Ангеломания

***

— Принцесса! Принцесса! Двери с грохотом открылись и в покои зашла служанка. — Вставайте! Вас уже ждут внизу. Ани не сразу проснулась и сквозь сон бормотала что-то вроде «ещё немного, дай поспать» но служанка слов не разобрала. Подойдя к постели, аккуратно, девушка положила руку на плечо принцессы и легонько потрясла. Ани сморщила лицо, а после наконец открыла глаза. Она села на край кровати, потянулась зевая и посмотрела на служанку. — Что случилось? — Принцесса, срочно, вас ждут внизу, вы же не забыли о ваших планах на сегодня? — Каких? ... — ТОЧНО. Быстрый сбор за 5 минут, но всё же со вкусом Она облачена в тяжелое платье цвета густого бордо, напоминающее оттенком выдержанное вино или лепестки ночной розы. Корсет, туго стягивающий стан, подчеркивает безупречную стать, а глубокое декольте обрамлено облаком нежнейшего шелка цвета слоновой кости. Эта светлая драпировка кажется мягким туманом, опустившимся на плечи. Поверх платья струится роскошная накидка с широкими, летящими рукавами. Она придает силуэту монументальность, превращая каждое движение в медленный, церемониальный танец. Венчает её голову тонкая тиара, чеканное золото которой мерцает в полумраке залы. Светлые локоны, тяжелыми волнами спадающие на плечи. В этом образе нет кричащей роскоши — лишь тихая, властная элегантность женщины, знающей цену своему величию и уму.

***

— Ваше высочество. Сказал Балиан и обернулся сразу поняв что это Ани. Она же виновато ответила: — Прошу прощение за моё опоздание— Балиан: — Не стоит ваших извинений, вчерашний день явно вас утомил — Ани: — Не могу не согласиться. — Балиан улыбнулся на долю секунды а после сразу указал ладонью на выход с королевского дворца, прямо в Иерусалимский "город". *** Иерусалим дышал. Его лёгкими были узкие улочки, втягивающие и выталкивающие людскую массу с шумным присвистом. Его кровью был густой, тёплый воздух, напоённый ароматами жертв: жареного мяса, ладана и человеческих надежд. А его сердцем… его сердцем был рынок — орган, в котором сходились все жизненные соки империи, чтобы быть перемолотыми в звонкую монету. Здесь святость торговала собой оптом и в розницу. Рядом с ворчащим монахом, продававшим свинцовые амулеты с молитвой, юноша с глазами цвета маслин предлагал персидские шелка, тонкие как грех. Запах мирры из соседней церкви вступал в неравный бой с дерзким, пряным духом восточных специй, — Проходи, не задерживайся! — рявкнул погонщик, едва не задев её плечом мордой упрямого мула, навьюченного мешками с зерном. Ани отпрыгнула, наступив в лужу мутной жидкости а стража позади нее сразу же начали ее защищать. Рядом торговец, не глядя на неё, выкрикивал на ломаном франкском: — Свечи! Восковые! Для молитвы, для поминовения! — Они пахнут салом, а не воском, — холодно заметила Ани по-арабски, не останавливаясь. Торговец на секунду опешил , но тут же переключился на следующего прохожего. Её вела рука Балиана, которая крепко держала, боясь потерять. Балиан казалось знал все эти проходы наизусть, вдруг потянул её к прилавку, где старуха в чёрном продавала пучки трав. Служанка Жанна быстро следуя за ними вдруг остановилась и воскликнула: — Госпожа, смотрите, это же тот чабрец, что у нас в горах растёт! — и в её голосе впервые за день прозвучала нота радости. Ани наклонилась. Среди увядшей мяты и какой-то сомнительной ромашки она увидела несколько веточек. Они были бледны и бедны, но это было оно. Кусочек дома, затерянный в самом сердце чужого, шумного ада. Она протянула монету, даже не торгуясь. В эту секунду пронзительный крик разносчика: «Вода! Ледяная вода!» — показался ей не просто предложением, а спасением. Балиан сразу отозвался на это заманчивое предложение и подошёл к разносчику. — Три кувшина, пожалуйста. За спиной Балиана виднелись чужеземки, прибывшие вчера — Ани с Жанной. Разносчик отметил это взглядом, полным презрения. — Чтож, мне воду ценную на вас, пришлых, раздавать? Балиан нахмурился. — Следи за языком. И не забывай, с кем говоришь. — Что вы, что вы! Не про вас я! — засуетился торговец, но яд остался в его голосе. — Вам хоть три кувшина! Я про них! Они ж чужие, почти что враги наши! Балиан уже положил руку на рукоять меча, но Ани вышла из-за его спины. Она приблизилась к мужику, и её прямой взгляд заставил его отступить на шаг. — Чужие? — её голос прозвучал тихо, но так, что было слышно даже сквозь рыночный гам. — Чужие, что пришли с миром и предложением союза? Как досадно ваше невежество. Разносчик покраснел от злости. — Союз?! ХА! Не смеши меня, шавка. Думаешь, не справились бы без вас? Чего ждёшь — чтобы все в благодарности на колени встали? Рыцари Ани пложив свои руки на рукояти меча собирались наказать грубияна но Ани остановила их. — Ближний — не тот, кто одной с тобой крови, а тот, кто проявляет милосердие, — процитировала Ани, и её слова повисли в воздухе, странные и чужие в этой жажде. — Так учил Христос. (библия) Разносчик плюнул себе под ноги. — Твоя книга мне не указ! В тебе течёт чужая кровь! Ани сделала глубокий вдох. Глаза её потемнели. — Тебе было бы не всё равно, если бы ты её читал. И понимал. Кто же тогда враг среди нас? Не тот ли, кто глух к слову своего же Бога? Ярость ослепила его. Он схватил ближайший кувшин и, с рёвом вырвавшимся из самой груди, швырнул его в Ани со всей силы. Стража не успела предотвратить это. Балиан рванулся вперёд, но было поздно. Глиняный сосуд, полный ледяной влаги, ударил её в плечо и грудь с глухим, кошмарным звуком — не звонким ударом, а тяжёлым хлюпом и хрустом. Вода хлынула леденящим потоком, промочив тёмный бархат платья до кожи, а острые осколки, словно зубы разъярённого зверя, впились и порезали ткань и плоть. Боль обрушилась на неё волной — не сразу острая, а сначала шоково-ледяная, а потом — жгучая, разливаясь от ключицы к руке. Ноги подкосились. Мир накренился, поплыл. Она не упала, а начала медленно, почти церемониально оседать, как подрубленное дерево. Но Балиан уже был рядом. Его руки, сильные и уверенные, подхватили её прежде, чем она коснулась грязных камней. Он притянул её к себе, отстраняя от угрозы, а его взгляд, превратившийся в лезвие, вонзился в разносчика, который только сейчас, увидев кровь на дорогой ткани и лицо барона, понял всю глубину своей гибельной ошибки. Свои люди впали в ступор и принялись размахивать мечами. Жанна застыла в нескольких шагах, прижав ладони ко рту, чтобы не закричать. Шум рынка будто выключился на секунду, а потом нарастл с новой силой — уже не гам, а приглушённый, испуганный гул. Десятки глаз теперь смотрели на них: на окровавленную принцессу, на барона с лицом палача и на бледного, обмякшего от ужаса мужика. *** Холодָ. ..𓂃 ࣪ ָ🪽་༘࿐ За дверью, в каменном коридоре, звучали приглушённые, но отчётливые голоса. Балиан и Ги де Лузиньян. Их спор, как острые клинки, звенел в сыром полумраке. Балиан (голос ровный, но стальной): — Его Величество изволил отдать приказ. Мужик будет отвечать по всей строгости закона. Ги де Лузиньян (с презрительной небрежностью): — О, сколько шума из-за царапины варварской девчонки! Я же говорил: этой дикарке здесь не место. Беда сама ищет, к кому пристать. Пусть её отец пришлёт счёт — я заплачу. Золотом залью каждую её царапину. Но моего человека — не трогать. Балиан (делает шаг вперёд, понижая голос до опасного шёпота): — Вы, кажется, забываете, с кем имеете дело. Царь Левон Киликийский — не купец, чтобы торговаться. Он союзник, которого мы молили о помощи. Если он узнает, что его дочь, посол по крови, была облита грязью и кровью на нашем рынке… Вам, Ги, не сдобровать. И королевству — тоже. Ги де Лузиньян (в голосе прорывается злорадство): — А я обрадую вас, барон! Он уже знает! И что? — Ги развёл руками с показным недоумением. — Пусть злится в своих горах. Здесь решаем мы. И я повторю для особо одарённых слуг: мне плевать. Заплачу и забуду. Но троньте вы моего человека — и пить будете собственную мочу из шлема. Вас, вашего лепрозногория покровителя и всю вашу партию «мудрецов». Балиан (леденящая тишина в голосе): — Вы осмеливаетесь ослушаться прямого приказа вашего короля и сюзерена? Пауза. Воздух в коридоре стал густым, как перед ударом грома. Ги де Лузиньян медленно, как хищник, улыбнулся. Он сделал два шага вперёд, вплотную приблизившись к Балиану, так что тот почувствовал запах вина и пота, исходящий от него. Наклонившись к самому уху, Ги прошипел, дрожа не от страха, а от сдерживаемой ярости и вседозволенности: — Мне наплевать на этого прокажённого, жалкого, гниющего заживо короля. Его трон скоро будет пуст, а его сестра… она уже на моей стороне. Запомни это. Он отстранился, бросив на Балиана взгляд, полный ненависти и торжества, грубо задел его плечом своим плечом и ушёл, его тяжёлые, уверенные шаги гулко отдавались под сводами, пока не затихли вдали. Балиан остался стоять один. Не двигаясь. Его рука бессознательно сжала эфес меча так, что костяшки пальцев побелели. В тишине коридора его последняя мысль перед тем, как повернуться к двери, где лежала Ани, была ясной и холодной: «Война уже здесь. И она началась не с Саладина. Она началась в этих стенах».