Не трогай, если не рядом

Джордж узнал, что Макс не приедет, в самый неподходящий момент — когда в магазине у дома закончились гирлянды. Он стоял посреди прохода, сжимая в руках последнюю коробку с одноцветной белой лентой, и перечитывал сообщение уже в пятый раз. «Прости. Всё сорвалось. Срочный проект, начальство не отпускает. Я постараюсь вырваться хоть на пару дней, но не обещаю». Экран погас, а вместе с ним будто выключился и весь декабрь. Рассел медленно выдохнул, поставил коробку обратно и вышел на улицу. Снег валил густо, лениво, как будто у него было бесконечное время. У людей вокруг — пакеты, ёлки, мишура, детский смех. У него — ключи в кармане и пустой дом. Дом встретил тишиной. Такой особенной, новогодней тишиной, когда она должна быть заполнена разговорами, запахами еды и музыкой, но вместо этого просто звенит в ушах. — Ну что ж, — сказал мужчина вслух, снимая куртку. — Празднуем вдвоём. Ты и я, дом. Дом, разумеется, не ответил. Ёлка стояла в углу гостиной — искусственная, слегка перекошенная, потому что Ферстаппен обычно держал её, пока второй выравнивал подставку. Сейчас она смотрелась особенно жалко: голая, без игрушек, будто поставлена сюда по ошибке. Британец сел на пол, взгляд устремился прямо. — Ты хотя бы могла выглядеть праздничнее, — пробормотал он. Младший не любил украшать дом один. Это всегда было их делом: нидерландец путался в гирляндах, Джордж смеялся, они спорили, куда вешать звезду, и в итоге оставляли её не там, где планировали. Без этого всё казалось… неправильным. Но Новый год всё равно наступит. С ним или без. Рассел поднялся, включил музыку — старый плейлист с новогодними песнями — и достал коробку с украшениями. Она оказалась тяжелее, чем мужчина помнил. Внутри звякнули игрушки. — Ладно, — решительно сказал он. — Поехали. Первая гирлянда запуталась намертво. Шатен боролся с ней минут десять, в итоге сел на диван, уткнулся лбом в колени и тихо рассмеялся. — Макс бы сейчас сказал, что это моя карма. Мысль о Ферстаппене резанула сильнее, чем он ожидал. Он всё же распутал гирлянду и повесил её на ёлку. Свет загорелся — мягкий, тёплый. Комната сразу стала менее пустой. Младший задержал дыхание, будто боялся спугнуть это ощущение. — Уже лучше. Игрушки шли медленно. Каждая напоминала о чём-то: вот шар, который был куплен в первый совместный Новый год; вот смешной олень с кривыми глазами — подарок от друзей; вот маленькая деревянная звезда, которую нидерландец однажды уронил и сломал, а потом клеил весь вечер, матерясь и смеясь. Джордж повесил её особенно аккуратно. — Ты обязан это увидеть, — сказал он пустоте. Кухня выглядела ещё печальнее. Рассел повесил венок на дверь, поставил на стол свечи, которые бережно хранились «для особого случая». Почему бы и нет? Этот Новый год всё равно особенный — просто не так, как хотелось. Часы тикали слишком громко. Британец сделал чай, сел у окна и посмотрел на улицу. Где-то там, за сотни километров, старший, вероятно, сидел в офисе, среди холодного света ламп и недопитого кофе. Мужчина представил, как тот хмурится, печатает что-то на ноутбуке, кусает губу — он всегда так делал, когда нервничал. Телефон завибрировал. Сообщение от Макса. «Как ты?» Младший усмехнулся. «Украшаю дом. Ёлка почти жива». Ответ пришёл почти сразу. «Почти?» «Она скучает по тебе». Несколько секунд тишины. Потом: «Я тоже скучаю. Прости меня». Джордж закрыл глаза. В груди сжалось, но не больно — скорее тепло, тоскливо и нежно одновременно. «Просто работай. Мы справимся», — написал он, хотя не был до конца уверен, кого пытается убедить. Рассел допил чай и вернулся в гостиную. Последним делом остались огоньки на окнах. Британец встал на стул, осторожно закрепляя их, и вдруг заметил, как отражение в стекле изменилось: комната больше не была пустой. Свет, ёлка, тени — всё складывалось во что-то уютное. Не идеальное. Но настоящее. Младший выключил основной свет и сел на пол перед ёлкой. Музыка играла тихо, гирлянды мерцали, снег за окном продолжал падать. — Мы всё равно встретим этот год. Вместе. Даже если не рядом. Взгляд голубых глаз достаточно долги сверлили экран телефон, прежде чем нажать кнопку «видеозвонка». Ёлка за его спиной мягко светилась, отражаясь в окне. В комнате был приглушённый свет — не специально, просто так получилось. Свечи догорали, гирлянды лениво мерцали, и всё выглядело слишком… интимно для обычного вечера. Вызов пошёл. Гудки тянулись медленно, как будто Макс специально заставлял его ждать. — Ну давай же, — пробормотал Джордж. Экран ожил. Ферстаппен появился почти сразу — в офисе, судя по серым стенам и холодному свету ламп. Рукава рубашки закатаны, галстук ослаблен, волосы чуть растрёпаны. Он выглядел уставшим. И до боли знакомым. — Привет, — голос был ниже обычного. — Привет, — ответил Рассел мягко. Нидерландец уже собирался что-то сказать, но замер, прищурившись. — Подожди… Ты где? — Дома, — невинно ответил второй и чуть отодвинул телефон, чтобы в кадр попала ёлка. Старший медленно выдохнул. — Ты это специально? — Что именно? — Всё, — Макс усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и опасное одновременно. — Свет. Ёлка. Ты. Британец пожал плечами и опустился на диван, закинув ногу на ногу. — Хотел, чтобы ты увидел. Раз уж не можешь быть здесь. Ферстаппен молчал несколько секунд, разглядывая экран слишком внимательно. — Ты выглядишь… — он замялся, — слишком хорошо для человека, который один встречает Новый год. — Может, я не совсем один. Младший поставил телефон на полку напротив дивана, выровнял кадр и откинулся назад. Камера теперь захватывала его целиком — от растрёпанных волос до босых ног. — Джордж, — предупреждающе сказал нидерландец. — Что? — тот улыбнулся. — Мы просто разговариваем. Макс сжал челюсть. — Ты прекрасно знаешь, что делаешь. — Знаю, — спокойно ответил Рассел. — Ты же далеко. Это нечестно. — Нечестно — это то, что я не могу сейчас быть там и остановить тебя. Британец наклонил голову, наблюдая за его реакцией. — Остановить? — переспросил он. — Или присоединиться? Младший потянулся, закинув руки за голову. Майка натянулась, обрисовав линию пресса, поднялась, открыв плоский живот и пупок. Простой, невинный жест. Но у Ферстаппена внизу живота что-то отозвалось низким, горячим толчком. Мужчина слегка переменился в позе. Разговор тек плавно: смешные истории за день, планы на праздники. Джордж ворчал, что дома жарко от гирлянд, и начал стягивать одежду. И делал это медленно, с ленивой грацией. Сначала обнажились ключицы, потом — гладкие, сильные плечи. Ткань застряла на мгновение на сцепленных руках. Второй задержал дыхание, наблюдая, как мышцы спины играют под тонкой майкой. Наконец, свитер слетел, был отброшен в сторону. Рассел остался в простой белой майке, и она, тонкая, почти просвечивала в лучах гирлянд. Нидерландец отчетливо видел очертания сосков, темные круги под тканью. Его собственное тело начало отвечать с предательской быстротой. Кровь прилила к паху, заставив брюки стать тесными, неудобными. Старший попытался сфокусироваться на губах британца, на его словах, но они уплывали, теряли смысл. Все его существо было приковано к тому, как движется грудная клетка под майкой при дыхании. — Макс? — голос прозвучал ближе, словно мужчина наклонился к камере. — Ты где? Кажется, связь теряется. Ты замер. Ферстаппен вздрогнул. Взгляд, затуманенный желанием, встретился со вторым взглядом на экране. И что-то в этом взоре было… понимающим. Игривым. Не таким невинным, как минуту назад. — Нет, я… здесь, — голос сорвался на хрипоту. Нидерландец откашлялся. — Просто… отвлекся. На елку. Очень красиво. — На елку, — медленно повторил Джордж, и уголок его губ дрогнул в едва уловимой улыбке. Рука опустилась на ширинку джинсов. Небрежно. Большим пальцем провел по молнии сверху вниз. Не расстегивая. — А мне тут, знаешь, неудобно что-то. Джинсы жмут. Макс почувствовал, как по спине пробежал горячий трепет. Он видел, как палец Рассела нажимает на ширинку, прямо на тот самый рельеф, который и сам он ощущал под тканью. Это было уже не случайностью. Это был тихий, интимный вызов. — Может… снять? — выдохнул мужчина, сам удивившись своей смелости. Но напряжение было слишком велико. Оно требовало выхода. Второй не ответил. Британец лишь приподнял бедра и, не сводя с Ферстаппена темного, пристального взгляда через экран, медленно, со свистом расстегнул пуговицу джинсов. Звук застежки-молнии в тишине комнаты младшего прозвучал для нидерландца громоподобно. Вот джинсы сползли с бедер, были сброшены. Под ними оказались темно-серые боксеры, плотно облегающие, и в них уже явно читалась твердая, интересующая его выпуклость. Старший застонал. Тихий, сдавленный звук, который тяжело было сдерживать. Его рука сама собой опустилась на свой собственный отек, нажала ладонью. Через слои ткани он почувствовал пульсацию, жар. Тесно, душно, невыносимо возбужденно. — Я… мне нужно встать. Размяться. — Не прерывай звонок, — мягко, но настойчиво сказал Джордж. Его рука теперь лежала на выпуклости в боксерах, ладонью вверх, просто лежала, демонстрируя тяжесть и размер. — Останься со мной. Покажи, куда ты идешь. Это была просьба. И приказ. И поцелуй через сотни километров. Мужчина, почти не отдавая себе отчета, поднял ноутбук. Руки дрожали. Он вышел из-за стола, прошел мимо рядов темных мониторов в сторону переговорки — стеклянного куба с матовыми стенами, прозрачного только изнутри. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком. Мужчина поставил ноутбук на полированный стол, отступив так, чтобы в кадр можно было попасть почти по пояс. — Где ты? — Рассел тоже приподнялся, придвинулся ближе. Его лицо на экране стало больше, интимнее. — В переговорке. Никого. Только я… и ты. Британец улыбнулся, и это была уже не нежная улыбка, а хищная, обещающая. — И что ты собираешься делать, Макс, в этой пустой комнате, глядя на меня? Тот больше не мог терпеть. Его пальцы, неуклюжие от дрожи, нашли пряжку ремня, расстегнули ее. Щелчок застежки брюк прозвучал как выстрел. Взгляд голубых глаз задержались на экране, на лице Джорджа, на его губах, которые приоткрылись, когда молния на штанах была опущена. — Буду думать о тебе, — хрипло сказал Ферстаппен, засовывая руку внутрь. Собственное возбуждение освободилось, уже полностью твердое, с темной, блестящей от влаги головкой. Воздух комнаты показался ледяным на раскаленной коже. Он обхватил себя, и стон вырвался из груди непроизвольно, глубоко и низко. На экране Рассел ахнул, и его рука наконец сжала себя через ткань боксеров. — Боже, Макс… Ты такой… весь напряженный. Это все из-за меня? — Да, — простонал нидерландец, начав двигать рукой. Медленно, оценивающе, привыкая к чувству. — Из-за того, как ты снимал свитер… как смотрел… как сейчас смотришь. — Я смотрю на то, как ты трогаешь себя, — голос второго собеседника стал густым, как мед. Он тоже стянул с себя боксеры, высвободив свое собственное достоинство. Оно было таким, каким его помнил старший: длинным, ровным, с выраженной головкой. Британец обхватил его, кулак начал двигаться в такт движениям Макса. — Я представляю, что это моя рука. Что я там, на коленях перед тобой, в этой твоей стерильной переговорке. — Джордж… — имя сорвалось с губ Макса мольбой. Движения ускорились, ладонь скользила влажно и жарко. Фантазия, подпитываемая голосом и видом парня, разгоралась. Он видел это: шатен, прижатый губами к его животу, его язык, его терпкие, умеющие все губы… — Я бы чувствовал твой язык. Ты всегда так… жадно это делаешь. — Потому что ты на вкус… божественный, — задыхаясь и изгибая спину, сказал младший. Кулак ходил быстрее. — Скажи, что бы ты делал со мной сейчас, если бы я был там? Ферстаппен прислонился спиной к холодному стеклу стены, голова запрокинулась. Глаза были закрыты, но перед ним стоял живой, дышащий образ. — Прижал бы тебя к этому столу… Закрыл бы твой рот своей ладонью, чтобы никто не услышал, как ты стонешь…, вошёл бы в тебя сзади, глубоко… И ты бы хватался за край стола, а гирлянды с твоей елки отражались бы в стекле… — Да… — это было уже не слово, а протяжный стон из уст второго. На экране рука работала яростно, бедра подрагивали. — Я близко…Я… — И я… Вместе… Джордж, сейчас… Разговор превратился в месиво прерывистых стонов, хриплого дыхания, откровенных, грязных слов, которые они шептали друг другу, связывая через экран. Старший чувствовал, как волна подходит, неудержимая, сокрушительная. Мышцы свело судорогой, тело выгнулось в дугу. Белая волна накатила, выбивая из груди резкие, прерывищие выдохи. Мужчина видел, как в тот же миг содрогнулось и тело Рассела на экране, как закатились его глаза, как губы беззвучно сложились в его имя. Тишина. Глухая, оглушающая, наполненная только тяжелым дыханием в наушниках — своим и его. Ферстаппен медленно открыл глаза. Вся рука была липкой, тело влажным от пота, ноги ватными. На экране второй лежал на спине, грудь вздымалась, на губе блуждала усталая, блаженная улыбка. Они молчали минуту, восстанавливая дыхание, возвращаясь из вселенной чистого ощущения в реальность с холодным стеклом и мерцающей елкой. — Знаешь, — хрипло прозвучал голос человека, глядевшего в потолок. — Может, завтра я все-таки заеду к тебе в офис. Проверить… акустику этой переговорки. Макс рассмеялся, слабый, счастливый смех. — Пожалуйста. Только предупреждаю… тестовый прогон уже проведен. И признан очень… эффективным. Он поймал взгляд Джорджа на экране. Усталость исчезла. Осталась только эта нить — горячая, живая и невероятно прочная — натянутая между ними через темноту ночи и мерцание гирлянд.