"Игра без права на ошибку"

Пятничный вечер. Монстры, как всегда, проводили его в клубе «Райские сумерки». Это уже стало традицией: неделя — в огне, пятница — в неоне и громе музыки. Отрыв был частью ритуала. Но сегодня они пришли сюда не просто развлечься. Как обычно, они заняли свой привычный столик в углу третьего этажа. Алкоголь, сигареты, отрывистые шутки и полупустые взгляды. Вроде бы ничего нового. Эндрю вдруг поднялся. Не говоря ни слова, вышел на балкон — место, куда пускали только персонал, но у него был доступ. Спокойно, как будто ему туда и место. За ним последовал Аарон. Это удивило даже Эндрю. — Слушай, Эндрю... — начал Аарон, глядя на брата, — не то чтобы мне всё равно… Но что, если тот Натаниэль, которого ты знал, исчез? Эндрю молча затянулся сигаретой. Несколько секунд тишины. — Для начала мне нужно его увидеть, — ответил он. — Натаниэль… мне плевать, кем он стал. Он всё равно тот, кого я хочу защитить. Только теперь выходит наоборот… — Ты никогда не рассказывал мне о своём прошлом. Расскажешь? Эндрю хмыкнул. — И с чего вдруг такое любопытство? От человека, который, кажется, ненавидит меня до последней клетки? Аарон опустил взгляд. — Когда я убил Дрейка… не почувствовал ничего. Ни сожаления, ни страха. Больше всего меня волновал ты. Эндрю… Я хочу понять тебя. Нам осталось полтора года учёбы. А потом — всё, каждый пойдёт своей дорогой. Я не хочу терять нас… Знаю, звучит странно. Может, и поздно уже говорить такие вещи. Но спасибо тебе. Ты спас меня. Да, способ был не из лучших — когда ты закрыл меня в ванной, я думал, что умру. Ломка, отчаяние. Я хотел дозу. А ты просто сидел рядом. Ты молчал, слушал. Тебе было не легче. Так откройся мне. Расскажи, как ты попал в Эвермор. Как выбрался. Кто такие Морияма, насколько они опасны? И если Рико действительно хочет вернуть вас троих, почему он до сих пор не сделал этого? Почему вы все такие спокойные? Эндрю молчал. Он смотрел вперёд, сквозь перила балкона, будто искал там ответы, которых не мог найти внутри. — Не против, если присоединюсь? — раздался тихий голос за спиной. На балкон вышел Ники. Он выглядел неуверенно, словно боялся нарушить что-то хрупкое. Отношения с братьями у него были сложные, но он держался. Надеялся. Близнецы были проблемные, да, но всё же — семья. Они остались с ним, не бросили. Даже пытались поддержать. — Вы идиоты… Ненавижу вас, — хрипло выдохнул Эндрю. Голос дрогнул, но не от злости, скорее от усталости. — Ладно. Расскажу. Кратко. Он опустился на холодный пол, прислонившись к стене. Поманил братьев рукой. Аарон и Ники сели рядом. Эндрю выдохнул и заговорил. На немецком. — Пообещайте, — голос Эндрю прозвучал жёстко, почти глухо. — После того как я расскажу… никаких вопросов. Никакой жалости. И даже не смейте пытаться меня утешать. Ники и Аарон молча кивнули. Они пообещали. Эндрю посмотрел на них — долго, внимательно — и, наконец, поверил. Он родился в тишине. Ни крика, ни плача — будто сама жизнь сомневалась, стоит ли ему приходить. Мать, Тильда, не взяла его на руки. Не взглянула. Просто подписала бумаги и ушла. Оставив лишь одного близнеца. Так он оказался в системе — среди серых стен и одинаковых кроватей, где каждый ребёнок слишком рано узнаёт: никому ты не нужен. Он прошёл через двенадцать приёмных семей. Ни одна из них не стала домом. Некоторые были равнодушны. Другие — жестоки. А одна… оставила шрам, который никогда не зарастёт. Когда ему было семь, один из опекунов вошёл в комнату и сказал тихо, почти ласково: — Если попросишь "пожалуйста", я остановлюсь. Эндрю тогда всё ещё верил в слова. Он попросил. Но это не остановило ничего. С тех пор он ненавидел это слово. Оно стало для него символом самой подлой лжи. В том же возрасте его продали. Как бы странно ни звучало, но у таких детей всегда есть цена. Тэцудзи Морияма увидел в нём что-то — потенциал, жесткость, пустоту — и забрал его в Эвермор. Эвермор не место для детей, но другие считали иначе. Клетка. Там не воспитывали — там лепили. Там не лечили — там ломали, чтобы собрать по-своему. Он стал свидетелем всего, что там происходило. Он знал каждую тень, каждый крик, каждое исчезновение. Тэцудзи не интересовало, дети они или нет. Главное — чтобы двигались, играли, подчинялись. Побои были нормой. Приступы Рико — опасны. Каждая новая истерика заканчивалась синяками, шрамами или смертью. Иногда Эндрю пытался сопротивляться, отвечал ударами, но это лишь делало всё хуже. Потом он просто перестал. Перестал чувствовать, мечтать, даже бояться. Жизнь превратилась в ожидание конца. Мысли о самоубийстве стали рутиной. Спокойной, чёткой. Единственным, что принадлежало ему самому. Но появился он — Натаниэль. Рыжий, громкий, упрямый. Слишком живой для этого места. Слишком яркий, чтобы долго здесь оставаться. Он стал тем, кто вернул Эндрю способность чувствовать хоть что-то. Ради него хотелось жить. Хотелось выбраться. Хотелось спасти других. Хоть кого-то. Однажды, глубокой ночью, Эндрю сидел один на трибунах корта. Пустой зал дышал тишиной. И тут появился Натаниэль. Сел рядом. Улыбался. Причин для радости не было, но он улыбался — только чтобы Эндрю стало хоть немного легче. — Прекрати улыбаться, — глухо сказал Эндрю, не глядя на него. — Эндрю… меня завтра не будет. Это моя последняя ночь здесь. Эндрю резко повернул голову. Его глаза метались, требуя объяснений. Он не понимал. Не хотел понимать. Но Натаниэль смотрел спокойно, будто уже смирился. И в этой тишине что-то в Эндрю треснуло. — Ичиро забирает меня к себе. — Голос Натаниэля дрожал, хотя он пытался держаться. — Я не знаю, что меня ждёт… И, если честно, я больше не знаю, что сказать. Он всё ещё улыбался — привычной, выученной улыбкой, которую носил, как маску. Но она трескалась. Плечи дрожали. В глазах блестели слёзы, которые он не позволял себе уронить. Ни при ком. Никогда. Эндрю стоял напротив, молча, как статуя. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри всё кричало. Он знал этот взгляд. Знал это дрожание — до последнего вдоха пытаться держаться на ногах, когда внутри уже рушится весь мир. Натаниэль отвёл взгляд, вскинул голову, будто хотел проглотить собственную слабость. — Знаешь… когда я говорил, что хочу быть ближе, — голос Натаниэля дрогнул, — я имел в виду не просто дружбу. Я хотел быть рядом. Всегда. Я… я тебя люблю, Эндрю. Он сделал паузу, тяжело дыша, будто каждое слово давалось через боль. — И мне очень жаль, что я не сказал этого раньше. Я боялся… Боялся, что ты посмеёшься. Скажешь, что я ещё ребёнок, что ничего не понимаю… Но это не так. Я всё понимаю, — он судорожно вздохнул, — мои чувства не детские. Они настоящие. И они не исчезнут. Он не выдержал. Слова, столько раз подавленные, прорвались наружу вместе со слезами. Натаниэль впервые позволил себе плакать перед кем-то, кроме Жана и Эмиля. И в этих слезах было всё — любовь, отчаяние, страх и прощание. Эндрю не сказал ни слова. Он просто обнял его. Сильно. Почти болезненно. Как будто хотел склеить треснувшие части того, кого держал в руках. Он хотел сказать, что всё будет хорошо. Что он вытащит его. Что не даст Ичиро прикоснуться к нему. Но... не смог. Он знал: в этот момент он бессилен. Он не мог ничего изменить. И это жгло сильнее всего. Его сердце сжалось от боли. Внутри всё смешалось — гнев, беспомощность, страх за того, кого он любил. Натаниэль стал для него тем единственным светом в бесконечном мраке прошлого, и теперь кто-то собирался погасить этот свет. — Прости, — прошептал Эндрю. — Прости, что не могу тебя спасти. Пока не могу. Натаниэль прижался к нему сильнее. И в этом объятии — дрожащем, пропитанном слезами и страхом — была вся правда их мира: любовь в аду, слишком хрупкая, чтобы выжить. Но слишком сильная, чтобы исчезнуть. После исчезновения Натаниэля Эндрю будто вырвали из реальности. Он перестал есть, почти не спал, тренировался до изнеможения, словно пытался заглушить боль физической усталостью. Взгляд стал пустым, движения — механическими. Он отдалился от всех, даже от названых братьев. В один из мрачных дней Эндрю решился на побег из Эвермора. Путь был опасным и долгим, но он сумел добраться до особняка Морияма. Пробравшись внутрь, почти чудом, он тайно миновал охрану и длинные коридоры, пока, наконец, не нашёл ту самую комнату. Там, в полумраке, сердце Эндрю сжалось от ужаса. Комната была небольшая, тускло освещённая, в её центре стояла массивная железная клетка. Внутри — кровать, а на ней, избитый, окровавленный, в синяках и ссадинах, лежал Натаниэль. Его нога была прикована цепью, второй конец которой был намертво вбит в пол между прутьями клетки. Он дрожал, вероятно, от боли, но не произносил ни звука. Его глаза были пусты, почти стеклянны — он смотрел сквозь пространство, словно уже давно смирился со своей участью. Эндрю замер, с трудом сдерживая рвущийся наружу крик. Он не ожидал увидеть его в таком состоянии. — Натаниэль… — выдохнул он, почти шёпотом. Натаниэль вздрогнул и резко приподнялся, тело тут же отозвалось волной боли. Он не хотел, чтобы Эндрю видел его таким. Он чувствовал стыд, хотя и не был виноват ни в чём. — Эндрю… я… я клянусь, я не хотел… — дрожащим голосом пробормотал он, будто оправдываясь в том, за что сам давно простил бы любого другого. Эндрю шагнул вперёд и осторожно взял его за руку. Но Натаниэль, собрав остатки сил, обнял его крепко, как только мог. Он вцепился в него, как тонущий в спасательный круг, будто только сейчас вновь начал верить, что спасение возможно. В ту ночь Эндрю дал себе клятву — любой ценой он вытащит Натаниэля. Год он готовился к этому. Никому, кроме Эмиля — родного брата Натаниэля — он не рассказал о том, что увидел. Эмиль, несмотря на риск, встал на его сторону. Он задействовал связи по линии матери, а Эндрю нашёл рычаг давления — компромат, способный ударить по самому клану Морияма. В тандеме они были готовы нанести удар — быстрый и точный. Но судьба оказалась жестока. Незадолго до начала операции им сообщили: Натаниэль мёртв. План, который Эмиль и Эндрю готовили год ради спасения Натаниэля, они всё же использовали. Только теперь — для себя. Они не могли позволить, чтобы все старания, боль и риск пропали зря. Эмиль предложил спасение не только себе и Эндрю. Он обратился к Жану и Кевину. Хотел вытащить и их. Но Жан, узнав детали, отказался с ужасом в глазах. Он не поддавался ни уговорам, ни мольбам — страх перед Рико сковывал каждую мысль. Кевин остался с ним. Он не мог бросить Жана одного — знал, что Рико разорвёт его на части, стоит остальным сбежать. Так Эмиль и Эндрю покинули Эвермор вдвоём. Свобода, если это вообще можно было так назвать, оказалась совсем не такой, какой они её представляли. Да, за ними больше не следили, им не угрожали, но и счастья в этом не было. Их пути разошлись. Не навсегда — но разошлись. Эмиля взял под защиту Стюарт, брат матери. Эндрю же попал в колонию для несовершеннолетних. Вернее, сделал всё, чтобы туда попасть. Он знал, что за решёткой ему будет легче скрыться и затеряться — и что это будет временно. А потом всё изменилось. Он узнал о брате и матери. О том, что у него есть близнец — Аарон, и что живут они с Тильдой, женщиной, которую язык не поворачивался назвать матерью. Это была не жизнь — выживание. Эндрю продержался там три месяца. А потом… убил Тильду. Случайно. Защищая Аарона. Женщина подняла руку, как делала это не раз, и в этот момент в Эндрю что-то оборвалось. Он не планировал. Но так вышло. Тильда давно превратила жизнь братьев в ад. Из-за неё Аарон стал зависимым, хотя, как позже признался, никогда не хотел этого. Его просто ломали — физически, морально, через лекарства и постоянный контроль. Эндрю вытащил брата из этой бездны при первой возможности. Позже они оказались под опекой Ники, который стал для них опорой и надеждой на лучшее будущее. Вместе уехали в Колумбию, поселились в доме и начали подрабатывать в клубе "Райские Сумерки". Эндрю поддерживал связь с Эмилем. Но ни Кевин, ни Жан так и не вышли на контакт. Иногда он просматривал старые фотографии, переписки, но связи были безнадёжно оборваны. Единственное, что держало его — обещание, данное самому себе и брату Натаниэля: жить дальше. Они с Эмилем решили поступить в один университет. Быть рядом хоть как-то помогало. Теперь, после долгой паузы, Эндрю рассказал всё, избегая подробностей, и того чего братьям не следует знать. И впервые за долгое время ему стало легче. Не потому что простил себя. Не потому что забыл. А потому что — сказал. Он не сразу заметил, как Аарон сжал его руку, а Ники осторожно и нежно гладил по голове. — Что вы, блядь, делаете?.. — хрипло выдохнул Эндрю, больше из смущения, чем из злости. — Ты же сказал — без вопросов. Это просто... поддержка, — ответил Ники, с трудом сдерживая слёзы. — Мне очень жаль... Эндрю… — Аарон хотел сказать больше, но слова застряли в горле, как ком. — Не надо. Это уже в прошлом. Его не изменить. Осталось только принять… — Эндрю выдохнул и криво улыбнулся. — Ники, перестань. Кислая рожа тебе не идёт. Лучше беси меня, как обычно. Они замолчали. Впервые — в тишине, которая не давила. Без напряжения, без ожидания очередной бури. Просто сидели рядом. Возможно, после этого разговора их отношения действительно изменятся. Эндрю вряд ли признается вслух, но внутри он знал: хорошо, что рассказал. Братья услышали. И, может, впервые — поняли. Тишину нарушили Эмиль и Кевин, завалившись на балкон с характерным запахом алкоголя. Кевин, как обычно, был навеселе — шатался, смеялся громче, чем нужно. Эмиль тоже выпил, но держался уверенно: он знал свою меру, как всегда. — Натаниэль не объявился? — спросил Эндрю, поднимаясь с дивана, словно внутренне готовился к плохим новостям. — Он — нет. Но похоже, появился кто-то из его людей, — ответил Эмиль и передал сложенную записку. — Всего несколько строк: «Всё закончится в последнем матче этого сезона». Он просил передать информацию, которую мы имеем, и задействовать "наших людей". С моей стороны — мафия. Я использую связи по маминой линии и тех, кто встал на мою сторону после смерти Натана. Со стороны Эндрю — знакомые копы. Видимо, ему нужны надёжные люди, чтобы устранить помехи. Эндрю развернул бумагу, пробежал глазами короткое послание. Почерк был ему незнаком, но смысл — кристально ясен. — Короче говоря, у него месяц. И он планирует закончить всё. Клан Морияма падёт к его ногам, — добавил Кевин, облокотившись на Эмиля — ноги подкашивались от выпитого. — Если не ошибаюсь, через месяц у нас матч с «Воронами»… — тихо произнёс Ники, ошарашенно глядя на записку. — Не думал, что когда-нибудь это скажу, но… мы обязаны разорвать их в клочья. Хотя бы ради Эндрю. Он нас и так слишком долго терпит, — Аарон сказал это серьёзно. В его голосе не было шутки, только спокойная, почти холодная решимость. — Ебать… Я отмечу этот день в календаре, — пьяно хмыкнул Кевин, глядя на Аарона, как будто видел его заново. — Скорее всего, матч — это отвлекающий манёвр… — задумчиво произнёс Эмиль, больше себе, чем остальным. Монстры — как они сами себя называли — провели в клубе ещё пару часов. Потом, уставшие, перегоревшие, но со странной надеждой в груди, вернулись домой в Колумбию. Нужно было отоспаться. И собраться. Всё только начиналось. Утро следующего дня. Особняк Морияма. Рико приехал под предлогом делового разговора. Ичиро позволил визит — возможно, из вежливости, возможно, из интереса. А может, просто хотел посмотреть, как ведёт себя пёс, которому слишком долго позволяли лаять. Едва Рико переступил порог, как по коридору пронёсся ребёнок. Маленький мальчик с тёмными слегка растрёпанными волосами и сияющими глазами, улыбаясь, бросился к нему. — Рико! Я соскучился! На ручки хочу! — закричал Каин, подбегая и протягивая руки. Но Рико даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к вершине лестницы, где стоял Ичиро. — Каин, я занят. Давай… в другой раз, — сказал он тихо, почти отрешённо. Малыш замер, лицо его исказилось, и уже в следующую секунду он заплакал. — Папа! Дядя Рико злюка! Не любит меня! Ичиро молча подошёл, поднял Каина на руки, будто это был не ребёнок, а безмолвная кукла. — Я же говорил тебе… не плакать из-за ерунды, — холодно произнёс он, не глядя на мальчика. Потом посмотрел на Рико: — Жди в гостиной. Не заставляй меня повторять. Ичиро медленно поднялся по лестнице, унося плачущего ребёнка. Его шаги были тихими, но в каждом звучала власть. А Рико остался стоять посреди холла, сжав кулаки. Он всё ещё не понимал, почему от взгляда Ичиро у него пересыхает во рту. И всё же он зашёл в дом. Хотя бы потому, что знал — назад дороги уже нет.