Семья

Возвращение домой в ту ночь было другим. Запах дыма, въевшийся в одежду, будто висел вокруг Чана невидимым шлейфом, и он на минуту застыл на пороге, пытаясь стряхнуть с себя тяжесть угрозы. Но дом жил своей жизнью. Из кухни доносился хохот и грохот посуды. — Феликс-а, если ты снова пересолишь суп, я съем твою коллекцию аниме-фигурок! — кричал Минхо. — Это не я, это Джисон бросил в бульон целую горсть соли, думая, что это сахар! — Врать нехорошо! Я всего лишь морально поддерживал процесс! Чан закрыл глаза, позволив знакомым звукам смыть с него напряжение. Он вошел на кухню. Картина была привычно-хаотичной: Феликс в огромном фартуке, Джисон, балансирующий на стуле, чтобы достать что-то с верхней полки, а Минхо, сделав вид, что задушил Джисона, угрожающе тряс его за шиворот. Но все замерли, увидев его. — Хённим! — Феликс бросился к нему, забыв про ложку в руке. — Ты поздно. Мы тебе оставили еду, но Джисон чуть не испортил… ой. Чан поймал его в объятия, легонько шлепнув по голове. Его взгляд встретился с глазами Чанбина, который молча сидел за столом с учебником, но явно не читал ни строчки. В его взгляде были вопросы. — Пахнет… гарью, — тихо, но четко сказал Хёнджин, отложив свой скетчбук. Его художническое восприятие было обостренным. Наступила короткая, но звонкая пауза. Семь пар глаз были прикованы к нему. Чан вздохнул, сняв пиджак. Он не мог врать, но и правду говорить не мог. — На одном из наших складов на окраине была небольшая авария. Возгорание. Никто не пострадал, — его голос звучал ровно, профессионально. Это была полуправда, которую он отрепетировал по дороге. — Но всю ночь пришлось разбираться с бумагами и страховщиками. Устал как собака. — Ага, «авария», — фыркнул Минхо, самый непокорный. В свои семнадцать он ненавидел, когда от него что-то скрывали. — Опять эти твои «скучные бизнес-дела». Всегда там что-то горит, взрывается или ломается. — Минхо-я, — тихо предостерег Чанбин, но в его тоне тоже слышалось сомнение. Чан почувствовал, как стена между его двумя жизнями дала новую трещину. Он подошел к плите, заглянул в кастрюлю. — Зато пахнет вкусно. Феликс, ты это сделал? Легкая лесть и переключение внимания сработали. Лицо Феликса просияло. — Да! Я по новому рецепту! Правда, Джисон… — Я ни при чем! — завопил Джисон, спрыгнув со стула и прячась за спину Сынмина, который вошел с ноутбуком под мышкой. Напряжение слегка рассеялось, но не исчезло. За ужином, за большим столом, царило необычное для них оживление. Братья наперебой рассказывали о своих днях, как бы пытаясь заполнить ту тревожную тишину, что принес с собой Чан. Он слушал, кивал, подкладывал Чонину, сидевшему рядом, больше мяса, забирал у Минхо банку колы, ворча про вред для связок. Но когда Чанбин вдруг спросил: «А этот склад, он застрахован по полной? И полиция уже оформила?», Чан почувствовал, как все взгляды снова устремились на него. — Все под контролем, Бин-а, — ответил он, и его улыбка была немного напряженной. — Не волнуйся. Ешь. Позже, когда младшие разошлись по комнатам готовиться ко сну, Чан задержался в гостиной, делая вид, что просматривает документы. К нему подошел Чанбин. — Хённим. Это из-за того человека? Того… с седыми висками? Чан отложил планшет. Он видел в глазах брата не детский страх, а взрослую озабоченность. Чанбин в свои шестнадцать мыслил категориями причины и следствия. — Возможно, — честно признался Чан. Он не мог полностью отрицать. — Но это МОЯ работа. Разобраться с такими людьми. Твоя работа — учиться и мечтать о том, как улучшить этот мир законными способами. Понял? Чанбин сжал губы, но кивнул. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным. — Я просто… мы все просто беспокоимся о тебе. Ты всегда один все тащишь. Эти слова пронзили Чана острее любого ножа. Он потянул брата в объятия, крепко обняв за шею. — Я не один. У меня есть вы. Вы — моя причина, моя броня и мой единственный покой. Пока вы здесь, со мной, я со всем справлюсь. Обещаю. Когда Чанбин ушел, в дверном проеме возникла тень. Это был Чонин, в пижаме, с медвежонком под мышкой — реликвией из детства, о которой он бы умер от стыда, узнай кто-то кроме семьи. — Не спится? — мягко спросил Чан. Чонин молча подошел и прижался к его колену, как в детстве. Ему не нужны были слова. Ему нужно было просто быть рядом. Чан запустил пальцы в его мягкие волосы, и они так сидели в тишине, пока дыхание мальчика не стало ровным и глубоким. На следующее утро, пока братья собирались в школу, Чан отдавал тихие распоряжения охране. Но его прервал Минхо, натягивающий наушники. — Хён, — сказал он небрежно, но в его глазах горел огонь. — У меня сегодня важная репетиция. Насчет тех… новых «охранников» у студии. Скажи им, чтобы не лезли. Они пугают девушек из моей группы. Я сам могу за себя постоять. И, видя, что Чан готов возразить, Минхо добавил, уже серьезно: — Я не слепой. И не маленький. Если что… я буду бить первым. За себя. И за них, — он кивком показал на остальных, возящихся в прихожей. Это была не просьба. Это было заявление. Заявление молодого волка, который чувствовал опасность и рвался защищать свою стаю. Чан смотрел на него, на этого дерзкого, талантливого, яростно любящего мальчишку, и сердце его сжалось от страха и невероятной гордости. — Хорошо, — хрипло сказал он. — Но ты ставишь меня в известность. О каждом чихе. Договорились? Минхо ответил дерзкой ухмылкой и щелчком пальцев. — Договорились, босс. Проводив их, Чан остался один в тишине особняка. Его братья росли. Они уже не были теми беспомощными малышами, которых нужно было просто прятать. Они чувствовали бурю за стенами. И их любовь, их желание защищать друг друга и его самого, становилось и его величайшей силой, и новой уязвимостью. Потому что теперь угроза должна была бояться не только его, Бан Чана, главы мафии. Ей предстояло иметь дело с семьей. Сплоченной, умной, бесстрашной. И он поклялся, что направит всю свою мощь на то, чтобы им никогда не пришлось это доказать ценой своей невинности.