Из пепла к свету

Аонунг вырос в воде. Он не помнил момента, когда начал плавать. Его учили держаться на волне раньше, чем уверенно стоять на настиле. Падать — не страшно. Захлёбываться — нельзя. Слабых течений не бывает, бывает только невнимательность. Он был сыном вождя. Это значило — улыбаться меньше, чем хотелось, и быть сильным чаще, чем нужно. Тоновари не кричал. Он просто смотрел. И этого взгляда было достаточно. Ронал не баловала. Она проверяла. Всегда. Аонунг вырос уверенным, резким, быстрым. Его смех звучал громче других, потому что он привык быть услышанным. Он дразнил не из злобы, а потому что так проверял границы. Кто сломается, кто разозлится, а кто выдержит и посмотрит в ответ. Лесные дети показались ему странными сразу. Пять пальцев. Лишние. Движения резкие, непривычные. Особенно Кири и Ло’ак. Он смотрел на их руки с непониманием, почти с отвращением. Слишком много пальцев. Слишком… чужие. Не такие, какими должны быть на’ви. В этом было что-то неправильное, будто сама Эйва допустила ошибку. Он не говорил этого вслух. Но усмехался — да. Найали он заметил не сразу. Сначала — хвост. Не лесной. Не рифовый. Двигался иначе. Потом — кожа. Светлее, чем у лесных, холоднее огня, который, по слухам, тек в её крови. И взгляд. Не испуганный. Не вызывающий. Вычисляющий и порой печальный. Это его зацепило. Она не суетилась, не пыталась понравиться, не пряталась за спинами. Она просто была. Слишком спокойная для той, кого, по словам матери, должна была отвергать сама Эйва. Аонунг привык дразнить. Это было легко. Это всегда работало. Он ожидал, что и она отреагирует — вспыхнет, огрызнётся, опустит глаза. Что угодно. Но Найали делала иначе. Она даже не смотрела на него! Это раздражало. И нравилось. Он не признал бы этого вслух. Ни перед Ротхо. Ни перед Циреей. Ни тем более перед собой. Огненная нави была чужой, опасной. Но почему-то именно она не выходила у него из головы, когда он нырял глубже обычного и позволял воде заглушить мысли.

***

Утро у рифов начиналось спокойно. Вода была гладкой, светлой, лениво накатывала на берег. Молодой сын Меткайина стоял с Коро и ещё парой ребят возле деревьев над берегом. Они бросали в воду мелкие камни и обсуждали всё подряд — от течений до того, кто вчера опозорился на тренировке. — Смотрите, — вдруг сказал Коро и кивнул в сторону берега. У кромки воды лежала Кири. Не совсем на берегу — наполовину в воде. Волны едва касались её плеч, а она смотрела вниз, в песок. Рифовые на’ви тихо подошли ближе. Аонунг наклонился вперёд. — Что она делает? — спросил он. — Просто… смотрит? — хмыкнул кто-то из ребят. Кири пошевелилась, приподнялась на локтях и повернула голову. — Что говорите? — непонимающее спросила девушка. Аонунг усмехнулся. — Ты типо… — бросил он. — кривая? — Говорят, ты мутанша. — добавил Коро с явной насмешкой. Ребята рассмеялись. Кири встала. Лицо у неё стало холодным, отстранённым. — Что? Нет. — ответила она холодно. Лесная на’ви уже уходила, но рифовые не отставили. Аонунг перехватил её за руку. — Подожди. Кири резко выдернула ладонь. Но юноша не отставал. Аонунг посмотрел на её пальцы, склонив голову. — Разве это руки? — бросил он громко. — Эй! — раздался знакомый голос. — Отвалите, рыбиголовы! Ло’ак. Аонунг повернулся к нему, улыбка стала шире. — О, — протянул он. — Ещё один пятипалый уродец. Всего в нескольких шагах от них, у воды, Нетейам, Ротхо и Найали пытались приручить молодого водного илу. Животное нервно дёргалось, плескалось, но постепенно успокаивалось под руками Нетейама. — Тише… — говорил он спокойно. — Он чувствует, когда ты торопишься. Найали кивнула, повторяя движения. Илу фыркнул, но больше не вырывался. И именно в этот момент она поймала себя на мысли, что смотрит не на животное, а на Нетейама. Он был сосредоточен. Спокойный. Внимательный не только к существу перед собой, но и к ней — будто чувствовал, когда нужно подсказать, а когда лучше промолчать. В этом не было ни показной силы, ни желания выглядеть лучше. Просто забота. Чистая душа, — мелькнуло у неё в голове. — Животные его чувствуют сразу. Илу тихо щёлкнул челюстью и чуть наклонил голову к Нетейаму, принимая его. Найали это заметила. И тут воздух разрезал голос: — Разве это руки?! Нетейам замер. Он сразу узнал этот тон. — Это Аонунг… и Ло’ак, — сказал он сквозь зубы. Не дожидаясь ответа, он рванул с места. Найали проводила его взглядом, затем медленно закатила глаза. — Прекрасно, — пробормотала она. — Утро удалось. Она смотрела туда, где стоял Аонунг, и в её взгляде не было ни любопытства, ни растерянности — только откровенное раздражение. — Он всегда такой? — спросила она у Ротхо, не отрывая глаз от сцены. — Или это его особый способ привлекать гостей? Ротхо ничего не ответил сразу. Он лишь усмехнулся — спокойно, почти тепло. Аонунг был его лучшим другом, и он знал это слишком хорошо. — Он… громкий, — сказал Ротхо наконец. Найали хмыкнула. — Заметно. Нетейам шагнул вперёд — быстро, резко — и толкнул Аонунга в грудь. — Отстаньте от них, — сказал он ровно. Без угроз. Но так, что стало ясно: это не просьба. Кто-то из рифовых прыснул со смешком: — О, старший брат пришёл… Аонунг поднял руку, останавливая своих, и посмотрел на Нетейама внимательно. Уже без усмешки. Взгляд был серьёзным, оценивающим. Его уважали — это чувствовалось. Четыре пальца. Настоящий лесной на’ви. Сильный. Спокойный. Но разве так можно? Все ведь одинаковы перед Эйвой. Почему другие этого не понимают? — Отвяжитесь, — повторил Нетейам. — И больше не подходи к сестре. Аонунг усмехнулся уголком рта, поднял обе руки и спорить не стал. Салли начали расходиться. — Вся семейка уродцев… — прошипел кто-то из рифовых. Ло’ак резко остановился. — Ло’ак… — окликнул его Нетейам. — Не переживай, брат. Ло’ак развернулся и пошёл прямо к Аонунгу. — Да, мы уродцы, вы правы. — сказал он громко. — Пять пальцев — это мерзко. Но с ними можно сделать крутую штуку. Берёшь все пальцы… и сжимаешь. Аонунг склонил голову, усмехаясь. Резкий удар по лицу. Второй. — Это называется кулак! Драка вышла шумной, мокрой и почти… весёлой. Четверо против одного быстро превратились в хаос. Нетейам, увидев перевес, только хмыкнул — и с улыбкой вмешался. Кири сначала вскрикнула: — Перестаньте! А через секунду уже смеялась, прикрывая рот рукой. Найали и Ротхо подплыли на илу как раз вовремя. И тогда Аонунг увидел её. — Ты! Эй! — рявкнул он. — Это мой илу! Найали моргнула. — Твой? — она посмотрела на Ротхо. Тот уже тихо смеялся. — Был твой — стал моим, — пожала плечами Найали и, повысив голос, крикнула: — Не переживай! Я научу тебя летать на моём икране! В этот момент Ло’ак снова врезал Аонунгу по лицу. Смех взорвался со всех сторон. Позже лесные шли к своему домику — взъерошенные, мокрые, но довольные. — А вы молодцы, — сказала Кири. — Двое против четверых. Уделали их. — Это, конечно, круто… — протянула Найали. — Но надеюсь, нас за это не выгонят. — Почему? Это они первые начали! — возмутился Ло’ак. Нетейам положил руку ему на плечо. — Отцу этого не докажешь. И правда. В домике Джейк был мрачен. — Почему вы затеяли драку?! — голос был жёсткий. — Я разве не говорил быть тише?! — Они доставали Кири, отец. — выпалил Ло’ак. — Мы заступились за нее. Джейк замер. Выдохнул. — Аонунг — сын вождя. Попроси у него прощения. — Что?! — Не знаю как, но вы должны помириться! Ло’ак зло сжал челюсть и вышел. Джейк посмотрел на старшего сына. — Ну и как они тебе? — спросил тихо. Нетейам усмехнулся. — Хуже. Намного хуже.

***

Ло’ак пошел за Аонунгом. Аонунг говорил легко, будто между делом — о рыбе за рифом, о месте, куда редко заплывают взрослые, о течениях, которые «нужно просто чувствовать». Он смеялся, хлопал Ло’ака по плечу, кивал друзьям. Всё выглядело… почти дружелюбно. Ло’ак поверил. Это было самое обидное. Он знал, что это глупо. Знал ещё в тот момент, когда Аонунг улыбнулся слишком широко и хлопнул его по плечу, будто они давние друзья. Но что-то внутри упрямо тянуло вперёд — желание доказать, что он не слабее, не хуже, не «пятипалый уродец», как шептались рифовые. Они ушли вчетвером. За рифом вода стала другой. Темнее. Холоднее. Течение тянуло вниз, к глубине, где звук исчезает, а сердце начинает биться слишком громко. Аонунг остановился первым. — Мы здесь часто ныряем, — бросил он через плечо. — Смотри в оба. Он нырнул. За ним — остальные рифовые. Ло’ак — следом. Но когда он вынырнул, вокруг было пусто. Ни хвостов. Ни пузырей. Только вода — плотная, тяжёлая. Аонунг и двое рифовых уже уходили, не оглядываясь. Оставив его одного. Они вернулись в деревню шумно, довольные, с громким смехом и рыбьими хвостами в руках. Аонунг шёл первым. И почти сразу заметил Найали. Она сидела на настиле, опустив ноги в воду. Когда подняла взгляд, увидела его и синяк у него под глазом — тёмный, ещё свежий. Уголок её губ дёрнулся. — А тебе так больше идёт, — сказала она с усмешкой. Аонунг фыркнул. — Знал, что я тебе нравлюсь. Он прищурился. — Ну что, покаталась на моём илу? — Да, — спокойно ответила Найали. — Он такой же капризный, как и ты. Он рассмеялся — искренне. — Пойдём со мной. Покажу тебе, как надо плавать по-настоящему. — Нет, — она покачала головой. — В другой раз. И это почему-то задело сильнее, чем отказ. Кири не смогла отойти от слов рифовых сразу. Она старалась вести себя так, будто ничего не произошло — сидела спокойно, смотрела на воду, слушала разговоры взрослых. Но внутри всё было иначе.  Ей было неловко. Не страшно — именно неловко. Будто с ней что-то не так, будто она занимает место, которого не заслуживает. Найали это заметила сразу. Она знала это состояние слишком хорошо. На собственном опыте. С ней говорили так же — колко, легко, словно у неё нет чувств. И со временем огненная на’ви научилась игнорировать их. Не потому, что они перестали ранить, а потому что иначе было невозможно выжить. Она посмотрела в сторону рифовых — туда, где смеялся Аонунг. И подумала: он даже не понимает, что делает. Для него это шутки, привычка дразнить, способ показать себя. Он не видит, как его слова застревают внутри других и остаются там. Девушка тихо выдохнула. Когда-нибудь он поймёт, подумала она. Вопрос только — сколько боли для этого понадобится.