Как ты здесь оказался?

1716-1717 года. Петр Алексеевич Романов со своими приближенными и еще совсем маленьким Александром отправляется в сердце Европы, великую державу с важным дипломатическим визитом, прикрытым простым любопытством. И имя этой державы — Франция.

Версаль в 1717 году был махиной не просто роскошной, но и откровенно шумной, кишевшей жизнью подобно гигантскому муравейнику. Великий Король-Солнце угас, оставив после себя ребенка на троне и Регента, предпочитавшего Пале-Рояль, но дворец все еще дышал горделиво, принимая посольства со всей Европы. В эту сложную симфонию запахов: пудры, воска, парфюма, скрывавшего смрад грязных тел и темных дел и звуков: шарканье туфель, шелест шелков, смешки за веерами, гул приглушенных разговором на десятке языков, влилась и тяжелая поступь русского Царя-плотника с его странной свитой. Саша, которому по человеческим меркам едва ли сравнялось пять лет, но в сознании которого уже теплилась сложная, не по годам старая сущность, чувствовал себя одновременно подавленным и очарованным. Петербург был его плотью, его смыслом и тяготами, он был воплощение дерзкой воли, вгрызающейся в гранит. Версаль же был воплощением вкуса отточенного, холодного и уверенного в своем превосходстве. Пока Петр Алексеевич с оглушительным хохотом и жестами, слегка ломающими изящный этикет, обсуждал с французскими инженерами свои грандиозные задумки, Александр отстал. Не специально. Его внимание просто целиком и полностью поглотил Зеркальный зал. Он еще не видел своего отражения в таком масштабе, ведь в Петербурге были, в основном, маленькие венецианские зеркала в золоченных рамах, драгоценность, привезенная на кораблях. Здесь же сама стена была зеркалом. Или зеркало — стеной. Бесконечная вереница арок, в которых тихо горели тысячи свечей, отражалась и множилась, уходя в иллюзорную и ослепительную бесконечность. Он замер посреди зала, мельком разглядев паркет, что был разрисован сложнейшими интарсиями, и забыл обо всем: о свите, о наказе отца-основателя держаться рядом с ним, о своей роли в этом путешествии. Его бледное и серьезное личико с широко распахнутыми глазами отражалось в стекле, окруженное херувимами на потолке работы Лебрена. Он был здесь. Он, "Санкт-Питер-Бурх" стоял в сердце Европы, и Европа смотрела на него с бездушным великолепием.  Именно поэтому он и заблудился, погнавшись за отражением в одном зеркале, Саша повернул не туда и проскользнул в полуоткрытую, неприметную дверь, что предназначалась для слуг, как он подумал. В этот момент в нем проснулась необузданная жажда изучить это все вдоль и поперек, чтобы запомнить и найти место для применения у себя, рассказав в подробностях отцу-основателю. Но в этом мимолетном помутнении сознания он и не заметил, как оказался в сравнительно узком коридоре. Зеркала и позолота кончились. Стены были обиты темно-бордовым дамастом, гасившим звуки. Здесь уже пахло пылью, старым деревом и сухими цветами, стоявших в нишах ваз. А тишина была будто давящей после такого-то блеска массивных залов, что отражали и усиливали любой звук. Сердце его екнуло осознанием неправильности. Саша повертел головой, что осмотреться. В обе стороны коридор убегал в полумрак, теряясь в перспективе. Ни души. Легкий испуг зашевелился у него под ребрами, поэтому он сделал несколько неуверенных шагов в одну сторону, потом в другую. Эхо его шагов было призрачным. Он замер, прислушиваясь к далекому, как сквозь воду, гулу приемных залов. Надо срочно вернуться к Петру! Но к какой двери подойти? Та, через которую он непроизвольно вошел, слилась со стеной, когда бесшумно закрылась следом.  И тут из-за поворота в конце коридора появилась тень. Нет, не тень. Фигура. Мужская(?). Эта фигура приближалась к маленькому Романову беззвучно, в мягких туфлях на красном невысоком каблуке. И чем ближе была эта фигура, тем больше деталей Петербург мог рассмотреть: камзол на мужской фигуре был из темно-синего бархата, расшитый серебряными нитями, пудреный парик был уложен с небрежной элегантностью,  несколько локонов спадали на плечо, касаясь белоснежного кружевного жабо, в одной руке он держал искусно выточенную трость с набалдашником из темного агата, и за собой он вел на тонком поводке маленькую и стриженную "под льва" собачку — бишон-фризе, которая фыркнула, учуяв незнакомца.  Саша застыл, вжавшись в дамастовую стену, чувствуя как леденеют пальцы и кровь отливает от лица. Он был пойман, застигнут врасплох в месте, где ему явно не следовало быть. Мужчина остановился в нескольких шагах. Он показался новоиспеченному городу таким высоким и статным. Тут и гадать не нужно — перед ним не просто человек, перед ним город... Столица. Эта непринужденная грация заполняла собой все пространство вокруг и поглощала, очаровывала, притягивала и вызывала чувство неподдельного восторга. Он не спеша поднес с глазам изящный лорнет на черной ленте, который держал в той же руке, что и трость. Его лицо, с тонкими и насмешливо изогнутыми бровями, прямым носом и чувственными губами, было безупречно. И на этом самом лице играла легкая улыбка, что была непроницаема. Это была улыбка человека, заставшего в своих владениях нечто крайне занятной и слегка нелепое.  — Mon Dieu, — произнес он. Его голос был низким, бархатистым и словно лился тягучим медом прямо в уши, он звучал негромко, но заполнил собой весь коридор, каждое слово было отчеканено с безупречной дикцией. — Какая неожиданная встреча. Птичка, выпавшая из гнезда? Или, быть может, маленький фавн, забредший из сада сюда по ошибке? Ты явно не местный и не отпрыск слуги, они куда менее... живописны.  Александр не ответил. Французский язык был ему знаком, учителя вбивали в него основы, но сейчас все знания растерялись. Он лишь сильнее вжался в стену, чувствуя как стыд и смущение раскаленными иглами пронзают кожу щек. Незнакомец сделал еще один мягкий шаг вперед. И теперь Петербург мог различить мельчайшие детали: тонкий слой белой пудры на лице, легкие и тонкие черные линии около уголков глаз, придававшие взгляду томную глубину, крошечную мушку у уголка губ, бледную родинку под глазом. От него исходил аромат сложной композиции — фиалка, ирис, сухая кожа и легкий шлейф табака, и  еще чего-то металлического(?). — Русский, n'est-ce pas? — спросил француз с нарочитым акцентом, что аж слово "русский" прозвучало почти как оскорбление. — Из свиты... этого гиганта Царя? Того, что сейчас пытает и сводит с ума моих инженеров своими безумными идеями?  Саша молча кивнул, не в силах отвести взгляд от этого сияющего мужчины. Болонка, фыркнув вновь, подбежала и обнюхала его сапоги, покрытые дорожной пылью, и с презрительным визгом отпрянула к ноге хозяина.  — О-ля-ля, — загадочно протянул мужчина, и его улыбка стала шире, обнажив безукоризненно белые ровные зубы. Искра чистого, неподдельного веселья зажглась в ярко-синих глазах. — И как же ты, mon petit sauvage, умудрился отбиться от своего медвежьего угла и забрести в эти дебри? Эти коридоры, знаешь ли, не для детских игр.  — Я... я рассматривал зал, — с трудом выдавил Романов, обращаясь на ломаном и нелепом французском, коверкая слова. Его собственный голос показался ему писклявым на фоне этого бархатного тембра. — Зеркала. Их было много. Я... потерял дорогу.  — Naturellement, — кивнул мужчина с видом полного, даже сочувственного понимания. Но сочувствие это было таким же фальшивым, как и доброжелательность. — Галерея зеркал создана именно для этого, чтобы ослепить и сбить с толку, заставить забыть, где реальность, а где лишь ее дорогостоящее отражение. Добро пожаловать в самую изысканную ловушку мир. Многие попадались в нее, ты просто один из самых юных, медвежонок.  Он снова сделал шаг ближе к Александру, и теперь юный город мог видеть, как при свете из маленького окошка под потолком, мерцают серебряные нити камзола. Этот мужчина был воплощение контролируемой элегантности и величия. Каждое движение, каждый жест были выверены, лишены скованности и суеты.  — Позволь представиться, mon cher. Пьер Луи Этьен де Сенье — столица Франции. А ты?  — Александр... Романов Александр Петрович... Кхм, Питербурх, — прошептал Петербург, чувствуя, как его простое имя растворяется в этом роскошном звучании европейского.  — Александр, — повторил Пьер, растягивая гласные так, будто смаковал и перекатывал это имя на кончике языка, — Имя завоевателя, достойное лучшего из лучших, но... мир пока не завоеван. Ты знаешь, где находишься, малютка Александр?  Саша отрицательно мотнул головой, чувствуя, как жар поднимается к ушам от столь ласковых и фривольных обращений.  — Ты забрел в один из ходов, что ведет в мои личные покои. В них я принимаю тех, кого не хочу видеть в общих залах. Или же... храню то, что не должно быть у всех на виду, место для секретов, если тебе так проще понять. И для таких любознательных птенцов оно не подходящее.  В его тоне так и сквозила ядовитая снисходительность, обернутая в шел учтивых фраз. Пьер явно наслаждался ситуаций — этой беспомощностью новоиспеченной Столицы государства российского, этого маленького северного дикаря, пойманного в самом сердце его владений, этой возможностью поиграть с ним, как кот с мышкой, прежде чем отпустить или...  — Твой Царь, — вновь заговорил Париж, отводя лениво взгляд куда-то в сторону, будто размышляя в слух, — Человек поразительный. Грубый, сильный, невыносимо шумный и любопытный. И слишком прямолинейный, у нас это называется нахальством. Как и его город, как я слышал по слухам, но, видимо, слухи до омерзения лживы. — Он произнес последние слова с легкой, почти незаметной гримасой презрения. — Я вижу перед собой только очаровательного малыша с большим потенциалом.  Пьер слегка прищурился, и его глаза стали похожи на два глубоких сапфира, обрамленных тонкой кожей. Он смотрел на Александра как на интересный и забавный экземпляр. Вот только.. Саша не совсем понимал витиеватость европейской речи, но одну суть уловил четко: его разрывают на части этим взглядом, чтобы проникнуть в самую глубину души и увидеть что-то особенное. Его судят по одежде, по осанке, по испуганному блеску в туманно-серых глазах. Ему захотелось провалиться сквозь пол, но вместе со страхом и стыдом в нем зашевелилось другое чувство — упрямство и гордость русского града. Он выпрямил спину и расправил плечи, стараясь скопировать жест Петра, когда тот был недоволен.  — Мне нужно вернуться, — сказал Саша, стараясь вложить в голос твердость и показать свой не такой уж и простой характер, чтобы его хоть немного сочли за равного, не смотря на его нежный возраст и маленький опыт.  — Конечно, — Пьер склонил голову в легком и изящном кивке, исполненном издевательской иронии. — Великий Петр, без сомнения, уже заметил пропажу его главной жемчужины. Было бы бесчеловечно с моей стороны задерживать тебя. В конце концов, мы же цивилизованные люди.  Но он не сдвинулся с места, и это напрягло Романова еще больше, отчего тонкие брови сдвинулись к переносице. А скользкий взгляд француза медленно мазнул по фигуре Петербурга, отмечая для себя забавные и незначительные детали. Хотелось... дать скромное напутствие, которое Саша поймет только спустя много-много лет.  — Я слышал кое-что о твоем городе. Опять же, из слухов, что наполняют умы людей и моей власти, — произнес он задумчиво, поглаживая агатовый набалдашник трости. — "Окно в Европу", очаровательная метафора. Я бы даже сказал, поэтичная. Но окно, mon cher, — Пьер склонился ниже, перекрывая весь свет собой и загоняя Александра в небольшую ловушку без права выхода сильнее. Его шепот стал приторно сладким, напоминая демоническую силу, что затягивала в омут с головой. — Окно имеет несколько интересных свойств. Его можно открыть, чтобы впустить свет и воздух, а можно и закрыть. Наглухо. Занавесить плотной тканью, или... разбить. А иногда самые занимательные вещи происходят не тогда, когда в окно смотрят, а когда в окно заглядывают, чтобы увидеть то, что внутри предпочитают скрывать от посторонних глаз.  Петербург не смог найти подходящих слов, лишь пораженно смотрел на лицо Парижа, что находилось близко, но недостаточно, чтобы уловить ритм чужого дыхания. Столь странная и липкая атмосфера быстро испарилась, стоило французу выпрямиться и улыбнуться маленькому Саше.  — Пойдем, mon petit etoile. Я провожу тебя до твоих. Нельзя, чтобы будущее Российского государства сгинуло в лабиринтах Версаля. Это создало бы дурной дипломатический тон, а мы же тут отношения налаживаем, неправда ли?  Он плавно развернулся на пятках и легко потянул поводок за собой, чтобы болонка отвлеклась от своего бессмысленного занятия, постепенно отдаляясь от Александра, пока тот стоял все еще пораженный произошедшим. Это он так дружеские отношения налаживал? Больше походило на попытку запугать его... Но юный город отмахнулся от этих мыслей и быстро нагнал своего будущего европейского партнера, плетясь тихо следом. Пьер вел его через сложную сеть переходов, щебеча на ходу о прошлом Дворца, будто бы проводил экскурсию для неразумного, но любопытного ребенка. Вот только Саше это было не интересно, он прокручивал из раза в раз последние слова Парижа, пытаясь отыскать в них скрытый подтекст, намек на что-то важное. Но это важное ускальзало от пытливого разума Петербурга, раздражая лишь сильнее. Говорит какими-то загадками, будто самый умный?! Хотя, в опыте и мудрости столицы Франции Романов не сомневался.  И так, под воодушевленный монолог о красотах и истории Версаля, под внутренний монолог и попытки разгадать наставление, они вышли к знакомой анфиладе комнат. Гул голосов, смех Петра Алексеевича, лязг его шпор — все это стало громче. Пьер остановился у самого края парадного зала, оставаясь в глубокой тени массивной колоннады. Солнечный луч, падающий из высокого окна, разрезал пространство так, что тот оставался в прохладном полумраке.  — Беги, надеюсь, что твой Царь не будет ругать тебя за ребячество. И постарайся больше не сбиваться с пути.  И только Саша хотел сорваться послушно на бег, как рука в белоснежной перчатке задержала его вновь, схватив не грубо, но с ощутимым давлением. Развернув Романова к себе лицом, Сенье склонился слишком низко и прошептал на алое ухо предостережение, которым в будущем Романов воспользуется со всем своим чувством страха и паранойи:  — И запомни, маленькая Столица, когда твои люди будут возводить дворцы... Помни о потайных коридорах, служебных лестницах, помни всегда о тех, кто может ждать тебя в этих темных коридорах. Не все, кто улыбаются, желают тебе добра. И не всякая стена — просто стена, иногда это тонкая грань между тем, что есть, и тем, что показывают.  И как внезапно появился в темноте тайного прохода, так и внезапно исчез, будто испарился в воздухе. Он даже не соизволил попрощаться, как полагается, ведь в его парадигме мира, такие слова, обращенные к подобному Александру существу, были излишни. Он пока не достоин быть наравне с ним, ему нужно многому научиться, прежде чем Париж скажет "До свидания". Париж его не признал. Но приметил на будущее.  А Саша же стоял на месте и растирал свое лицо ладонями, чтобы скрыть следы смущения и иной смеси эмоций, ибо отец-основатель завалит его пытливыми вопросами, что такого он делал и почему весь красный, как рябина среди снега. Он глубоко вдохнул и почувствовал, как остаточный запах Парижа щекочет нос, хотелось чихнуть... Но он сдержался, выпрямил спину, горделиво вздернул подбородок и с отстраненным выражением лица, твердым шагом направился к громкому голосу Петра, к своим, к безопасному для него же миру. Но в самое сердце юной Столицы легла тень европейского влияния и урока. Эта была длинная и изящная тень, в которой угадывались очертания напудренного парика, тонкой усмешки и вкрадчивого шепота, что предостерегал и наставлял. А в не сформированном еще до конца сознании пророс крепкий корень понимания, что мир полон опасности, полон иной силы. Силы слухов, интриг, ядовитой любезности и показного дружелюбия. И эта сила раскрылась перед ним впервые. У этой силы для Романова появилось имя — Пьер Луи Этьен де Сенье. И ему нельзя доверять.  Он запомнил его лицо.  И в будущем... Это перерастет в двойную игру, где мимолетный наставник проиграет такому же мимолетному ученику.