Волк и гадюка

Четыре года — это не так уж и много в жизни, но в школе это целая вечность. Люди меняются, отношения переплетаются, и то, что казалось простым, становится сложным. Время течёт странно между партами и коридорами, оставляя шрамы, которые никто не видит, но все чувствуют. Десятый класс начался.

***

Его часто сравнивали с волком — и не без оснований. Рома Пятифанов стоял за школой, затягиваясь сигаретой, с видом того, кто уже давно перестал бояться последствий. Тёмные волосы падали ему на лоб и почти закрывали глаза, создавая эффект постоянной усталости или равнодушия, но в этом взгляде была острота хищника. Лицо худое, с чёткими, почти резкими чертами — высокие скулы, острый подбородок, линия челюсти, которая выдавала его упрямство. Его глаза были тёмные, почти чёрные, но в них горела холодная интеллигентность: он видел всё и забывал ничего. На щеке был едва заметный шрам — наследие прошлогодней драки, которую никто не осмеливался упоминать при нём. Его рот редко раскрывался, но когда он говорил, каждое слово звучало как приговор — без лишних эмоций, как приказ, который нельзя обсуждать. Он носил чёрную олимпийку Adidas с белыми полосками на плечах — она сидела на нём как вторая кожа, подчёркивая его худобу и жилистость. Рубашка или свитер под ней был редко видно. Треники от того же костюма Adidas, потрёпанные, с протёртостями на коленях и ниже, носил с таким видом, будто это была боевая форма. Каждый порыв ткани выглядел как шрам от боя. В руках он часто вертел складной нож — бабочку, с которой он обращался так же небрежно, как другие люди с зажигалкой. Волосы с тёмной шапкой на голове, слегка растрёпанные, придавали ему вид того, кто только что проснулся или только что дрался. На его лице не было улыбки в обычном понимании — была только холодная отрешённость или вспышка опасности, когда что-то его задевало. Но когда он смотрел на что-то, что его интересовало, его лицо менялось: становилось более живым, более острым, как хищник, заметивший добычу. Рядом с ним стоял Игорь Будаев — именуемый Бяша. Мелкий пакостник и балагур, чья уверенность в себе часто превышала его способности. Азиатской внешности, с раскосыми глазами, типичный бурят. Выбритые виски контрастировали с густой чёрной чёлкой, которая падала ему в лицо. Но главное, что бросалось в глаза — его улыбка, точнее, то, что в ней не хватало. Два центральных резца верхней челюсти отсутствовали, результат идиотского спора о том, сможет ли он висеть на турнике на зубах целую минуту. Он не выдержал даже половину, зато получил шепелявость — и Бяша не стеснялся этого, встраивая её в свою манеру речи как фишку, как отличительную черту. Вязаный чёрный свитер с тёмно-серым воротником, манжетами и полосами — "Tear BOYZ" вышито на груди. Джинсы, сапоги с меховой обивкой. Бяша был наглым, борзым, всегда готовым подначить и издеваться словами. Его шутки резали как ножом, подколки летели в цель. Но стоило дело запахнуть жареным, и вся его уверенность испарялась. Без Ромки он был половиной себя — робкой, сомневающейся половиной. На конец почти каждого предложения он вставлял "на!" — как личный штамп, как способ сделать свою речь узнаваемой. Третьим членом стаи был Семён Бабурин — свинья в волчьей шкуре. Среднего роста, но с массивным телосложением — коротко подстриженные рыжие волосы, серые глаза, которые горели желанием доказать что-то. Его лицо было отмечено прыщами, ногти обгрызены до крови, зубы почернели от курения и плохой гигиены. Каждая его черта говорил о том, что он из другого мира, чем Рома и Бяша, — мира, где нужно постоянно доказывать своё место. Школьная форма на нём выглядела как броня: рубашка с двумя карманами на груди, джинсы, чёрные сапоги "дутики". На безымянном пальце левой руки кольцо-печатка с геометрическим узором — попытка выглядеть более взрослым, более крутым. Семён был задирой, агрессивным и импульсивным. Он состоял в стае Ромы не потому, что его там уважали, а потому что он цеплялся за возможность быть рядом с "крутыми ребятами", доказывая себе и всем остальным, что он не хуже. Постоянно пытался вставить своё слово, показать себя, но каждый раз Рома его ставил на место — коротко, жёстко, без объяснений. Эти трое стояли за школой, в укромном местечке, где никогда не видно с окон учительской. Рома затягивался, выдыхая дым через ноздри, пока Бяша нервничал рядом — постоянно оглядывался, боясь, что кого-нибудь спалят. Семён сидел на корточках, рисуя палкой на земле что-то вроде круга, то ли скуки, то ли привычки. "Училка опять спалила?" — спросил Бяша, затягиваясь слабо, как девчонка. Рома усмехнулся, не отвечая. Он не боялся учителей. — они его знали. Его отец служил в Афгане, в Дашти-Марго, и на фоне посттравматического стрессового расстройства начал употреблять наркотические вещества, после чего сел в тюрьму. На фоне этого мать давно плевала на его оценки, и школьные "выговоры" казались ему комедией. Единственное, что его держало в узде — это его собственная гордость и железная воля быть лучшим в своей стае. Волк не становится волком, подчиняясь овечкам. "Слышал, Лилия Павловна опять за нами следит," — пробурчал Семён, не отрывая взгляда от своего рисунка. Лилия Павловна была их классной руководительницей. Женщина лет сорока пяти, с тем выражением лица, которое говорило: "вы мне надоели". Она не кричала, не наказывала жёстко — просто смотрела на них с такой выразительностью, что хотелось умереть от стыда. Но стыд Ромин давно исчез, растаял, как сигаретный дым. "Пусть наблюдает," — сказал Рома, раздавливая сигарету под каблуком. "Она ничего не сделает. А дочка у неё..." Дочка у неё была странной. Катерина — так её звали, хотя все называли просто Катя — была гадюкой в овечьей шкуре. Худощавая, с тонкими чертами лица, светло-русые волосы заплетены в косу, которая падала ей на спину — прилежная, аккуратная, как из учебника. Зелёные глаза смотрели на мир с хитростью и насмешкой, которая выдавала её истинную натуру. Выступающие клыки делали её улыбку хищной, опасной, не совпадающей с её симпатичной внешностью. Она была одета с иголочки — белая блузка с жёсткими позолоченными манжетами, чёрная юбка-карандаш до колена, отглаженная до идеала, без единой складочки. На шее тонкая золотая цепочка с маленьким кулончиком — деталь, которая не должна была быть у школьницы в 90-х, но которая казалась на ней органичной, как будто её мир был немного выше мира остальных. На запястье браслет из тонких звеньев, на пальце колечко — всё так аккуратно, так продумано, как будто каждая деталь была выбрана с расчётом. На ногах чёрные туфли на небольшом, но остром каблуке — не школьные туфельки, а что-то более взрослое, более уверенное, будто подражая матери. Волосы заплетены, но не простой школьной косе — коса была заплетена идеально, ни одного выбившегося волоска, в конце завязана чёрной атласной лентой. С 12 лет волосы заметно подросли, и коса сейчас казалась гуще, пышнее. Её макияж был едва заметен, но он был — лёгкие тени на веках, острые как клыки зверя чёрные стрелочки, блеск на губах, который отражал свет. Выступающие клыки, которые она обычно скрывала, сейчас казались ещё более хищными на фоне её аккуратной, прилежной внешности. Всё в ней кричало о том, что она «хорошая девочка», дочка классной руководительницы, отличница. Но в её взгляде была острота, которая говорила совсем о другом: "я всё вижу, я всё знаю". Рома видел её в коридорах школы — как она ходит с поднятой головой, не боясь никого, улыбается учителям, но в глазах — острота, как у маленького хищника. Слишком маленького, чтобы быть опасной. Слишком глупого, чтобы понимать, с кем связывается. "Ребята, вы когда-нибудь чистили зубы? Запах табака слышно с трёх метров!" — Голос был звонкий, хлёсткий, насмешливый. На пороге школы стояла она, та самая Катя. Рома чувствовал, как кровь приливает к лицу — не от смущения, а от чистой, кипящей ярости. Кем она себя возомнила? Кто позволил ей так говорить с ним? Бяша съёжился позади. Семён вскочил на ноги с видом того, кто только что получил приказ к атаке, его серые глаза сузились. "Может, тебе стоит язык завязать, белокурая?" — голос Ромы был низким, холодным, опасным. Его челюсть сжалась, пальцы сложились в кулак. Катя прошла мимо, не замедляя шага, не изменив выражения лица, даже не удостоив его полноценного взгляда: "О, волк умеет разговаривать. Прогресс. А то думала, только зубы показывает." Бяша хихикнул где-то сзади, явно нервничая. Семён сделал шаг вперёд, но Рома поднял руку, останавливая его — достаточно одного движения, чтобы показать, кто здесь главный. Рома стоял, смотря, как она исчезает в дверях школы, с видом того, кто только что получил пощёчину. Его рука сжимала бабочку так крепко, что костяшки пальцев побелели. Её не испугать. Её это забавляет. И это, почему-то, было намного хуже. "Блин, что ей надо?" — пробурчал Семён, всё ещё кипя от ярости. "Забей," — сказал Рома, но его голос был совсем другой — не холодный, а злой, острый, как осколок стекла. "Мелкая язва. Забудем про неё." Но он не забыл. И пока они возвращались в школу, Рома думал только об одном: о зелёных глазах, которые смотрели на него так, будто он был ничем. И это воспламеняло его ярость так, что он едва мог дышать. Коридоры школы гудели от шума — обычный понедельник, обычная суета, обычный хаос, который царил в начале учебного дня. Рома шёл по коридору, всё ещё кипя от встречи с Катей, когда услышал знакомый голос: "Ромка, на! Ты видел, как отличница только что прошла? Блин, эта Смирнова вообще..." Бяша болтал что-то, но Рома не слушал. Его мозг был занят совсем другим — зелёными глазами, которые смотрели на него с насмешкой, голосом, который резал как нож, осанкой, которая говорила: "Я не боюсь". "Эй, ты слышишь меня?" — Бяша помахал рукой перед его лицом. "Помолчи," — холодно ответил Рома. Но вмешался третий голос — спокойный, рассудительный, с оттенком иронии: "Ромка встал не с той ноги, что ли?" Это был Антон Петров. Невысокого роста, с лохматыми белоснежными волосами, которые выглядели так, будто он только что проснулся. Брови и ресницы у него были такими же белыми, что делало его лицо почти призрачным, если бы не зелёные глаза за круглыми очками. Без очков он видел абсолютно ничего, и все знали об этом. Он носил белую школьную рубашку, чёрную жилетку и такого же цвета брюки — выглядел как маленький профессор среди школьников. На ногах — тёмные зимние кроссовки. Антон был спокойным, рассудительным, приятным парнишкой — тем типом, с которым можно было поговорить о чём-то более серьёзном, чем просто про драки и сигареты. Но это не делало его менее частью стаи Ромы. Просто его роль была другой — он был голосом разума, когда разум ещё не отсёк эмоции. "Всё нормально," — пробурчал Рома, проходя мимо него. Антон поправил очки и посмотрел на Бяшу с вопросительным взглядом. Бяша только пожал плечами — мол, хз, что с ним. "Знаешь, что я думаю?" — сказал Антон, идя рядом с ними. "Я думаю, что кто-то обидел нашего волка. И этот кто-то — была девочка, потому что Рома вот так не злится на парней." Бяша фыркнул: "Угадал, на! Эта Смирнова, блин. Она вообще... она посмела подкалывать его, на. Как она вообще смеет?" Антон улыбнулся — не злой улыбкой, а той, которая говорила: "Я понимаю, что происходит, и это смешно". Он настроил очки: "Катя Смирнова? Ну да, она ж все эти годы нас донимала. Помню, в шестом классе она маме рассказала про ту сигарету. Дома досталось конкретно." "Она стукачка," — вмешался Семён, появляясь из ниоткуда. "Дочка классной же. Всегда всё докладывает. Мне вот уже второй раз она спалила, когда я косячил." "Знаю," — холодно произнёс Рома. "Поэтому все её ненавидят." Антон кивнул: "Но она же отличница. Маме нужна идеальная дочка. Поэтому она и стучит — хочет выглядеть хорошей. Подумай, может быть, она просто..." "Просто сука," — перебил Семён. "Просто человек," — закончил Антон. "Но это не меняет того факта, что она язва." Рома всё ещё ничего не говорил, но его челюсть была напряжена, его кулаки сжаты. Антон это видел и понимал: это не просто раздражение. Это была что-то более глубокое, более опасное. "Слушай," — сказал Антон, коснувшись плеча Ромы. "Не зарывайся. Её мать — наша классная руководительница. Если ты что-то сделаешь..." "Я ничего не сделаю," — ответил Рома, и его голос был таким холодным, что даже Антон отступил на шаг. "Я просто покажу ей её место." "Её место — рядом с матерью, которая может тебя отчислить," — спокойно заметил Антон. "Думай головой, а не яйцами." Бяша хихикнул, но быстро прекратил, когда Рома посмотрел на него. Они вошли в класс, и Рома сразу же увидел её — Катю, сидящую на своём месте, разговаривающую с подругой — Полиной Морозовой, как будто ничего не произошло. Как будто она не только что унизила его перед его стаей. Как будто её слова не остались в его мозге, не жгли его изнутри. Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. На секунду — всего лишь на секунду — её улыбка колебнулась. Но потом вернулась, ещё более хищная, ещё более самоуверенная. И это было хуже, чем ярость. Это было вызовом. Антон сел на своё место, позади Бяши с Ромой, и тихо сказал: "Я знаю, что ты думаешь. Но поверь мне — это не закончится хорошо." "Ничего не закончится," — ответил Рома, не отводя взгляда от Кати. "Это только начинается."