Волк и гадюка

***

Перемена. Десять минут, за которые класс превращался в зверинец, где каждый искал своё место в иерархии. Рома сидел на своём месте, вращая в пальцах бабочку, пока вокруг него кипела школьная жизнь. Антон стоял у окна, поправляя очки, когда услышал знакомый голос: "Привет, Тоша. Теряешь свои очки в третий раз на неделе?" Это была Полина. Полина Морозова была той редкой девочкой, которая выделялась не агрессией, а нежностью. Стройная, красивая, с длинными чёрными прямыми волосами, которые падали ей на спину, как занавес в театре. Её глаза были глубокого голубого цвета — не холодные, как у Ромы, и не острые, как у Кати, а тёплые, добрые, в которых чувствовался ум и душа одновременно. Её лицо обычно было весёлым, с ласковым выражением и доброжелательной улыбкой — той улыбкой, которую трудно подделать, потому что она исходила изнутри. На её веках — лёгкий натуральный макияж, который подчёркивал глубину взгляда, но не преувеличивал. Её жестикуляция оставалась утончённой, изысканной, как у девочки, которая выросла в консерватории. Она по-прежнему пахла ежевикой — мягко, ненавязчиво, как её характер. В школе она носила белую рубашку с чёрной жилеткой и голубым галстуком — галстук выделял её, делал её более взрослой и серьёзной. Юбка чуть выше колена, туфли с ремешками. Но главное, что изменилось — её украшения. Не золото, как у Кати, а интересные амулеты, камушки. На запястье — браслет из натурального камня, где-то между белым и голубым оттенком, почти как её глаза. На шее — кулон в виде маленькой ноты — дань её музыкальному таланту. На пальцах — кольца с интересными узорами, ничего дорогого, но всё имело смысл, историю. На улице её стиль изменился — не школьное пальто, а более взрослое, бежевое пальто с воротником, которое выглядело как что-то из фильма про парижскую моду. Чёрные сапожки с меховой опушкой, вязаные бирюзовые варежки. Вместо шапки с помпоном — чёрная вязаная шапка-бини, более взрослая, более минималистичная. Но всё ещё — всегда — чёрный футляр скрипки в руке. Полина была первой скрипкой деревни, и она была похожа на свой инструмент — тонко чувствующая, нежная натура, напоминающая аристократку или интеллигентку. Она была умной, вежливой, относилась к окружающим с добротой и терпением, умела подбирать слова так, чтобы даже самый жестокий парень почувствовал себя человеком. Но в ней было и озорство. Она часто шутила, кокетливо заигрывала с Антоном Петровым, смеялась над его очками и над тем, как он их теряет. Она не зависела от чужого мнения и не прогибалась под чуждые ей нравы, даже рискуя остаться в одиночестве. Сирота, которая не помнила своих родителей, но решила пойти по стопам своей матери — мать была музыкантом, и Полина унаследовала её талант. В шестом классе она была предметом интереса Ромы Пятифанова. Теперь, в десятом классе, она оставалась для него просто фоном — красивым, спокойным фоном его жизни. Но то, что она была там, давало ему ощущение, что в его мире всё ещё есть что-то светлое, что-то, за что не нужно бороться и не нужно доминировать. Она подошла к нему, держа его очки в руке — действительно потерянные, судя по тому, как они валялись на столе. Её голубые глаза сияли озорством, а улыбка была той самой кокетливой, которую она часто использовала с ним. "Спасибо," — усмехнулся Антон, беря очки. "Ты жизнь спасаешь в третий раз на этой неделе." "Я знаю," — ответила Полина, оставаясь у окна рядом с ним. "Ты был бы по стеночке ходил без меня." Они начали разговаривать — о чём-то, что казалось совершенно неважным: о погоде, о репетиции в музыкальной школе, о том, как история в восьмом периоде была адски скучной. Но их тоны были мягкими, близкими, как у людей, которые знают друг друга намного лучше, чем просто одноклассники. Полина смеялась над его шутками, он делал комплименты её красоте, она краснела и отворачивалась. Воркование. Именно так Рома назвал бы это про себя. Он смотрел на них через класс — не с ревностью, не с болью, а с чем-то, похожим на мирное безразличие. Полина была хороша, да. Её голубые глаза, её смех, её нежность — всё это было почти магическим. Но Рома давно уже понял, что некоторые люди не для него. Полина — аристократка, жившая в своём мире музыки и добра. А Рома — волк, живущий в грязи и крови. Он смотрел на неё так же, как смотрел на добычу, но в его взгляде было что-то другое — не ярость, не холодность, а почти... нежность. Но это быстро прошло, когда Рома понял, что Полина не его типа. Она была слишком хороша, слишком добра, слишком неземная для волка. Поэтому он отступил, оставив её в покое, как охотник, который решил, что эта птица слишком редкая, чтобы её ловить. Они не могли быть вместе, потому что она бы треснула, а он бы разломал её ещё больше. Поэтому он просто смотрел. Как охотник, который отпустил добычу, потому что поймал что-то более подходящее. Но Катя это видела по-другому. Катя Смирнова сидела на своём месте, разговаривая с одноклассницей, но её зелёные глаза всё время возвращались к окну — к Антону и Полине, которые стояли там, как герои из романтичного кино. Она видела, как Антон смотрел на неё, как Полина касалась его плеча, как они смеялись над чем-то, что совершенно не смешно. И она видела Ромину реакцию. Или, скорее, отсутствие реакции. Это было интересно. Волк, который мог убить человека одним взглядом, спокойно сидел и смотрел на того, кого раньше явно хотел. И просто... отпустил. Как будто это не имело значения. Катя улыбнулась. Это была та самая хищная улыбка, которая появлялась на её лице, когда она видела слабость. Перемена заканчивалась. Антон возвращался на место, а Полина шла к своей парте. Катя встала и подошла к Роме, присев рядом с ним на край стола, с видом того, кто только что открыл для себя самую интересную тайну. "Интересно," — сказала она, её голос был медовым и ядовитым одновременно. "Волк смотрит на добычу, но не охотится. Может быть, он уже устал? охота не удалась?" Рома поднял на неё взгляд. Его лицо не изменилось, но его глаза потемнели. "Или может быть," — продолжала Катя, игнорируя его молчание, — добыча просто не его уровень? Слишком нежная, слишком добрая для дикого волка? Ты же предпочитаешь более острую добычу, правда?" Она наклонилась ближе, и Рома почувствовал запах её духов — что-то острое, пряное, совсем не похожее на ежевичный запах Полины. "Может быть, ты даже пытался?" — её голос был шёпотом, но в нём была вся её насмешка. "Но она тебя отвергла? Выбрала милого очкарика вместо дикого волка?" На секунду — всего лишь на секунду — Рома почувствовал вспышку ярости. Но он быстро её подавил. Это то, чего она хотела. Это то, чего она всегда хотела — чтобы он сорвался, чтобы он показал свою слабость. "Уходи," — сказал он холодно, не глядя на неё. "Почему?" — Катя прижалась ещё ближе. "Боишься, что я расскажу маме? Что большой плохой волк влюблён в нежную скрипачку?" Рома повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. И в его взгляде была такая ледяная ненависть, что даже она отступила на шаг. "Слушай внимательно, гадюка," — его голос был почти неслышимым, но каждое слово звучало как угроза. "Я ничего не боюсь. И если ты ещё раз попробуешь меня спровоцировать, я покажу тебе, что значит быть волком по-настоящему." Катя встала, её лицо было маской спокойствия, но её сердце учащённо билось. Она повернулась и пошла на своё место, но её улыбка не исчезла. Наоборот, она стала ещё более хищной. "Спасибо, волчонок," — сказала она через плечо. "Я всегда люблю, когда ты рычишь." Бяша, сидящий рядом с Ромой, вздрогнул: "Писец, на! Она вообще не боится, эта Смирнова?" "Нет," — ответил Рома, снова вращая бабочку. "Не боится." И в его голосе было что-то, похожее на уважение.

***

Уроки закончились. День тянулся, как жеваная резина, и Рома с каждым часом чувствовал, как его раздражение растёт. Катя сидела впереди, и он видел затылок её головы, золотую косу, которую она периодически перекидывала через плечо — всё это казалось намеренным, рассчитанным на то, чтобы его бесить. И это работало. Когда прозвенел последний звонок, Рома первым вышел из класса. Ему нужно было на воздух, ему нужно было подальше от этих стен, которые вдруг казались слишком тесными, слишком удушающими. "Ромка, на! Ты куда?" — крикнул Бяша, но Рома уже спускался по лестнице. Позади него раздались шаги. Он знал, кто это, ещё до того, как услышал голос. "Волчонок, подожди," — Катя спускалась по лестнице с видом той, кто очень спешит, но на самом деле охотится. "Ты не ответил на мой вопрос." Рома не остановился. Он продолжал идти вниз, в вестибюль, но Катя была упёртой. Она обогнала его, встав прямо перед ним на последней ступеньке, заставляя его остановиться. "Слушай, если я задала тебе вопрос, ты должен ответить," — её зелёные глаза блестели. "Это же вежливо. Или волки не знают вежливости?" Рома посмотрел на неё сверху вниз — она была ниже на одну ступеньку, и это, похоже, её забавляло. "Уходи с дороги," — сказал он, но его голос был не таким холодным, как раньше. В нём появилась усталость, разочарование. "Нет," — просто ответила Катя. "Не уйду. Я хочу понять, почему ты отпустил Полину. Это же не похоже на тебя. На дикого, неконтролируемого волка, который берёт всё, что ему нравится." Рома сделал шаг вниз, приближаясь к ней так близко, что она могла почувствовать его дыхание. Его глаза были на одном уровне с её глазами. "Может быть, потому что я не животное," — сказал он медленно. — "Может быть, потому что я вижу разницу между добычей и человеком. Полина — человек. Хороший человек. И я её отпустил, потому что хорошие люди не должны быть рядом с такими, как я." Катя не отступила. Её улыбка стала мягче, почти грустнее. "А я?" — спросила она. "Я хороший человек?" На секунду Рома не ответил. Он просто смотрел на неё, на эту белокурую гадюку, которая не боялась его, которая смела говорить с ним как с равным. "Нет," — наконец ответил он. "Ты не хороший человек. Ты стукачка, которая всю жизнь доносила на других. Ты ненавидишь всех и вся, кроме себя. Ты ядовитая гадюка." Он сделал ещё шаг вниз, обходя её. "Поэтому мы и подходим друг другу."— в полголоса произнёс парень, выдыхая воздух сквозь зубы. Катя повернулась, смотря вслед ему. Её улыбка вернулась — та же хищная, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то, похожее на признание. "Спасибо за комплимент, волчонок," — сказала она. "Я тоже думаю, что мы подходим друг другу." Рома вышел из школы, но её слова остались с ним, жгли его, заставляли его думать о том, что он только что сказал. Потому что в этих словах была правда, и именно эта правда его пугала больше всего. На улице было холодно. Октябрь подступал к концу, и в воздухе уже пахло зимой. Рома достал сигарету, когда услышал, как к нему кто-то подходит. "Ты в порядке?" — это был Антон. Он стоял в сером пальто с капюшоном, в чёрных перчатках, смотря на Ромину сигарету с видом того, кто жалует нарушителя. "Всё хорошо," — ответил Рома, затягиваясь. "Не похоже," — сказал Антон, встав рядом с ним. "Катя тебя достала?" "Почему ты думаешь, что это Катя?" — с безразличием спросил Рома, выдыхая дым вверх, будто в самое небо, создавая тучи. "Потому что это всегда Катя," — улыбнулся Антон. "И потому что я видел, как она спускалась по лестнице за тобой. Ты знаешь, что она делает?" Рома молчал. "Она тебя провоцирует," — продолжал Антон. "Она видит, что ты за ней наблюдаешь, и она наслаждается этим. Это её кайф — вертеть волком на веревочке, как щенком." "Я не хочу с ней связываться." — холодно ответил Рома. "Ты лжёшь," — спокойно заметил Антон. "И ты знаешь, что лжёшь. Но главное, что ты делаешь? Ты ей нравишься. И это намного опаснее, чем если бы ты просто хотел поиграть с ней." Рома избавился от сигареты, раздавив её под каблуком. "Слушай, я не хочу, чтобы ты потерял контроль," — сказал Антон, кладя руку ему на плечо. "Я видел, что ты может сделать, когда теряешь контроль. И я знаю, что ты это видишь сам. Поэтому будь осторожен. С Катей нельзя шутить." "Я ничего не делаю," — ответил Рома. "Именно," — сказал Антон. "И продолжай в том же духе." Они стояли молча, смотря на холодное осеннее небо, на то, как листья падали с деревьев, и Рома думал о том, что Антон прав. Что Катя — это опасно. Что играть с ней — это как играть с огнём, и рано или поздно ты обожжёшься. Но проблема была в том, что он уже горел этой игрой.