Семья

Тишина в особняке после отъезда братьев в школу и на занятия длилась недолго. Чан только собирался углубиться в анализ новых данных по Кан Тхэсу, как в кабинет без стука вошел Минхо. За ним, с серьезными лицами, проследовали все остальные. Чанбин, Хенджин, Джисон, Феликс, Сынмин и даже Чонин, который обычно избегал таких собраний. Они выстроились перед его массивным столом, словно подтянутый, но очень юный отряд. В воздухе повисло напряжение, густое и недетское. — Мы хотим поговорить, — заявил Минхо, перестав играть роль дерзкого подростка. В его глазах была сталь. — Без полуправд. Начистоту. Чан медленно отодвинул клавиатуру. Сердце упало где-то в бездну. Он видел это в их глазах — не детское любопытство, а знание. Глубокое и пугающее. — О чем? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие. — О пожаре на складе, который не был аварией, — четко сказал Чанбин. Его голос звучал как у юриста на допросе. — О мужчине с седыми висками, который теперь внезапно «уехал в длительную командировку» согласно утечке в новостях из бизнес-кругов. Об охране, которая следует за нами не только до школы, но и в кино, и на прогулки в парк. О том, почему ты иногда возвращаешься домой с пустым взглядом, в котором нет ни капли света. — И о пистолете в сейфе за картиной в твоем кабинете, — тихо добавил Сынмин, глядя в пол. — Я… я взломал код год назад, когда хотел найти спрятанный рождественский подарок. Чан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тщательно выстроенный мир рухнул в одно мгновение. — Вы… как долго? — это было все, что он смог выдавить. — Долго, — сказал Хенджин. Его художнический взгляд видел слишком много. — Ты думал, мы не замечаем, как меняется твое лицо, когда ты смотришь на нас после «работы»? Как ты вздрагиваешь от громких звуков? Ты построил нам золотую клетку, хённим, но мы не птички. Мы видим решетки. — Мы не маленькие, — вступил Джисон, и его обычно мечтательный голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Мы видим новости. Слышим разговоры. Знаем, какая у нас фамилия и что она значит в этом городе для… для определенных людей. Феликс, глаза которого блестели от непролитых слез, шагнул вперед. — Мы не боимся за себя, хённим. Мы боимся за тебя. Каждый раз, когда ты задерживаешься, мы молчим и не звоним, потому что знаем — ты можешь быть… занят. Но мы сидим и ждем. Все вместе. В большой гостиной. Пока не услышим твои шаги. Чан смотрел на них, на этих мальчиков, которых он растил, оберегал, ограждал от правды, считая их хрупкими. И теперь видел, что они выросли в стойких, умных, невероятно чутких молодых людей. Его обман, его великая ложь во спасение, больнее всего ранила их. — Почему вы ничего не сказали? — прошептал он. — Потому что ты хотел нас защитить, — ответил Чонин, самый младший, с проницательностью, переходившей его годы. — Ты нес это один, чтобы нам было легко. Мы поняли это. И… мы решили играть по твоим правилам. Притворяться незнающими. Чтобы ты не волновался еще больше. Минхо скрестил руки на груди. — Но теперь правила меняются. Этот пожар — это уже не просто тень. Это открытый удар. И мы не намерены сидеть сложа руки, пока кто-то пытается уничтожить то, что ты строишь. Или, не дай Бог, добраться до тебя. — Что вы предлагаете? — спросил Чан, и в его голосе впервые зазвушала не отеческая снисходительность, а серьезность, с которой говорят с равными. Чанбин выдвинулся вперед. — Информационный контроль. Я уже несколько месяцев анализирую публичные данные о наших компаниях и возможных конкурентах. У меня есть список слабых мест в легальном фронте. Их нужно усилить. — Я могу отслеживать все, что связано с нашими именами в сети, — тут же сказал Сынмин. — И не только в открытом доступе. Я уже учусь. — А я могу создать систему оповещения для дома и телефонов, которую невозможно заглушить, — добавил Джисон. — Мы все прошли курсы самообороны, которые ты нам навязал, — хмыкнул Минхо. — Но я хочу настоящих тренировок. Не для галочки. Чтобы уметь по-настоящему защитить младших, если… если что. — А я буду вашими глазами и ушами там, где не ждут, — тихо сказал Хенджин. — Люди в кафе, в приемных, на выставках… они разговаривают при художнике, как при мебели. Я слышу многое. Феликс кивнул, стараясь выглядеть суровым. — А я буду следить, чтобы все вовремя ели, спали и не сходили с ума от напряжения. И… я выучу основы кибербезопасности. Чтобы помогать Сынмину. Чан слушал, и в его груди, сжатой годами тяжести, что-то таяло и разрывалось одновременно. Они не требовали прекратить войну. Они предлагали стать его тылом. Его союзниками. Они жертвовали остатками своего беззаботного детства не из страха, а из любви. — Вы понимаете, во что ввязываетесь? — его голос сорвался. — Это не игра. Это грязь, опасность, постоянный страх… — Мы и так живем в этом страхе, — перебил Чанбин. — Но раньше он был безымянным. Теперь у него есть лицо и причина. С тобой мы сильнее. Все вместе. Чан встал, обвел взглядом их лица — решительные, чуть испуганные, но непоколебимые. Он подошел к ним. Не как начальник к подчиненным, а как старший брат к своей семье. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Но мое условие остается в силе: вы — моя поддержка, мои советники, мои технари. Но вы не лезете на передовую. Никогда. Ваша безопасность — по-прежнему мой главный приоритет. Согласны? Они переглянулись. Это был не тот безоговорочный детский кивок, который он привык видеть. Это был взвешенный, взрослый обмен мнениями. — Согласны, — от лица всех сказал Минхо. — Но только если ты будешь делиться с нами правдой. Всей. Мы устали быть беспомощными детьми в твоей сказке. Чан медленно кивнул. Стены между мирами рухнули окончательно. Но на их месте возникло нечто новое — не золотая клетка, а крепость, гарнизон которой теперь состоял из восьми человек. Семеро из них только что добровольно надели доспехи, чтобы защищать не только себя, но и того, кто все эти годы был их щитом. — Тогда начинаем, — сказал Бан Чан, и впервые за многие годы его улыбка, обращенная к братьям, не была отягощена грузом одинокой лжи. В ней появилась новая нота — горькое, но безмерное облегчение. Они шли в эту бурю не как его слабое место, а как его самое большое преимущество. Вместе.