь, про то, что пора повзрослеть. Про стакан воды этот злоебучий... - Игорь глубоко затянулся и покосился на Бледного через плечо. - Что бы ты в такой ситуации делал? ‎ ‎- Понятия не имею, - пожал Алёшенька плечами. - Кажется, мне никогда не нравились женщины. ‎ ‎Игорь хмыкнул. ‎ ‎- Я так и думал, - сказал он и отвернулся к окну. - В общем, когда я вернулся домой, сказал, пусть поступает, как считает нужным. Вера, видимо, не так меня поняла. Подумала, что смогла меня переубедить, а я просто не хотел затягивать ссору. Зря я тогда... Ладно. Пустое. ‎ ‎Он надолго замолчал, погрузившись в воспоминания. ‎ ‎- Вера лечилась два года. Результата не было. Когда врачи поставили на ней крест, я сказал, ну, с чего начали, тем и закончили, было бы о чём горевать. Она спросила, неужели я совсем не расстроен, а я ответил, что нет. Ещё удивился, что она такая спокойная. - Игорь в очередной раз постарался проглотить противный нервный ком, но тот больше не желал уходить, и он опять замолчал. ‎ ‎Игорь не знал, сколько времени прошло, прежде чем Бледный спросил: ‎ ‎- Она что-то с собой сделала? ‎ ‎- Да. Повесилась через два месяца, - выдохнул Игорь вместе с сигаретным дымом. - Когда я её нашёл, чуть сам... - Он приставил два пальца пониже подбородка. - Уже дуло в рот сунул, но курок нажать так и не смог. Никому об этом не рассказывал. ‎ ‎Алёшенька опустил голову. Игорь даже представить не мог, о чём он думал в тот момент. В лаборантской снова повисло молчание. ‎ ‎- Знаешь, что хуже всего? - тихо спросил Игорь чуть погодя. - Она променяла меня на то, чего даже не существует. Я оказался для неё менее значимым, чем возможность иметь собственного пиздюка. Даже не сам пиздюк — только возможность. Всё, что у нас было... Всё, что у неё было, закончилось из-за ёбаного ничего. ‎ ‎- Почему ты решил рассказать мне всё это? ‎ ‎- Потому что ты должен знать и потому что она мне сегодня приснилась, - усмехнулся Игорь. - Как почуяла, что я стал меньше её вспоминать. Имею ли я право быть таким довольным после всего, спрашивала. ‎ ‎Он подошёл к Бледному и встал напротив, так близко, что чувствовал исходящий от него запах пыли и сырости — опять, значит, без него по погребам лазил. Из-за ненормального роста Бледного Игорь возвышался над ним, сидящим, совсем немного. Алёшенька смотрел на него, не отрываясь. Игорь прислушался к себе. Не ошибся — действительно полегчало. Будто старую занозу вытащил, к которой настолько привык, что забыл, как было до неё. ‎ ‎Он столько времени винил себя в смерти жены, что забыл, как сильно злился на неё за всё, через что она заставила его пройти. ‎ ‎Игорь поднёс пальцы с зажатой в них сигаретой ко рту Бледного. Тот послушно затянулся, ни на секунду не отводя взгляд от лица Игоря. ‎ ‎- Как думаешь, - Игорь понизил голос, - я имею право быть довольным? ‎ ‎На самом деле, чёрт его знает, какой ответ он хотел услышать. Бледный полез обниматься. Совсем коротко прижался губами к его шее повыше ключицы, туда же уткнулся носом, засопел тяжело и душно. ‎ ‎- Ты имеешь право вообще на всё, - ответил он.