Ангеломания

Огонь догорал. Языки пламени, ещё недавно лизавшие небо, теперь жалобно трепетали на обугленных балках, словно просили пощады. Люди всё ещё суетились, но паника утихла — там, где час назад царил хаос, теперь был порядок. Раненых унесли в тень, воду продолжали лить на тлеющие развалины, но главное было сделано: никто не умер. Ани поднялась с колен и только сейчас почувствовала, как дрожат руки. Мелкая, противная дрожь, которую не унять ни усилием воли, ни глубоким дыханием. Платье — то самое, небесно-голубое, воздушное, сотканное из утреннего тумана — было безнадёжно испорчено. Подол в саже и пепле, на рукавах тёмные пятна от воды и чужой крови, а на груди — золотистые разводы масла ромашки, которым она смазывала ожоги. Оно пахло гарью, потом и чужой болью. — Принцесса… — Гарегин подошёл ближе, снимая с себя плащ и накидывая ей на плечи. Тёплая шерсть пахла кожей и конским потом. — Вам нельзя здесь оставаться. — Я в порядке, — отмахнулась она, но он видел, как она побледнела. Под слоем сажи лицо было белым, как полотно. — Вы в порядке, но ваше платье — нет, — усмехнулся он, пытаясь её приободрить. — Пойдёмте. Вас уже ищут. Ани подняла глаза. Сквозь толпу, раздвигая людей плечами, к ней пробивался Балиан. Он был верхом, явно только что примчался из дворца — плащ развевался за спиной, лицо раскраснелось от быстрой скачки. Спрыгнув с коня, он в несколько шагов оказался рядом. — Жива? — спросил он коротко, оглядывая её с ног до головы цепким, военным взглядом. — Жива, — устало улыбнулась она. — И даже, кажется, цела. Балиан посмотрел на её испорченное платье, на сажу на лице, на руки, перепачканные маслом и кровью, — и вдруг улыбнулся. Той редкой, тёплой улыбкой, которую она видела у него лишь однажды, когда думала, что он не умеет улыбаться вообще. — Вы не перестаёте меня удивлять, принцесса. — Это плохо? — Это… — он запнулся, подбирая слово. — Это делает вам честь. Пойдёмте. Я провожу вас во дворец.

***

Уже во дворце, когда эхо шагов заметалось по каменным коридорам, они подошли к её покоям и заметили Жанну. Служанка стояла с огромной корзиной полевых цветов — васильки, ромашки, какие-то жёлтые, пахнущие мёдом и солнцем. Балиан удивлённо приподнял бровь. — Это откуда такое богатство? — Люди передали, — с улыбкой ответила Жанна. — Тем, кому госпожа помогла. Ани подошла ближе, коснулась лепестков. Они были прохладными и живыми, пахли полем и свободой. — Перемести их в воду, — тихо сказала она. — Все. Жанна кивнула и скрылась в коридоре, унося с собой яркое пятно среди серых стен. — Ваше Высочество, — Балиан повернулся к ней, и в голосе его звучало неподдельное восхищение. — Да вы теперь местная богиня. Люди смотрят на вас с улыбкой. — Это называется медицинская помощь, — устало ответила она, поправляя сползающий с плеч плащ. — Я не могу просто смотреть, когда имею хорошие навыки. Балиан опустил руку на рукоять меча и улыбнулся. Он не осуждал её. Наоборот — уважал. Редко встречаются люди, которым всё равно на статус, для которых все равны — и знатный лорд, и нищий на рынке. — Вы хороший человек, принцесса. Те, кого вы спасли, наверняка благодарны вам. Да и я тоже. — Сами знаете, сколько людей страдает от болезней и ран. Но теперь, когда есть вы, это можно предотвратить! В его голосе звучало такое искреннее восхищение, что Ани смутилась. Она устало улыбнулась, похлопала приятеля по плечу — по-свойски, как равного. — Я всегда буду стремиться к этому. С последнего разговора с Балианом прошёл час. Ани готовилась к утреннему визиту в покои короля. Она умылась — холодная вода немного привела в чувство, смыла усталость и пепел. Потом завязала свои пушистые кудри в высокий хвост, оставив две тонкие пряди спереди — они мягко обрамляли лицо, придавая ему более нежный вид. Одела лёгкое, но с изюминкой платье: тёмно-бордовый шёлк, длинные рукава, глубокий вырез, прикрытый кружевной вставкой. Ткань приятно холодила кожу и мягко шуршала при каждом движении. «Красивой надо быть везде», — подумала она, подводя глаза угольком. Рыцари-охранники у дверей короля при её приближении выпрямились и синхронно поклонились. Один из них, не поднимая глаз, отворил тяжёлую створку. Ани вошла. Света было так мало, что сначала ей показалось — она ослепла. Всего одна свеча догорала на столе, оплывая воском, и её жалкое пламя не столько освещало, сколько сгущало темноту по углам. Тени дрожали, ползли по стенам, цеплялись за потолочные балки, и в этом полумраке комната казалась бездонной, как пещера. Воздух был спёртым, тяжёлым — пахло воском, старой бумагой и тем особенным, горьковатым запахом, который всегда сопровождает долгую болезнь. И ещё чем-то неуловимым — мужским, терпким, тревожным. Балдуин сидел в кресле за столом с шахматами. Не двигался. Вообще. Ани вошла, опустила мешочек с новыми маслами на маленькую тумбу у входа и замерла. Тишина была такая, что слышно было, как потрескивает свеча и как где-то далеко, в недрах дворца, перекликаются стражи. Здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Она всмотрелась в полумрак. Сначала ей показалось, что в комнате никого нет — слишком неподвижен был белый силуэт, откинувшийся на спинку кресла. Серебряная маска слабо поблёскивала в темноте, но сам он казался частью мебели — безжизненным, холодным, каменным. — Ваша светлость? — спросила она глухо. Голос прозвучал слишком громко в этой ватной тишине. Никто не ответил. Ани шагнула ближе. — Ваше Величество, вы слышите? Ни звука. Ни движения. Даже дыхания не было слышно. Сердце пропустило удар. «Неужели ему стало хуже?» — пронеслось в голове. — «Он вообще дышит?!» Она бросилась к нему, забыв обо всём на свете. Упала на колени перед креслом, всматриваясь в серебряную маску. В её тёмной поверхности отражалось её собственное лицо — испуганное, бледное, с огромными глазами. К прокажённому нельзя прикасаться. Но ей было плевать. Ани упёрлась рукой в кресло между его разведённых ног и прижалась ухом к его груди. Ткань рубашки была тонкой, под ней угадывалось тепло — живое тепло. «Ничего страшного, это же не прямой контакт, — лихорадочно думала она. — Главное, чтобы он был живой. Только бы он был живой». Она судорожно пыталась услышать стук сердца, но её собственное громкое дыхание заглушало всё. Оно вырывалось из груди всхлипами, мешая слушать. Сквозь тонкую ткань она чувствовала жар его тела — он был живой, тёплый, но почему же не бьётся сердце? — Ոչ, ոչ, խնդրում եմ, — шептала она по-армянски. — Нет, нет, пожалуйста. Её пальцы вцепились в его королевские одежды. Она прижималась всё сильнее, будто хотела передать ему часть своего тепла, своего дыхания, своей жизни. — Принцесса. Бархатный, низкий голос вдруг раздался прямо над ухом. Так близко, что она почувствовала тёплое дыхание на своей шее. Ани замерла. Король не двигался. Но когда она чуть отстранилась, он медленно, очень медленно опустил голову и посмотрел прямо на неё. Сантиметры. Между их лицами было всего несколько сантиметров. Они замерли. Она смотрела в прорези маски и видела там — глаза. Живые, тёмные, сонные, но абсолютно, пугающе живые. В их глубине отражался огонёк свечи, пляшущий, как бесенок. Ани услышала его дыхание — тяжёлое, глубокое, мужское. Оно обжигало ей щёку, смешивалось с её собственным, прерывистым. И только тогда до неё дошло положение, в котором она находилась. Она на коленях. Рука находится между его ног. Вцепившись в его рубаху. Прижавшись к его груди. А он смотрит на неё сверху вниз — и в этом взгляде было что-то такое, от чего кровь прилила к щекам. Ани резко отшатнулась назад, теперь она сидела, и неловко зачесала затылок, глядя в пол. Щёки горели огнём — она чувствовала, как они пылают, и проклинала себя за эту дурацкую реакцию. Балдуин снова заговорил. Она подняла на него глаза — снизу вверх. Только сейчас она поняла, что увидела. Балдуин сидел, откинувшись на спинку, раскинув руки поверх подлокотников — расслабленно, властно, как человек, который привык, что ему подчиняются. Ноги были разведены, и между ними только что стояла на коленях она. Лицо слегка наклонено набок, маска поблёскивает в полумраке, и он смотрит на неё — пристально, неотрывно, странно. В его взгляде не было насмешки. Не было злости. Там было что-то другое — тёмное, тяжёлое, от чего внизу живота разливалось странное тепло. — Что вы только что делали? — спросил он. Голос звучал низко, с хрипотцой только что проснувшегося человека. И в этой хрипотце было что-то такое, от чего мурашки побежали по спине. Ани стало жарко. Невыносимо жарко в этом прохладном полумраке. Она испугалась и упустила вариант, что он мог просто спать. — Я… простите… — залепетала она, чувствуя, как голос срывается. — Не думала, что вы спите… Он задержал на ней взгляд. Долгий, тяжёлый, изучающий. Сейчас он смотрел, как принцесса в его покоях сидит перед ним на коленях. Её платье немного сбилось, когда она падала на колени, кружево у декольте чуть съехало, открывая больше, чем следовало, он невольно кинул туда взгляд. Светлые кудри растрепались, две пряди, оставленные у лица, упали на щёки, делая её беззащитной и странно… притягательной. Обстановка была… очень вызывающей. Ани стало ещё жарче. — Я пришла обработать вам раны и перевязать, — выпалила она, хватаясь за это как за спасительную соломинку. Она оперлась рукой о стол, быстро встала и подошла к тумбе, где лежал мешочек с маслами. Пальцы дрожали, когда она развязывала тесёмки. Она чувствовала на себе его взгляд — он не отводил глаз. После этого никто из них не осмелился заговорить. Ани работала будто в тумане. Руки двигались сами — смачивали ткань, наносили масло, касались воспалённой кожи. Но каждое прикосновение отзывалось во всём теле дрожью. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный, но молчаливый. Он следил за каждым её движением, за каждым вздохом. Воздух в комнате, казалось, сгустился. Стало трудно дышать. Единственная свеча догорала, и темнота наступала со всех сторон, сжимая кольцо вокруг них двоих. Прошло тридцать минут. Или три часа — она не знала. Она закончила, собрала масла и, не поднимая глаз, направилась к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. — До завтра, Ваше Величество, — прошептала она, уже взявшись за ручку двери. — До завтра, Ани. Голос его звучал тихо, но в нём было что-то такое, от чего у неё подкосились колени. Она выскочила в коридор, прикрыла дверь и прислонилась к стене, хватая ртом воздух. «Боже мой. Боже… мой». Ани схватилась за сердце, глубоко дыша, и почти бегом направилась в свои покои. Зайдя в комнату, она увидела на столе глиняную вазу с цветами. Жанна постаралась. Полевые цветы пахли летом и свободой — так непохоже на спёртый воздух королевских покоев. Ани плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Щёки всё ещё горели. — «Надеюсь, он забудет, — зашептала она. — Пожалуйста, лишь бы забыл». Стук в дверь раздался неожиданно громко. — Войдите. Вошела Жанна. Вид у неё был взволнованный, но глаза сияли. — Принцесса, там, около дворцовых ворот, толпа людей. Говорят, хотят видеть вас. — Зачем? — Не знаю, — пожала плечами Жанна. — Но не думаю, что это плохой знак. Они несут много цветов и угощений. Ани устало кивнула. Встала, поправила платье. — Хорошо, сейчас спущусь.

***

Тем временем у ворот собралась толпа. Люди прибывали — кто-то проходил мимо и останавливался, кто-то специально пришёл, узнав новости. В руках они держали цветы, корзины с фруктами, домашнюю выпечку, перевязанную чистыми тряпицами. Ги де Лузиньян вышел к ним не сразу. Он ждал момента, когда толпа станет достаточно большой, чтобы его слова разлетелись, как искры по сухой траве. Он появился на ступенях внезапно — высокий, красивый, в тёмном плаще, развевающемся на ветру. Толпа загудела громче, но он поднял руку — и тишина наступила мгновенно. Он умел это делать. Он умел заставить слушать. — Люди Иерусалима! Голос его летел над площадью, как колокол, разносясь эхом между каменных стен. — Я вижу ваши лица. Я вижу вашу благодарность. Я вижу, как вы полюбили ту, что вчера творила чудеса на окраинах нашего города. Он сделал паузу. Скорбно опустил голову, а потом медленно обвёл взглядом толпу. — Но я должен спросить вас… вы знаете, кто она на самом деле? Люди переглянулись. По толпе пробежал ропот. — Вы видели, как она лечит? — Ги повысил голос. — Вы видели, как раны затягиваются под её руками? Это не искусство лекаря. Это колдовство. Шёпот прокатился по толпе, как волна. — Я не хочу в это верить! — голос Ги задрожал — так искусно, так правдоподобно, что у самых впечатлительных на глазах выступили слёзы. — Клянусь Богом, я сам хотел бы ошибаться! Но я видел своими глазами! Он прижал руку к сердцу, словно клялся в правдивости. — Я видел, как она шепчет что-то над ранами короля. Я видел, как после её шёпота наш король, наш несгибаемый Балдуин, становится мягче воска. Она лишает его воли! Она делает его своей марионеткой! Толпа ахнула. Кто-то выронил цветы. — Вы думаете, она пришла, чтобы вылечить нашего всеми любимого короля? — Ги возвысил голос до крика. — Нет! Проказа не отступает просто так! Её можно только приворожить! Заговорить! Заставить уснуть, чтобы потом забрать душу! — Но зачем ей это? — выкрикнул кто-то из толпы. Ги повернулся к нему. В глазах его застыла такая скорбь, что даже самые скептичные дрогнули. — Затем, что она — оружие своего отца. Армянского царя, который только и ждёт, чтобы подчинить себе Иерусалим. Сначала она берёт в плен сердце короля. Потом — сердца простых людей. А потом… — он сделал паузу, давая тишине сгуститься. — Потом она откроет ворота своим воинам! — Ложь! — крикнул кто-то в толпе, но голос его тут же утонул в общем гуле. — Я не прошу верить мне на слово! — Ги простирал руки к небу, словно взывая к высшим силам. — Я прошу вас думать! Почему она появилась именно сейчас? Почему она, чужестранка, вдруг стала лечить наших людей? Почему вчера, именно вчера, когда столько свидетелей, она решила стать «святой»? — Это спектакль! — закричал он, и голос его гремел над площадью. — Это ловушка! И вы, вы все — её пешки! Цветы падали на землю. Кто-то топтал их ногами. — Она — ведьма! — голос Ги сорвался на крик. — Она опоила короля! Она задурманила ваши головы! А когда она закончит, Иерусалим падёт! И не от меча Саладина — от предательства изнутри! — Ведьма! — выкрикнула женщина в толпе. — Ведьма! — подхватили другие. — Ведьма! Ведьма! — Что нам делать? — закричали из толпы. Ги опустил голову, будто в молитве. Когда он поднял глаза, в них блестели слёзы — или искусная игра света. — Я не призываю к насилию, — сказал он тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Я христианин. Я не подниму руку на женщину. Но я призываю вас… не подпускайте её к себе. Не верьте её улыбке. Не берите её лекарств. И если она подойдёт к вашим детям — гоните её прочь. Толпа взревела. — Прочь ведьму! Прочь! Ги отступил в тень дворца. На губах его играла едва заметная тень улыбки. Где-то в конце толпы, раздирая людское море локтями и плечами, пробивался Балиан. Он слышал каждое слово Ги. Слышал и чувствовал, как ненависть к этому человеку разрастается в груди, заполняя всё нутро. Он спешил к Ани. Чтобы предупредить. Чтобы защитить.

***

— Жанна, — Ани прислушалась. — Что-то странный гул идёт от толпы. Он как будто сменился. — Сменился? — Жанна выглянула в окно. — Не заметила. Разве что громче стали. Ждут вас. Ани подозрительно вслушивалась в далёкий шум, но разобрать слов не могла. — Ну ладно. Тогда пойду. Жанна улыбнулась и одобрительно похлопала её по плечу. Ани шутливо поклонилась ей и направилась к лестнице.

***

Балиан бежал. Он перескакивал через ступени, толкал зазевавшихся слуг, мчался так быстро, как только позволяли ноги. Ани спускалась по широкой лестнице. Её переполняли эмоции — после той странной сцены в покоях короля сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Она невольно улыбнулась, подходя к воротам. Стража уже открывала перед ней тяжёлые створки. Всё происходило словно в замедленном действии. Двери распахнулись. Лучи утреннего солнца ударили в лицо, ослепляя. Ани подняла руку, прикрывая глаза. Балиан был уже совсем близко. Толпа недовольно гудела, но он расталкивал всех на своём пути, не обращая внимания на крики и проклятия. Ани вышла за ворота. Улыбка ещё играла на её губах, когда толпа вдруг замерла. Наступила мёртвая тишина — такая, что слышно было, как где-то далеко кричат птицы. — ВЕДЬМА! — заорал мужчина из первых рядов. Ани застыла. Улыбка сползла с лица. — Ведьма? — переспросила она растерянно. — Кто? — Ты ведьма! СЖЕЧЬ ЕЁ! И в ту же секунду в неё полетело всё, что было в руках у толпы. Цветы — те самые, что ещё минуту назад несли с любовью. Фрукты, камни, комья земли, песок. Она вскрикнула, прикрывая лицо руками. Камень ударил в плечо, другой — в грудь. Песок засыпал глаза, рот. — Что вы творите?! — закричала она, пытаясь отступить назад, но толпа уже надвигалась. — Как я могу быть ведьмой? Я лечила вас! Из толпы вырвался Балиан. В несколько прыжков он взлетел по ступеням, заслоняя принцессу собой. — УБЕРИТЕ ТОЛПУ! — рявкнул он страже, и те, опомнившись, бросились к воротам. Балиан повернулся к людям. Лицо его было страшным — таким, каким его редко кто видел. — Сейчас же уйдите, — голос его звенел сталью. — В противном случае вы все получите наказание! Толпа заколебалась. Кто-то попятился, кто-то ещё выкрикивал проклятия, но первый порыв угас. Балиан развернул Ани за плечи и быстро повёл обратно во дворец.

***

Они быстрым шагом двинулись в самый конец дворца, туда, где редко ходили люди. Ани спотыкалась, но Балиан поддерживал её, не давая упасть. — Балиан! — выдохнула она, когда они остановились в пустом коридоре. — В чём дело? Почему они говорят, что я ведьма? Это… это чушь… — Ваше Высочество, — Балиан тяжело дышал после бега. — Вас оклеветали. Ги де Лузиньян. — Что? — она смотрела на него непонимающе. — Но как… — Разве вы не слышали его речь? — Я не слышала… — она покачала головой. — Только гул, но слов не разобрала. Балиан задумчиво посмотрел в сторону. — Видимо, Ги держал речь с другой стороны дворца, — проговорил он медленно. — Чтобы никто не услышал, чтобы никто не предупредил вас. Ани схватилась за голову. Пальцы дрожали. — За что он так? Он… он… — Чудовище, — закончил Балиан. — Самые настоящие чудовища не в горах живут, а среди нас, при дворе. Он положил руку ей на плечо. — Принцесса, не волнуйтесь. Что-нибудь придумаем. Надо сообщить королю. — Королю? — она подняла на него глаза. — Зачем? — Как зачем? — Балиан нахмурился. — О таком молчать нельзя. За ложные обвинения в колдовстве грозит казнь, принцесса. — Ваши люди глупы, — с горечью ответила она. — Пусть думают, что хотят. Бог видит меня. — Может, в Армении это и считается глупым, — Балиан говорил жёстко, но в глазах его была тревога. — Но здесь — нет. Здесь хоть намёк на колдовство и сразу гореть в костре.