Из пепла к свету

Ночь выдалась беспокойной. Вода вокруг рифов была тёмной, тяжёлой, и даже светящиеся медузы казались тревожными. Жители Меткайины и их новые гости искали младшего сына бывшего Тору́к Макто. — Мальчишка пришёл, — донёсся голос одного из воинов Меткайины. Все выдохнули. Ло’ак вышел из темноты — мокрый, уставший, с мелкими царапинами на коже, но живой. — Где ты был?! — голос Джейка сорвался, хоть он и пытался держаться. — Эйва, дай мне сил, — прошипела Нейтири. — Или сдержи меня, чтобы я не выколола глаза собственному сыну. Ло’ак опустил голову. Аонунг стоял чуть в стороне. Его обычная самоуверенность исчезла — он смотрел виновато, почти упрямо сжав челюсти. Тоновари же был неподвижен. Он сделал шаг вперёд — и строго заставил сына опуститься на колени. Ронал вспыхнула, её хвост дёрнулся от злости. Такого с ее сыном раньше не случалось. — Это мой сын, — сказал мужчина ровно. — Аонунг повёл его за риф. Он будет наказан. В этот момент Ло’ак поднял голову. — Нет, — сказал он быстро, почти резко. — Он не виноват. Я сам уговорил его пойти. Это было моё решение. Позже Джейк увёл сына ближе к домику. Не резко, но и не мягко — так, как умеют только отцы, когда внутри всё кипит, а снаружи нужно держать лицо. Остальные шли позади: Нейтири, дети, Найали. Мужчина что-то говорил Ло’ак вполголоса. Слова не доносились, но по напряжённой спине мальчишки было видно — разговор тяжёлый. Юноша сутулился, стал меньше ростом, чем был днём. Всё ещё ребёнок. Упрямый, резкий, но ребёнок, которому отчаянно нужно, чтобы его поняли и хвалили. Найали наблюдала издалека. Она не вмешивалась — просто смотрела и слушала. — Ты сегодня опозорил семью, — строго сказал Джейк. Слова прозвучали чётко. Слишком чётко. Найали невольно сжала пальцы. Ей это не понравилось. Совсем. Такие слова не исправляют — они остаются внутри и гниют, как заноза. Она слишком хорошо знала это чувство. Когда тебе говорят не только о поступке, но и о тебе самом. Неправильно так говорить сыну. Тем более зная, почему он туда пошёл. Ло’ак ведь не просто хотел приключений. Он пошёл за Аонунгом, потому что услышал слова отца — о важности дружбы с сыном вождя. И лишь попытался соответствовать.

***

Ранним утром берег был тихим и тёплым. Дети собрались у кромки настилов. Цирея сидела на корточках и ловко перебирала цветы, складывая их в маленькую кучку. Рядом с ней — Туктири и Найали. Они делали бантики, смеясь и иногда путаясь в лепестках. Волосы Циреи были волнистыми, чуть кудрявыми от соли. Розовые и жёлтые цветы смотрелись естественно. Она заплела себе простой венок, а потом наклонилась к Тук. — Этот, — сказала младшая на’ви и уверенно взяла бирюзовый цветок. — Он как вода. Цирея улыбнулась и аккуратно вплела его в волосы девочки. Тук просияла. Найали молчала. Она долго смотрела на цветы, пока взгляд не зацепился за ярко-красный. Слишком насыщенный. Слишком чужой для рифа. И всё же — её. Цирея заметила это без слов. Подошла ближе, осторожно взяла Найали за прядь волос и заплела лёгкую косу, вплетая цветок у самого уха. Чёрные волосы Найали были прямыми, густыми, почти блестящими — совсем не такими, как у рифовых. Цветок на их фоне смотрелся живым огнём. — Тебе идёт, — тихо сказала Цирея. Найали улыбнулась. Кири стояла чуть в стороне. Она посмотрела на них, потом на цветы — и отмахнулась. — Не хочу, — коротко сказала она. — Зачем их рвать? Никто не стал настаивать. Чуть позже девушки наблюдали за парнями. Те собрались неподалёку — Аонунг, Ротхо, Нетейам и Ло’ак. Они о чём-то говорили, даже смеялись. Не как вчера. Кири прищурилась. — Ого… — протянула она. — Они что, правда подружились? Найали пожала плечами. — Видимо да. Вскоре парни подошли ближе и сели рядом. Нетейам посмотрел на Найали и Тук, чуть смущённо, но искренне: — Вам очень идёт. Позже все сели рядом. — Меня вчера спас тулкун, — сказал Ло’ак наконец. — Он был один. Весь в шрамах. Наступила короткая тишина. Аонунг усмехнулся первым. — Тулкуны не ходят одни, — уверенно сказал он. Цирея подняла голову. Лицо у неё стало серьёзным. — Он мог быть один, — тихо сказала она. — Если это был Паякан. Имя повисло в воздухе. — Изгой, — добавила она. — Тот, от которого отказалась стая. — Он жестокий, — серьезно добавил Аонунг. — Говорят, он убивал на’ви. Ло’ак резко обернулся. — Нет! — вырвалось у него. — Не жестокий. Он спас мне жизнь! Слова прозвучали слишком громко. Слишком честно. Кто-то хмыкнул. Кто-то улыбнулся. Нетейам, не желая обидеть, но по привычке сгладить напряжение, усмехнулся: — Ну конечно. Мой младший брат — герой. Встретил морское чудище и выжил. Все рассмеялись. Найали слушала молча и чувствовала себя так, будто оказалась в чужой стране без перевода. Тулкуны. Паяканы. Изгои. Морские чудовища. Она не понимала почти ничего — только то, как у Ло’ака дрожат плечи, когда над ним смеются. Кири смотрела на него иначе. В её взгляде было не недоверие — белая зависть. Тихая, глубокая. Она бы отдала многое, чтобы Эйва заговорила с ней так же ясно, как, по словам Ло’ака, с ним заговорил океан. — Почему вы мне не верите?! — сорвалось у лесного на’ви. Он вскочил и ушёл, не оглядываясь. — Брат! — крикнула Тук. — Я тебе верю! Это снова вызвало смех. Но Ло’ак его уже не слышал. Он шёл быстро, сжав кулаки. В груди было тесно, будто воздуха не хватало — как тогда, за рифом. Его не слышали. Никогда. Не здесь. Не дома. Не среди своих. Он всю жизнь чувствовал себя неправильным. Пять пальцев — слишком много. Характер — слишком резкий. Мысли — слишком шумные. Он делал не так, думал не так, чувствовал не так. Его сравнивали с братом — спокойным, правильным, удобным. Старшим. Настоящим. «Проблемный». «Упрямый». «Позор семьи». Слова цеплялись к коже, как водоросли. Их нельзя было просто стряхнуть. Иногда ему казалось, что даже родители смотрят сквозь него — не со злом, а с усталостью. Будто он ошибка, которую уже не исправить. И даже сейчас, здесь, среди новых лиц, ничего не изменилось. Он сказал правду — и ему не поверили. А это больнее, чем быть неправым. Ло’ак снова ушёл за риф. На этот раз — осознанно. Ему было всё равно. Паякан принимал его: молчал и слушал. Этого хватало.

***

Найали проверяла крылья своего икрана. — Искорка… — тихо сказала она, проводя ладонью по тёплой шее. — Как давно мы с тобой не летали. Икран отозвался низким, довольным звуком, склонился ближе. Он знал её руки. Знал голос. Между ними не было напряжения — только привычка и доверие. — Ты правда придумала имя своей птице? — донесся до боли знакомый и бесящий голос. Найали даже не обернулась. — Она не просто птица, — ответила спокойно. — Это мой священный икран. Аонунг моргнул. Хотел усмехнуться — по привычке. Но почему-то не стал. В её голосе не было пафоса. Только факт. — Ладно, — сказал он спустя секунду. — Ты уже поплавала на моём илу. Теперь моя очередь. Хочу полетать с тобой. Она повернулась к нему, прищурилась. — Сам полететь не можешь? — Ну… — он пожал плечами, делая вид, что это ерунда. — Я вообще-то впервые буду летать так высоко. Найали хмыкнула. — И после этого ты зовёшь себя принцем? — сказала она. — Скорее принцесса. Он усмехнулся, шагнул ближе. — Для тебя буду кем угодно. Она посмотрела на него дольше, чем нужно. Оценивающе. Потом кивнула. — Мм. Ладно. Искорка расправила крылья, будто всё это время только и ждала разрешения. Найали ловко закрепила тсахейлу, взобралась первой — движение отточенное, без лишней суеты. Аонунг замешкался всего на миг. Потом сел позади, неловко, не совсем понимая, куда деть руки. — Держись крепче. — бросила она через плечо. — Я держусь, — фыркнул он. — Это ты не дёргайся. Икран рванулся вперёд. Ветер ударил в лицо резко, солёно. Настилы остались внизу, рифы рассыпались узорами, океан раскрылся целиком — огромный, живой, бесконечный. Аонунг вдохнул и… рассмеялся. Не громко, не вызывающе — по-настоящему. — Эй, — крикнул он сквозь ветер. — Это… это вообще нормально?! — Привыкай! — ответила Найали. — Ты же сын вождя! Искорка летела ровно и уверенно. Огненная на’ви управляла легко, почти незаметно. Не силой — доверием. Аонунг смотрел вперёд, потом на неё. На её спокойствие в движениях. И впервые подумал, что океан — не единственное место, где он чувствует себя живым. Высота больше не пугала. Их икран ещё не успел как следует сложить крылья, когда Найали заметила суету в деревне. Нетейам шёл быстро. Слишком быстро. Он нёс Кири на руках, прижимая к себе, и его лицо было непривычно жёстким, собранным, будто внутри что-то оборвалось. Кири не двигалась. — Что случилось?.. — выдохнула Найали. Они с Аонунгом сорвались с места почти одновременно и побежали следом. Кири уложили в домике. Она не приходила в себя. Дыхание было слабым, неровным. Нейтири стояла рядом, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Она была в связи с Эйвой… — тихо сказала Цирея. — И что-то пошло не так. Ее тело дёрнулось. Связь не разорвалась — наоборот, будто затянулась глубже, чем должна была. Нетейам молчал. Он смотрел только на сестру. Джейк не стал тянуть. Он активировал связь почти сразу. Когда над деревней появился вертолёт, Меткайина напряглись. Луки поднялись. «Нави» в одежде небесных людей — это всегда плохо. — Всё нормально, — коротко сказал Джейк и поднял руку. — Он свой. Норман выскочил из вертолёта, даже не сняв очки, с ним — помощник, растерянный и слишком громкий. Они были в грубых ботинках, с сумкой через плечо и странным прибором в руке. Кепка, одежда небесных людей, пять пальцев — всё сразу. Аонунг смотрел на него с искренним шоком. — Это… что за гуманоид? — прошептал он Найали. Он ожидал увидеть тсахик. Или старейшин. Или хотя бы кого-то, кто прилетит из леса. Но вместо этого над деревней завис металлический грохот. Не икран. А мато его, вертолет… — Тихо, — ответила Найали, не отрывая взгляда от Кири. — Он умнее тебя раз в десять. — Эй, — возмутился Аонунг так же тихо. — Я вообще-то будущий вождь этого места. — Тогда веди себя соответственно, — бросила она. — И не мешай. Аонунг хмыкнул, но замолчал. Норман осмотрел Кири, подключил приборы, говорил что-то Джейку — быстро, напряжённо. Но время шло, а Кири не просыпалась. Ни реакции. Ничего. Нейтири позвала Ронал, и они выгнали аватаров. Ронал опустилась рядом, прикоснулась ко лбу девочки, затем — к воде, к собственному ожерелью. Она шептала древние слова, тихие, но тяжёлые. Прошло несколько долгих мгновений. И вдруг Кири резко вдохнула. И горько заплакала.