Все-таки Майк Уилер – идиот

Наверное, это должно засчитываться, как счастливый финал. Вроде бы, все и впрямь хорошо. То, что партия в полном составе выжила и никто даже серьезно не пострадал, наверное, можно назвать чудом, на которое мало кто из них рассчитывал. Да вообще вряд ли кто-то рассчитывал, нет среди них настолько оптимистов, не после всего, через что они прошли. А единственный человек, который погиб… Это все-таки был ее выбор, который, наверное, следует хоть немного уважать. Но сложно уважать то, из-за чего потерял близкого и важного человека. Похоже, Майк не особенно хорошо с этой частью миссии справляется. Он в порядке. Вроде как. Наверное. Ходит в школу, общается с семьей и друзьями, пишет и проводит кампании в ДНД, улыбается… Улыбается? Вроде бы, иногда бывает. Но каждый раз, стоит поймать себя ан использовании лицевых мышцы и разрешении им растянуться в улыбке, как Майк ощущает приливающее тошнотой к горлу чувство вины, а уголки губ тут же опускаются. Остальные пытаются его поддерживать, отвлекать, и он ценит это. Правда ценит. Просто, так уж вышло, сильнее всего благодарен им за то, что они достаточно быстро поняли – на ту самую тему с ним лучше не говорить, никаких разговоров по душам от него не дождутся. Так что ребята, к его облегчению, перестали пытаться. Сильнее всех остальных помогает Уилл. Конечно же. Учитывая его мягкий, добрый характер, склонность к сопереживанию и все-таки умение быть твердым, когда это нужно – ничего удивительного, раз это именно он. Только вот чувство вины от одного лишь взгляда на него продолжает увеличиваться, множиться, топить в себе и душить. Но это не вина Уилла. Он идеальный и иногда умудряется вытаскивать в такие моменты, когда кажется – вытащить уже невозможно. Теплый взгляд, правильное слово, простое и уверенное, спокойствие присутствие – а уже становится легче дышать. Нет, единственный, на ком вина – это Майк. Это всегда – он. У него получается что-то делать не так даже сейчас, когда, вроде бы, все проблемы уже решены и нужно просто… Жить? Так, как это делают все остальные. Правильно делают, вообще-то. Майк их не винит. Было бы глупо винить за то, что ребята наконец, после тех ужасов, через которые они все прошли, пытаются просто наслаждаться тишиной и спокойствием. Верно? Но все равно каждый раз, когда он видит, как остальные спокойно идут дальше, будто никаких кошмарных событий в их жизнях не произошло, а они ничего – никого – не потеряли и не о чем – не о ком – горевать, ему хочется скрипеть зубами от досады и зло на них рычать. Потому что да как они могут, как они смеют, когда она отдала жизнь за них… Это не совсем справедливо. Совсем несправедливо. Не только потому, что его друзья заслужили право жить, буквально выстрадали и отвоевали его для себя, сражались за это. Но и потому, что они также тоскуют, горюют, грустят. Макс, которая вызывается придумать следующую кампанию и вплетает в сюжет девочку с супеспособностями, выращенную в лаборатории. Дастин, который может случайно, бездумно пошутить о чем-нибудь связанным с ней, а потом поворачивает голову, будто ждет, что она это оценит… и тут же сникает. Лукас, который закатывает глаза и начинает тираду о том, каким Майк был слащавым, унылым и зацикленным идиотом, когда перешел в пубертатный период и у него начались отношения с ней – но не договаривает, в какой-то момент затыкаясь, меняясь в лице, бледнея и тупясь. Есть еще, конечно, Уилл. Ему, наверное, сложнее, чем им всем – возможно, сложнее, чем даже Майку? – потому что все-таки она была его сестрой, пусть даже не кровной и всего несколько лет. Имеет ли это значение? Они успели стать семьей в большей степени, чем другим это удается за всю жизнь. Но он никогда не демонстрирует свою боль, вместо этого занятый поддержкой всех остальных – поддержкой Майка. Почти ничем не показывает, что ему плохо, тоскливо, разбито. Только вот несколько раз его удавалось застать, перебирающим фотографии с полароида, где запечатлена семья Байерс – вся семья, и миссис Байерс, и Джонатан, и Хоппер, и… и она. А щеки у Уилла при этом каждый раз были исчерчены солеными дорожками. Как бы сильно Майку ни хотелось в эти моменты подойти, обнять, поддержать, но плотный ком в горле мешал даже слово сказать, так что по итогу ему оставалось только развернуться и уйти, тихо-тихо, так, чтобы остаться незамеченным. Все-таки он – отвратительный лучший друг и продолжает это доказывать. Но Уилл? Уилл замечательный. Он всегда рядом. Поддерживает. Подставляет плечо. Выслушивает. Когда надо – говорит. Когда надо – молчит. Просто находится рядом и продолжает раз за разом вытаскивать практически со дна, не позволяя этого дна достичь, и Майк в какой-то момент понимает, что, возможно, вообще держится только благодаря ему. От этого лучше. От этого хуже. Все сложно, когда должно быть просто. В теории он понимает – она умерла как раз ради того, чтобы все они жили, а не для того, чтобы мучились от чувства вины и угнетали одним своим видом всех остальных, как это делает Майк. Проблема в том, что одного только этого осознания недостаточно. Но он пытается, ладно? Он пытается. Не быть эгоистом, не уходить в себя, оставаться в социуме. Смеется над тупыми, но каким-то образом правда смешными шутками Дастина; спорит с Лукасом на тему того, как назвать нового персонажа в ДНД; помогает Макс с физиотерапией, даже если вся помощь сводится к тому, что они постоянно препираются. Но, как ни странно, это ей и впрямь помогает. По крайней мере, так кажется. Будто постоянные склоки с Майком будят в ней тот огонь, который нужен, чтобы раз за разом заставлять себя подниматься, делать шаг, второй, третий, насколько бы сложно это ни было, и идти по пути реабилитации такими темпами, что это поражает вообще всех. Еще он переписывается с умотавшей из города Нэнси. Как ни странно – и впрямь переписывается. Хотя думал, что, как только история с Изнанкой закончится, их братско-сестринские отношения сойдут на нет и все опять сведется к тому, чтобы большую часть времени друг друга игнорировать, иногда переругиваться, ну и, конечно, оставаться готовым отдать друг за друга жизнь. Но нет. Видимо, тот опыт, который они пережили, невозможно отбросить даже после того, как наступила мирная жизнь. Так что их переписка остается достаточно оживленной и регулярной, а у Нэнси, похоже, какая-то травма и легкая паранойя, потому что она продолжает раз за разом спрашивать, все ли в порядке, все ли живы, ничего ли не случилось, хоть и пытается вплетать свои вопросы как бы между прочим, среди остальных строк. Но Майк не идиот. Ну, почти не идиот. Чуть-чуть не идиот. Так что он все замечает, закатывает с нее глаза, но, вроде как, понимает. Ему и самому периодически нужно видеть остальных, иногда бывает такое, что накрывает просто посреди дня, когда ничего, вроде бы, не предвещает. Вот все нормально, Майк идет на следующий урок, жизнь продолжается, никаких катастроф не намечается… как вдруг желудок сжимает паникой без каких-либо предпосылок. Просто он слышит чей-то смех и это кажется таким невозможным, иллюзорным, чтобы в этом мире кто-то еще умел смеяться, и в голове тут же проскальзывает – а вдруг это иллюзия Векны? Что, если на самом деле все гораздо хуже, и все близкие ему люди уже мертвы? А может, Майк просто спит? Или каким-то образом забыл, что произошло в реальности? Какая-нибудь защитная реакция мозга? Еще всегда остается возможность, что они упустили какую-то ключевую деталь, и Изнанка до сих пор существует, поэтому прямо сейчас кто-нибудь из его друзей и семьи в опасности: родители, сестры, Лукас, Дастин, Макс, Стив, Робин, Джонатан, кто-нибудь еще… Уилл. За Уилла всегда страшнее всего. Он слишком тесно был связан с Изнанкой, слишком много из-за этого пережил, больше них всех – кроме, может быть, нее. Каждый раз, когда Майк вспоминает ту проклятую неделю, которую Уилл провел там, он чувствует тошноту и накатывающий страх. В такие моменты бессмысленной паники и паранойи справиться с этим в большинстве случаев самостоятельно не получается, так что приходится бежать и искать остальных, хотя бы кого-нибудь одного: живого, дышащего, настоящего. Того, кто позволит убедиться, что все это реально. Но чаще всего ему нужно увидеть именно Уилла. Убедиться, что именно он в порядке. А иначе функционировать не получается совершенно. Они теперь очень много времени проводят вместе. То есть, вся партия пытается держаться рядом, даже с учетом того, что Лукас с Макс практически не отлипают друг от друга, особенно, когда физиотерапия заканчивается, и она наконец твердо становится на ноги, очень – и по праву, стоит признать – собой гордая. Но все-таки именно Майк с Уиллом зависают вдвоем чаще всего, ночуют друг у друга, практически друг друга не оставляют. Чувство вины копится. Копится. Копится и скручивается в желудке тяжелым, тошнотворным чувством. Иногда, и Майк ничего не может с этим поделать, он берет в руки рацию и ищет… что-то. То, что уже невозможно отыскать. Вспоминает, как еще тогда, после той проклятой недели исчезновения Уилла, после победы над их первым демогоргоном – она исчезал вместе с ним. А после этого почти целый год. Целый год Майк думал, что она мертва – иногда в нем все еще просыпается злость за это на знавшего обо всем Хоппера, пусть и застаревшая, потускневшая. Но тогда часть его все равно отказывалась верить в то, что все вот так оборвалось, и он продолжал говорить с ней по рации. Вот и сейчас то и дело тянет начать говорить. Рассказывать ей, как обстоят дела с партией, как Макс вьет веревки из покорного, готового целовать землю под ее ногами Лукаса, как Дастин вновь начал напоминать прежнего себя, с глупыми шутами и кажущимися на первый взгляд идиотскими, а на деле гениальными планами. Как его чувство юмора стало все-таки мрачнее и жестче, потому что последствия всего, что он пережил, наверное, никогда не уйдут. Как и в случае со всеми ними. Рассказать о физиотерапии Макс, об очередном баскетбольном матче Лукаса, об их начавшейся кампании в ДНД, о… О новых рисунках Уилла. Не все из них он им теперь показывает. А Майк догадывается – чужому взгляду позволено увидеть только те, которые более-менее светлые, оптимистичные и никак не связаны с Изнанкой. Даже взгляду самого Майка. Ему так много всего хочется рассказать, сжимая в руке рацию. Но он снова и снова раздраженно поджимает губы, напоминает себе, что это глупо – собственными глазами видел, как все произошло! – и, конечно же, ничего не говорит. Несколько раз его таким, зависшим с рацией в ладони, заставал Уилл, но никогда никак это не комментировал и не задавал вопросов. Всегда тактичный, осторожный и мягкий. Не подталкивающий рассказывать о том, о чем Майк рассказывать не готов. А у него с течением времени таких вещей становится больше, больше и больше, даже если кажется, что их количество, наоборот, должно бы уменьшаться. Но нет. Все они продолжают жить дальше, и это нормально, даже хорошо, но сам он не знает, как дальше жить, если она… Если Эл, этого права лишена.

***

Майк облажался. Он облажался, как парень Эл, когда не смог ее спасти. Облажался, как лучший друг Уилла, когда даже не догадывался о том, через что он проходит и никак не поддержал. Продолжает лажать сейчас, когда начинает придумать истории о том, как именно Эл чудесным образом могла спастись. Когда…

***

Когда ловит себя на том, что все чаще засматривается на Уилла, совсем не как на друга.

***

Майк облажался и продолжает, продолжает, продолжает лажать, и именно последний пункт из всего этого списка – тот, из-за которого особенно сильно ощущает себя виноватым, пока вина накатывает, накатывает и накатывает на него все сильнее. Поначалу он убеждает себя, что ему просто кажется. Они все разбиты, в раздрае, прошли через ад, а теперь пытаются собраться себя воедино из тех ошметков, которые от них остались. Каждому из них в той или иной степени важна была Эл и каждый из них по ней скорбит. А Уилл… Он рядом. Всегда рядом. Держит, успокаивает, помогает. Как какое-то небольшое солнце, перелетающее от одного к другому и пытающееся согреть каждого, но в особенности – Майка. Теперь, когда тот знает… знает тайну Уилла, когда он открылся перед всеми ними, об этом оказывается очень сложно не думать. Многие вещи предстают в новом свете и становятся понятнее. То есть, нет, сам Уилл остается прежним, конечно. Это все еще Уилл, теплый, тихий, забавный, больше увлеченный карандашами и бумагой, чем миром вокруг. Такой, что из-за него сжимается сердце. Отношение Майка к нему никак не изменилось. Ну, в плохом смысле. Но то, что он узнал, –это как недостающая часть пазла, благодаря которой теперь наконец можно ясно увидеть всю картину целиком, пусть и не сразу, но постепенно. Все сильнее проясняющуюся. Хотя по большей части мысли заняты Эл. Болью. Кошмарами. Чувством вины. Но все равно, каким-то образом, возможно, потому что Уилл всегда, всегда рядом, в голове образуется место и для мыслей об этом, о такой его части. Мыслей, которые мелькают с течением времени все чаще. Вначале они просто вместе. Вместе проводят время; вместе читают комиксы; вместе продумывают детали кампании, чтобы отвлечься; вместе спят и вместе вытаскивают друг друга из кошмаров – или, вернее, по большей части все-таки Уилл вытаскивает Майка. Так уж выходит. Потому что, к собственному стыду, приходится признать – кошмары Уилла такие тихие, лишенные криков и метаний, что Майк даже не сразу их замечает. Но они есть. При том, очень частые. Постепенно он все-таки учится их проявления отслеживать и осознанно, и на интуитивном уровне, так, что сразу просыпается, как только Уиллу начинает сниться что-то ужасное. Ну или, хочется надеяться, просыпается хотя бы в большинстве таких случаев. В первые дни все, что Майк помнит и знает – это боль. Он предпочитает держаться подальше ото всех и единственным человеком, которого оказывается в состоянии выносить, остается Уилл. Но один день сменяется вторым. Третьим. Десятым. Тридцатым. Боль не уходит и даже не притупляется, просто Майк начинает к ней привыкать, как к висящему за спиной грузу, который только вначале кажется непосильным, а постепенно, вместе с осознанием того, что никуда от него не деться, начинаешь к нему приспосабливаться. Так или иначе.

***

По итогу получается так, что в один из дней он приходит к тому моменту, когда просыпается, обнаруживает рядом с собой спящего Уилла, и… Забывает. Это длится какие-то считанные секунды – но Майк забывает. Забывает об Изнанке, забывает о боли, забывает о потерях, забывает об… Эл. Просто смотрит на спящее лицо Уилла, которое видит первым после пробуждения. Отслеживает взглядом мягкие и теплые черты, трепет пушистых ресниц, взъерошенные пряди стриженным под горшок волос. Ощущает прилив нежности внутри и то, как сами собой приподнимаются уголки губ. Ловит себя на мысли… …красивый. Именно в этот момент, стоит это подумать – и с одним-единственным словом иллюзия тут же разрушается, осыпается осколками, а Майк приходит в себя так резко, будто ему реальностью по лицу вмазали, как прикладом очередного дробовика Нэнси. Резко придя в себя, он отшатывается так сильно, что чуть не падает с кровати. Ощущает во рту гнилостный привкус ужаса и тошноты. Отвращения к себе и вины. Проблема не в самом факте того, что Майк подумал об Уилле… вот так. Его лучший друг действительно красивый и это простой факт. Он всегда был симпатичным, милым мальчишкой, а теперь вырос в красивого, статного мужчину… Что вообще значит статного? Вот Майк хоть и типа-писатель, не уверен, надо бы проверить. Но слово все равно кажется подходящим. В общем, ему пришлось бы выколоть себе глаза вилкой, чтобы перестать замечать – да, Уилл красивый. Со своими теплыми, добрыми глазами и их бесчисленными оттенками карего, со своими мягкими улыбчивыми губами, с ярче очертившимся овалом лица, из которого ушли остатки детской припухлости, с глупой стрижкой под горшок, которую он поразительным образом умудряется превратить из больше не модной глупости едва не в искусство. Возможно, думать так о другом парне чуть-чуть по-гейски, но Майк не гомофоб и у него нет с этим проблем. Его проблема в другом. В том, что он забыл, когда не имеет права забывать. Ни о чем, а особенно об Эл, своей девушке, пожертвовавшей жизнью ради них. Об этом нельзя забывать даже на секунду. Да, остальные живут дальше и это нормально, то, чего она хотела бы, ради чего сделала то, что сделала, так что Майк не злится на них за это. Пытается не злиться. Но у него самого нет права поступить также, как они. Он был тем, с кем Эл попрощалась, решила поговорить в самый последний раз и передать послание для всех остальных. Даже так ему все равно не удалось ее остановить, вытащить, уговорить, привести достаточно весомые доводы для того, чтобы она передумала убивать себя. Майк облажался. Не просто облажался, потому что это слово недостаточно емкое, вместительное для такого ужаса. Он оказался абсолютно бесполезен в ключевой, самый важный момент, и из-за этого, из-за него, Эл умерла. А теперь что? Майк забывает об этом? Просыпается в спокойствии, мягкости, глупо улыбается и думает о том, что Уилл красивый? Да какое у него есть гребаное право на это?! Он не должен забывать. Ни на минуту. Ни на секунду. Его долг – нести эту боль на себе всегда, не позволяя ей стать привычной и знакомой, проживая ее каждый день, как в первый раз, полностью чувствуя каждую острую грань, которая к ней прилагается и расцарапывает внутренности в кровь. Это данность. Факт, который не оспорить. Когда ресницы Уилла начинают трепетать и веки приподнимаются, его сонный, расфокусированный взгляд тут же обращается на Майка и теплеет, по губам расплывается теплая, мягкая улыбка и хрипловатым со сна голосом он выдыхает тихое: – Утро. От чего сердце сжимается нежно… и виновато. Но, видимо, один только взгляд Майка уже в достаточной степени отражает его состояние, потому что ласковое выражение на лице Уилла быстро сменяется тревожным, глаза проясняются от дымки сна и становятся серьезнее, он хмурится, приподнимается на локте и уже более твердым голосом спрашивает: – Майк? Все в порядке? Ну и что на это ответишь? Я проснулся, засмотрелся на тебя и на несколько секунд мне показалось, что все в порядке, мир не разваливается на куски, а ты такой, такой красивый. В этот момент я забыл об Эл. Представляешь? Забыл об Эл. Можно ли меня за такое простить? Хотя Майк знает, что он мог бы произнести все это вслух и получил бы от Уилла только мягкое, грустное понимание, успокоение, сочувствие и ни секунды осуждения – именно поэтому ему нельзя ничего такого озвучить в реальности. Осуждение – это именно то, чего он заслуживает. Потому на деле остается ответить лишь: – Конечно. В полном. Утро, Уилл, – криво при этом улыбнувшись. Судя по тому, что Уилл хмурится только сильнее, а беспокойство сгущается в его глазах, он не особенно на этот спектакль повелся, но все же тактично позволяет Майку притвориться, будто ничего не происходит, больше никаких вопросом не задавая. За что ему огромная благодарность.

***

После этого Майк думает о том, что, возможно, им нужно сократить количество общения, которое сейчас сводится чуть не к целым суткам, проведенным вместе. Не потому, что ему не нравится это или он что-то имеет против своего лучшего друга. А как раз наоборот. С ним как раз слишком уж хорошо, тепло и правильно, а это само по себе не правильно, потому что это не то, чего Майк заслуживает. Но он не может заставить себя Уилла оттолкнуть. Просто не может. Не после того, как столько раз был для него дерьмовым лучшим другом – не хватало еще сейчас это повторить и усугубить. Но дело не только в этом. Есть также и тот факт, что Майк ужасный, отвратительный эгоист и просто не знает, как без него быть. Пытается убедить себя хотя бы в том, что они уже слишком взрослые для ночевок. Но потом представляет себе, как Уиллу придется просыпаться в одиночестве от кошмаров – и, вновь более эгоистично, представляет себе и то, что самому придется просыпаться в одиночестве от кошмаров – и отказывается от этой идеи раньше, чем успел бы даже толково ее обдумать. По итогу все, что Майк делает – начинает придумывать истории. Для Эл. Об Эл. О ее фантастическом, невозможном спасении. Это не то чтобы помогает, скорее, отвлекает. Ему нравится думать о том, что, даже если Эл не с ними, она все-таки может быть счастлива где-то там, за сотни и тысячи миль. Так что он начинает цепляться за любые возможности, выстраивать в своей голове сценарии, пытаясь привести их к чему-то хоть немного логичном и правдоподобному. Вот как вышло, например, что Эл вдруг куда-то исчезла, когда появились военные – а затем появилась уже со стороны Мзнанки? Скорее всего, она спрыгнула раньше, еще до того, как их окружили… Но Майку нравится придумывать другие объяснения. Он вписывает в сценарий сестру Эл, пытается прописать такой вариант событий, который полностью объяснил бы все, но то и дело находит какие-то сюжетные дыры, нестыковки и начинает заново. Твердо вознамерившись придумать сюжет, в который сумеет поверить и сам. Это глупо? Наверное, даже глупее, чем то и дело хвататься за рацию, едва сдерживаясь от того, чтобы начать разговаривать с Эл. Но это все-таки немного успокаивает его ставший тревожным, параноидальным разум, при этом не заставляя чувствовать себя виноватым. Поэтому Майк продолжает. Думает о том, что, возможно, когда доведет сюжет до совершенства, сделает таким, чтобы в него могли поверить все они – озвучит их и для остальных. Это будет потом. Если будет, если получится. А сейчас он продолжает снова, и снова, и снова просыпаться рядом с Уиллом, ощущая неприятную тяжесть в животе, если засматривается на него хоть на секунду дольше положенного. Продолжает ловить себя на том, что уголки губ приподнимаются рядом с ним, что хочется быть к нему ближе, что то и дело взгляд к нему возвращается, сколько ни отворачивайся. Это все неправильно. Неправильно. Неправильно. Не потому, что это Уилл, а потому, что это Майк. Он и без того был достаточно дерьмовым парнем для Эл и лучшим другом для него, чтобы еще и… Что? Нет, это нелепо. Его способность объективно признать чужую красоту, в том числе и красоту парня, своего лучшего друга, еще ни о чем не говорит. Точно. Звучит очень убедительно.

***

Ха.

***

Когда в очередное утро Майк просыпается, оказавшись лицом к лицу с Уиллом, ощущая его выдохи у себя на губах, у него сердце тут же начинает грохотать, в горле пересыхает, дыхание перехватывает, он пугается собственной реакции, отшатывается… Но на этот раз все-таки валится с кровати с визгом. О! Да ладно! Пока Майк валяется на полу и флегматично обдумывает, какие именно провальные жизненные решения привели его к этому, над ним появляется нависающее, обеспокоенное лицо взъерошенного, заспанного, очень милого Уилла. Еще раз: О-о-о! Да ла-а-адно! – Хэй. Эм, утра, наверное. Ты… Догадываясь, что сейчас должен прозвучать вопрос о том, в порядке ли он, Майк фыркает и перебивает, продолжая вместо Уилла: – Я идиот, – с обреченным, драматичным звуком, вырвавшимся изо рта. Выражение лица Уилла тут же смягчается, часть беспокойства из него уходит, и он ласково, добродушно фыркает: – Никакой ты не идиот. Из-за чего Майк недоверчиво на него смотрит. Буквально любой из его друзей – может быть, даже Эл, и об этом так больно думать, потому что этого никогда уже не произойдет, – подтвердил бы, что, да, он идиот. А Макс еще и подробно, по пунктам расписала бы, почему идиот, привела бы уйму доводов, аргументов, подкрепляющих этот факт событий из реальности. Возможно, сделала бы из этого какую-то презентацию на проекторе. С нее бы сталось. Но только не Уилл. Конечно же, не он. – Уилл, – преувеличенно серьезным, даже строгим голосом начинает Майк. – Ты только что буквально проснулся от грохота, потому что я упал с кровати, а теперь смотришь на меня, пока я валяюсь на полу, как какой-то неожиданно опрокинутый кусок идиота. Или, скорее, полноценный идиот. Потому что я и есть идиот, – театрально взмахивает он руками, приходя к единственному, на его взгляд, логичному и закономерному выводу. Хотя Уилл выглядит близким к тому, чтобы закатить глаза, а уголки губ у него вздрагивают, он все равно продолжает упрямо гнуть свое: – Нет, ты не идиот. – Еще какой идиот! – Майк. – Уилл. – Просто прекрати это. – Ни за что. Ты знаешь, что я идиот. – Нет, не знаю. – Еще как знаешь. Просто скажи это, Уилл. – Не буду я ничего говорить! – Ты и так говоришь, просто не то, что нужно. Давай, Уилл. Это просто. Майк Уиллер – идиот. Вот, видишь? Ничего сложного! – Почему тебе так хочется, чтобы тебя называли идиотом? – Нет, мне хочется, чтобы именно ты назвал меня идиотом. Потому что я и есть идиот, а тебе наконец пора это признать. Или ты не в состоянии сказать это слово? – Ты не возьмешь меня на слабо, Майк. – Правда? Боишься, миссис Байерс узнает, какие ужасные слова ты используешь? – Ма-а-а-а-айк. – Уи-и-и-и-и-и-илл. Это, кажется, самый нелепый диалог в жизни Майка, который несколько противоречит здравому смыслу, потому что кое в чем Уилл все-таки прав. Действительно, кто вообще просит называть его идиотом? Ну, или кто адекватный об этом просит? Но упрямое нежелание его самого-лучшего-и-до-абсурда-хорошего друга в мире называть вещи своими именами вызывает в Майке противоречивое, противопоставленное этому желание спровоцировать его на то, чтобы наконец произнести это вслух. Серьезно, весь мир знает, что Майк Уилер – идиот. Ну, или та часть мира, которая в принципе знает Майка Уилера. Так, может, самое время и Уиллу признать истину? Ощущая, как на губах расползается улыбка, Майк пихает его лодыжкой, потому что так и валяется торсом на полу с закинутыми на кровать ногами. Выглядя наверняка, как, ну, идиот. – Ну дава-а-а-а-ай, – дразняще тянет он. – Обещаю, мир не рухнет, если ты назовешь меня идиотом. Во взгляде Уилла нежность начинает мешаться с легким раздражением, когда он сухо фыркает, пытаясь отпихнуть от себя продолжающую легко пинать его ногу. – Майк, прекрати вести себя, как… – …идиот? – договаривает вместо него и еще шире, довольнее улыбается Майк, считая небольшой победой тот простой и важный факт, что уголки губ у Уилла приподнимаются, а глаза он все-таки закатывает, когда ворчит: – Я хотел сказать «как ребенок». Но еще немного и начну соглашаться с тобой, – пытаясь изобразить строгость, договаривает он. А Майк отвечает, пытаясь изобразить недоумение: – Ой. Это с чем ты согласишься? С тем, что я идиот? Какой кошмар! Ведь это то-о-о-о-очно не то, чего я как раз и добиваюсь, – не выдержав, все-таки сбивается он опять в веселье. – Давай. Или назови меня идиотом, или я швырну в тебя грязным носком. Поверь мне, это не то испытание, с которым ты хочешь столкнуться. Ну же, Уи-и-и-и-илл, – принимается канючить он, вырывая стопу из хватки успевшего перехватить ее Уилла и вновь пиная его в бедро. Тот выдыхает так тяжело, будто призывает терпение всего мира себе на плечи, но при этом в глазах у него сверкает веселье, а губы вот-вот норовят растянуться в уже полноценной улыбке, когда он обреченно произносит: – Все-таки ты такой… – Давай! Еще немного! Я верю в тебя! Ты сможешь, Уилл! – принимается подбадривать Майк, и нежное раздражение во взгляде Уилла становится отчетливее, а губы у него все-таки расползаются в улыбке, когда он договаривает: – …идиот. Комично округлив глаза и изобразив шок, Майк принимается корчить из себя, ну, еще большего идиота, переспрашивая: – Что-что? Прости, я не расслышал. Как именно ты меня назвал? – Идиот. – Ой, со слухом что-то приключилось, Уилл. Мог бы повторить еще раз? Погромче? С уже совсем широченной улыбкой и озорным блеском в глазах, Уилл подается вперед, упирается ладонями в край кровати и нависает над Майком так, чтобы почти в лицо ему крикнуть: – Майк Уилер – идиот! – Я, конечно, согласна. Но вы могли бы потише? – доносится до них ответный и крайне недовольный крик Холли. Они смотрят друг на друга секунду. Другую. А затем начинают хохотать. Когда балансирующий на краю кровати Уилл теряет равновесие и валится прямиком на Майка, на пару секунд повисает тишина. Но потом он приподнимается на локте, они опять заглядывают в глаза друг друга – и принимаются гоготать еще громче. – Возможно, мы оба идиоты, – сквозь смех выдавливает Уилл, но Майк упрямо качает головой – Нет-нет, ты все неправильно делаешь. Называть идиот нужно меня, а не тебя, – при этом он очень старательно, но не очень умело изображает строгость – мешает широкая улыбка на лице и все еще вырывающиеся смешки. Озорной, дразнящий блеск в глазах Уилла становится ярче, когда он тянет: – Хм-м… Нужно ли мне теперь уговаривать тебя сказать фразу «Уилл Байерс – идиот»? – Ты можешь попытаться, конечно, но гарантирую, что ничего из этой затеи не получится. Потому что это очевидная ложь, а друзья не лгут. Стоит Майку будто со стороны услышать последние слова, вырвавшиеся из его собственного рта – и он застывает, улыбка на его лице застывает, весь мир застывает. А в следующую секунду осознание обрушивается на него расколотым алым небом Изнанки. Потому что он опять это сделал. Он опять забыл. Забыл о том, о чем ему никак нельзя забывать, позволив себе пропасть в тепле этого момента, пока они с Уиллом дразнят друг друга и перешучиваются. Позволив себе пропасть в любовании блеском его озорных, веселых глаз и мягкостью его доброй, ласковой улыбки; в том, как приятно ощущается тяжесть его тела на собственном, пока они оба валяются на полу; в том, как это все-таки здорово – опять чувствовать себя нормальный, обычным, простым подростком, который веселится со своим лучшим другом и ловит приступы тахикардии от того, какой этот друг красивый. …ладно, возможно, с тем чтобы быть обычным у Майка все плохо даже тогда, когда он на считанные минуты забывает о худших событиях своей жизни. Но одна-единственная фраза – бьет под дых и накрывает осознанием, погребает под ним, как под безмерными толщами океанской воды. Потому что эти слова всегда, всегда будут связаны для него с Эл – сказав их ей когда-то, Майк неоднократно получал ими по лицу, потому что она всегда, всегда помнила их и всегда, всегда швыряла в него, стоило от них отступиться с хоть каким-то намеком на ложь. Легкая, веселая атмосфера тут же ломается, осыпается, улыбки у них обоих моментально сползают с губ, и, очевидно, не только на него эта фраза подействовала отрезвляюще. Потому что в недавно веселых и теплых глазах Уилла теперь – боль и разруха, и если Майк о чем-то и жалеет, так именно об этом. Только он сам должен здесь страдать. Заслужил это. Обречен на это. Никогда в жизни ему нельзя забывать и нужно продолжать нести на плечах груз вины за то, что не смог спасти Эл. Но Уилл? Он как раз тот, кто должен идти дальше и жить дальше, быть счастливым, по-настоящему, ярко и безоговорочно, так, как того заслуживает. Видеть боль в его глазах куда хуже, чем испытывать ее самому. В отличие от Майка, Уилл-то сделал все, чтобы спасти ее. Помог ей победить Векну. Нанести последний, спасший их всех удар. А в это время сам Майк был лишь никчемным, бесполезным балластом. – Я… Эм… Наверное, нам пора идти завтракать, – хрипло и тихо произносит он, проталкивая слова наружу в этой новой тяжелой, давящей атмосфере. Моргнув, Уилл будто приходит в себя и спешно отвечает: – Да. Да, конечно. Когда он начинает подниматься с Майка, у них выходит немного неловко и уклюже, они сталкиваются локтями и коленками, и еще недавно, наверное, хохотали бы из-за этого или глупо хихикали. Но сейчас только отводят взгляды в этой помрачневшей тишине.

***

Майк ничего не может поделать с тем, что немного жалеет об этом. О той утраченной теплой, дружеское, приятной атмосфере. Из-за чего чувствует себя еще более виноватым.

***

Вообще-то, Майк хоть и идиот, но все-таки не совсем безнадежный. Да, он годами оставался слепым придурком, не замечавшим того, что происходит с его лучшим другом, пока тот не ткнул в это носом. Но после того, как все-таки ткнул, и этот факт оказался тем единственным, что может сместись собой мысли об Эл – он много думал обо всем, в чем признался Уилл. Типа, много. Очень и очень много. Например, о том парне, которого он упомянул, как того, к кому испытывает безответные чувства. Может, у Майка и талант не замечать очевидных вещей, находящихся прямиком у него под носом, но когда ему наконец указывают нужное направлении, в котором нужно двигаться и мыслить – все становится куда проще. Так что у него достаточно быстро появляется догадка о… Личности этого парня. Для начала – Уилл говорил о нем, как о ком-то, кого знает лично, с кем близок, так что вариант, что это кто-то незнакомый, какая-нибудь знаменитость, например, отпадает сразу. Дальше нужно учесть тот факт, что он достаточно замкнутый и тихий, так что количество его друзей ограничивается лишь партией – как и у самого Майка, вообще-то, – а это существенно сужает перечень возможных подозреваемых. Лукас, Дастин, Стив… Сам Майк. У него в голове мелькает, что, если бы Уилл был лично знаком с Эдди – то выбор подозреваемого мог бы пасть на него. Но нет, не сложилось, к сожалению. Причина этого все еще причиняет боль и вряд ли когда-нибудь перестанет. А среди остальных… Опять же, Майк не совсем идиот. Или не совсем безнадежный идиот. Теперь, зная факты, на которые можно опираться, он понимает, куда нужно смотреть, на что обращать внимание, какие детали выхватывать. Вообще-то, у него вполне в наличии наблюдательность, просто не всегда сразу доходит, что именно видит. Иногда это происходит с запозданием. Вот, допустим, Майк отлично видит, как Лукас с Макс смотрят друг на друга или как друг на друга когда-то смотрели Нэнси и Джонатан, пусть теперь это и исчезло. Фу, на самом деле. Отвратительные слащавые придурки, облизывающие друг друга взглядами. Но из-за этого он может точно сказать, что ни на кого из их друзей Уилл никогда не смотрел так. Ни на кого. Кроме… Возможно, самого Майка. Конечно, нельзя ничего сказать с уверенностью, всегда остается вероятность, что он просто надумывает и видит то, чего нет. Но сейчас, вспоминая, все-таки понимает, что Уилл всегда смотрел на него чуть дольше, чем на остальных, чуть нежнее, чем на остальных. Был с ним чуть заботливее и осторожнее, чем с остальными, и это с учетом его в целом очень доброй натуры и того, как часто Майк был с ним… Идиотом, в общем-то. Так что, да, выводы напрашиваются сами собой, и из-за этого чувство вины продолжает усиливаться. Если он прав, то, получается, Уиллу не просто пришлось в одиночку справляться с осознанием того, какой он, но это еще и происходило из-за безответных чувств к бестолковому лучшему другу, который вечно рядом и причинил ему столько боли. Наверное, даже просто смотреть на их с Эл отношения было очень, очень, очень больно. А ведь Майк еще и вечно приставал к нему с рассказами об этом, ныл, жаловался, просил совета! Но Уилл никогда не отталкивать, не отказывал, поддерживал всем, чем мог, и был таким искренне добрым, хорошим, что теперь, стоит вспомнить об этом – и до боли. Потому что происходящее наверняка выжигало его изнутри. Возможно, Майк неправ. Он почти надеется, что неправ… Но какой-то своей частью все-таки надеется, что прав – внутри него продолжает существовать эгоистичный мудак, который чувствует трепет и тепло при мысли о том, что именно он остается тем человеком, к которому Уилл чувствует вот эти всякие чувства. Определенно, у Майк отменно получается быть дерьмовым лучшим другом. Если бы был конкурс на самого дерьмового лучшего друга в истории всех дерьмовых лучших друзей, он выиграл бы этот конкурс, когда забыл на него заявиться, пока Уилл ждал его появления. Еще сильнее ситуацию ухудшает то, что теперь, когда он вообще допустил в свое сознание эту вероятность, о возможности чего-то с… с Уиллом, о том, что Уилл мог бы этого захотеть, отделаться от нее оказывается очень сложно. Теперь в голову то и дело приходятся вот эти все мысли, от которых попробуй отделаться. О том, что он красивый, и милый, и насколько глаза у него особенно завораживающе блестят, когда чем-нибудь увлечен, и появляется абсурдная зависть к карандашам и кистям, которые сжимают эти длинные, музыкальные пальцы, и так сильно хочется увидеть, как будет выглядеть его стрижка-горшок, если взъерошить ее собственными руками, и тянет быть к нему ближе, прижаться к нему, прижать к себе, ткнуться носом в шею, спрятаться в него, укутаться в него, и Майк даже не уверен теперь, действительно ли эти мысли начались только сейчас. Или все это было и раньше, просто он не обращал внимания, потому что вообще не задумывался о возможности такого и списывал все это только на дружеские проявления. Если еще в то время, когда Эл была здесь, у него появились такие мысли об Уилле… То кто из него тогда хуже – парень или лучший друг? Хотя чего тут выбирать? И то, и то, конечно. Это такое соревнование, в котором Майк выигрывает все медали, с какой стороны ни глянь. У него нет никаких проблем с тем, что Уилл – парень, никакого внутреннего сопротивления этому, сколько к себе ни прислушивайся. Но есть проблемы с тем, что Уилл – это Уилл, а испортить с ним все, причинить ему боль, точно последнее, чего Майк хочет. Столько же у него проблем с тем, что Эл – это Эл. Мысль о том, что у него могли появиться какие-то чувства к Уиллу, еще когда она была здесь, почти настолько же ужасна, как и мысль о том, чтобы позволить этим чувствам стать чем-то большим. Потому что у Майка нет на это права. Он не может так предать Эл. Быть… Счастлив. Это слово, светлое и теплое, вдруг кажется ему отвратительным и грязным, будто сам Майк делает его таким, когда пытается протянуть к нему свои уродливые руки. Но и с Уиллом он не может так поступить. Тот сказал, что уже более-менее справился с чувствами к тому парню, смирился с тем, что он не такой же и между ними ничего не может быть. А Майк уже был и остается дерьмовым лучшим другом. Стоит ли усугублять это еще и тем, чтобы стать ему дерьмовым парнем? Если, конечно, Уилл в принципе захотел бы его. И если Майк вообще прав в своих догадках относительно того, к кому именно у него чувства. Наверное, ему стоит оставить эту тему, он в любом случае не собирается ничего с этим делать, не имеет такого права, потому следовало бы просто продолжить притворяться, будто вообще ничего не понял. Но, тем не менее, когда в город приезжает Робин, оказывается сложно удержаться. Они никогда особенно не дружили, общались по большей части через остальных общих друзей, но все-таки прошли через один ад и это, хотят или нет, их сплотило. Теперь она, Джонатан, Нэнси разъехались по университетам, а в городе остался только Стив. Кто бы мог подумать, Стив – тренер. Стив – учитель. Когда-то, когда он был редкостным придурком, эта мысль только повеселила бы. Но после того, как тот самый придурок превратился для всех них в няню… Что ж, теперь это кажется очень и очень логичным.

***

Приехав в Хокинс, Робин, конечно, большую часть времени проводит со Стивом, как своим лучшим другом, но с остальном партией они устраивают встречу. Найти возможность поговорить с ней наедине оказывается не так уж просто, но все-таки не невозможно. Шанс выпадает сам собой. То ли к счастью, то ли к сожалению. Потому что Майк не уверен, стоит ли ему такой разговор вообще начинать, не будет ли это ошибкой. Но если кто-то и знает личность того парня, о котором говорил тогда, во время своего признания Уилл – то это точно Робин. Она явно знала на тот момент уже все, это было ясно по ее реакции. Он не собирается выведывать у нее и выспрашивать, кто это такой, конечно. Опять же, Майк идиот – но не безнадежный. Или ему хочется на это надеяться. Все, чего он хочет, это кое-что проверить, подтвердить, посмотреть, какой будет реакция на его слова, но не более того. Что из этого выйдет? Совсем другой вопрос.

***

Когда они с Робин остаются наедине, это… Неловко. Очень. У них не так-то много общих тем для разговоров, ну, кроме Изнанки, а об этом они все предпочитают лишний раз, без необходимости не упоминать, не вспоминать, не разговаривать и не вскрывать ржавым ножом только-только начавшие затягиваться коркой рваные раны. Майк решает, что нет смысла подходить к теме издалека, да он и попросту этого не умеет. Деликатность точно не в числе его талантов. Поэтому, серьезно взглянув на Робин и ощущая, как сбивается сердечный ритм от предстоящего разговора, ему остается только начать. – Послушай, Робин. Я хотел кое-что спросить у тебя. По поводу… Того парня, который нравится Уиллу. До этого веселая и расслабленная, пусть и неловкая Робин моментально напрягается. Откинувшись назад на спинку стула и отставив стакан, который обхватывала пальцами, она в отрицании машет руками, вскидывает брови и спешно отвечает: – Не-не-не, Уилер. Это не ко мне. Я ничего не буду тебе… – Это и не нужно, – перебивает ее Майк. Сам подавшись вперед, он упирается локтями в стол, сцепляет руки в замок, надеясь, что это скроет дрожь в них, и, чувствуя, как продолжает тревожно увеличиваться сердечный ритм, смотрит на Робин так уверенно и твердо, как может, продолжая: – Я просто перечислю кое-какие предположительные факты об этом парне, а тебе даже не нужно ничего отвечать. Ты не очень-то хорошо умеешь скрывать эмоции, думаю, я и так всей пойму. В выражении ее лица появляется что-то и впечатленное, и раздраженное, когда Робин фыркает: – Что, Уилер, загнал меня в угол? А право уйти и не слушать эти твои «факты», – иронично изображает она кавыки в воздухе, – у меня есть? – Конечно, есть, – хмурится Майк, который не собирался, вообще-то, ни в какой угол загонять. Скорее уж сам себя ощущает загнанным… собой же в угол. Ха. Какой он самостоятельный! – Я просто… Мне нужно знать, – тише и уязвимее договаривает он, нервным жестом проведя ладонью по волосам под аккомпанемент оглушительного стука у себя за ребрами. Хотя даже не особенно уверен, а так и впрямь нужно. Но упустить шанс убедиться все-таки не может. Несколько секунд Робин испытующе на него смотрит, затем вздыхает с таким видом, будто снисходительно сдается, и взмахивает рукой, устало бурча: – Ладно уж. Давай эти свои факты. Сердце Майка уже грохочет так, что он едва различает собственные слова, когда без лишних вопросов начинает перечислять, пока она не передумала: – Ну… Судя по тому, что и как он говорил об этом парне, это должен быть кто-то хорошо знакомый, даже близкий ему. Предполагаю, что Уилл давно его знает. Вроде как… Очень давно. Предположительно лет так с пяти, – совсем сипло произносит он. Видит, как Робин, до этого явно пребывавшая в уверенности, что ничего толкового от него не услышит, подбирается и серьезнеет, так что Майк, поощренный такой реакцией, спешно продолжает: – Возможно… Возможно, это его друг. Даже лучший друг. Который немного слепой идиот, потому что ничего не замечал годами… но теперь замечает. Как Уилл смотрит на него, как улыбается ему, как тянется к нему. Тот факт, что он больше ни с кем таким не бывает. Наверное, этот парень причинил ему много боли, даже если не хотел этого. Еще недавно он потерял девушку, которую считал своей судьбой или что-то типа того. А сейчас думает, что мог ошибаться, и ощущает за это вину. Вероятно… Вероятно, эти двое с Уиллом познакомились давным-давно на качелях, когда парень, тогда еще мальчишка, подошел к нему и предложил стать друзьями. Думал… Уверен, он до сих пор считает, что это было лучшим решением в его жизни. Вообще-то, Майк не собирался ничего конкретизировать, а теперь понимает, что получилось даже слишком конкретно, слишком лично, только и осталось, что назвать имя. Хотя и без него все понятно. С каждым новым словом брови Робин поднимаются все выше и выше, а она выглядит все удивленнее и удивленнее. У нее явно не было никаких особенных ожиданий относительно Майка и его, хм, дедуктивных способностей. Теперь же в ней все отчетливее проявляется настороженность, даже испуг, и он думает, что понимает, почему – она действительно не хотела выдавать секрет Уилла и действительно ужасно, ужасно скрывает свои эмоции, так что только по тому, как сейчас реагирует, уже все понятно. Он прав. Он прав. Он прав прав прав и это ужасные, но прекрасные новости, к которым Майк не знает, как относиться и что с ними теперь делать, пока сердце у него за ребрами уже сходит с ума так, что кажется, сейчас оборвется и провалится куда-нибудь в очередную Изнанку. – Кажется, мне уже все понятно. Можешь ничего не отвечать, – хрипит он, обнадеженный и обреченный. Взгляд Робин немного смягчается, и она фыркает невесело виновато: – Мне поздно отпираться и все отрицать, да? – но ответ на это и без того очевиден, так что она его и не дожидается, продолжая со вздохом и кривой ухмылкой: – Оказывается, ты не совсем тупица, Уилер. Кто бы мог подумать? – Я, может, и идиот, но не тупица, – хмыкает Майк, пытаясь притвориться, будто у него сейчас не переворачивается весь мир, и Робин закатывает глаза, ворча: – Будто есть разница. Может, и нет. Не то чтобы это сейчас существенно. На какое-то время между ними повисает напряженная, неловкая тишина, в которой Майк не знает, надеется ли он на скорое возвращение остальных или хочет, чтобы осталось еще хотя бы немного времени без них. Потому что ему одновременно хочется и побыстрее этот разговор закончить, и… Что и? То, что хотел, Майк уже прояснил, ответ получен, пусть и не прямым текстом, но от этого стало только сложнее, совсем не легче. Как поступить с полученной информацией и зачем вообще ее получил, он не представляет, горло сжимается, чувство вины наваливается, и, кажется, Робин по крайней мере частично понимает, что с ним происходит, потому что смотрит грустными, понимающими глазами. В которых, тем не менее, нет осуждения или презрения, которых Майк ждет и, как ему самому кажется, заслуживает. Как долго Уилл смотрел на него, пытаясь смириться с осознанием того, что внутри нарастают чувства к лучшему другу, как-то ужиться, научиться сосуществовать с этим фактом и этой болью, пока тот самый лучший гребаный друг даже ничего не замечал и продолжал ныть ему о своей девушке? Можно ли вообще за такое заслужить прощение? – Этот парень... – сипло начинает Майк, больше по наитию, чем хоть сколько-то осознанно, вперед подталкивают и слова выпускают на свободу чувство вины и горечь. – Он… много боли причинил Уиллу, да? Ему без этого парня было бы… лучше? …ему будет лучше, если я исчезну из его жизни сейчас, раз уж не смог избавить от себя раньше? – имеется в виду на самом деле. Он не уверен, поймет ли Робин, прочитает ли между срок нужное, но сказать этого вслух не может. Наверное, будет проще, если не поймет. Что ему делать, если вдруг она подтвердит, что, да, Уиллу без него будет лучше, так что пора бы из его жизни свалить? Так-то Майк и смерть… исчезновение – он предпочитает называть это исчезновением – Эл едва пережил. О, да ни черта не пережил! Потеря Уилла его просто добьет, уничтожит, и, будучи эгоистом, ему сложно представить, как добровольно на такое пойти. Но… Если самому Уиллу так будет лучше… – Уилер, – хмурится и серьезнеет Робин, и сама подаваясь вперед, чтобы упереться локтями в столешницу, практически зеркаля позу Майка. – Если бы Уилл хотел, чтобы этого парня не было в его жизни, думаешь, он сам не позаботился бы о том, чтобы так все и было? Он, конечно, мягкий и добрый, но не мне тебе, его лучшему другу, рассказывать, что Уилл может быть твердым и даже стальным, когда речь идет о серьезных, важных вещах. Он, конечно, очень преданный и людей так просто не бросает, но это его выбор, оставаться рядом с тем парнем. Ты не можешь решать за него. Удивительно, но, похоже, Робин все-таки правильно интерпретировала вопрос Майка, потому что ответ растекается внутри него таким эгоистичным облегчением, что он не выдерживает и с шумным вздохом опускает голову, утыкаясь лбом в сложенные на столе руки. Спрашивает скуляще: – Я очень плохой и эгоистичный человек, если мне нравится твой ответ? Возможно, выходит у него излишне драматично, но какая ситуация, такой и драматизм. В ответ Робин фыркает. – Не знаю, как насчет тебя, – демонстративно легкомысленным тоном отмахивается она, тут же серьезнея: – но, думаю, по-настоящему плохим тот парень был бы, если бы вдруг начал решать за Уилла и отвернулся от него тогда, когда ему сильнее всего нужны друзья. Он в состоянии делать собственный выбор и сам понимает, как много может выдержать. Так что, раз Уилл остается рядом с тобой… с тем парнем, – быстро и немного панически исправляется Робин, а Майк притворяется, что оговорки не услышал, – то этот вариант для него – наилучший, даже если немного болезненный. Ну, и все мы немного плохие и немного эгоисты. Я не верю в существование полностью хороших альтруистов, – веселее фыркает Робин, и жестом, в котором ощущается насмешка, несколько раз стукает Майка пальцем по затылку. – Но если ты задумываешься о том, что будет для него лучше и насколько плохо желать лучшего для себя, боясь, что это будет в ущерб ему – значит, в этой черепушке не совсем пусто. Или, может, не совсем пусто в районе грудной клетки, в том месте, которое скрывается за ребрами. – Да, у меня есть легкие, так что не пусто. Спасибо тебе за беспокойство, – хмыкает Майк, наконец все-таки отлепляясь от столешницы, чтобы увидеть, как Робин закатывает глаза прежде, чем легонько шлепнуть его ладонью по затылку с ворчанием: – Паршивец. Ты знаешь, что ты самый раздражающей из вашей банды детишек? – Я этим горжусь, – хмыкает Майк, и Робин опять закатывает глаза. – Ну кто бы сомневался. Но даже раздражение в ее словах ощущается каким-то добродушным. А Майк смотрит на нее, думает о ней и Вики, думает о том, как Уилл тогда, во время своего признания, упомянул некую Теми Томпсон, глядя при этом на Робин, и, раз уж он в тот момент проводил параллель между собой и ней, то за этим, видимо, скрывается какая-то болезненная история. Значит, нет кандидатуры лучше, чем она, чтобы обсуждать всякие гейские проблемы и кризисы. Если допустить, что у Майка они есть. А они, похоже, есть. Тогда насколько я плохой и эгоистичный человек, если Уилл, кажется, делает меня счастливым, а часть меня хочет быть счастлива, пусть я этого и не заслуживаю? – думает он, но вытолкнуть эти слова из себя оказывается не в состоянии. Даже сейчас ему все еще сложно признавать это и перед самим собой – да, похоже, у него есть что-то и к Уиллу, выходящее за рамки дружеского. Похоже, это что-то началось еще в то время, когда здесь была Эл. А признать это перед кем-то еще? Приготовиться к тому, чтобы увидеть в чужих глазах то презрение, которое ощущает к самому себе? Услышать, что, да, он плохой и эгоистичный, а счастья не заслуживает по определению? Не тогда, когда Эл уже не сможет быть счастлива? Нет, к этому Майк не готов. Почему-то для того, чтобы отправиться на Изнанку и сражаться с демогоргонами, ему было проще найти в себе храбрость, чем для этого. Таким трусом, как сейчас, он не ощущал себя еще никогда. Но Робин, видимо, замечает его колебания, потому что осторожно протягивает руку, накрывая его ладонь своей, и с проницательным, печальным взглядом мягко произносит: – Майк. Если тебе нужно о чем-то поговорить – то вперед. Я хоть и болтливая, но хорошо умею слышать, и ходят слухи, что у меня получается давать неплохие советы. Врут, наверное, но всегда можно попытаться и проверить, – криво улыбается она. А Майку вдруг становится понятно, почему Уилл с ней подружился. Она действительно хорошая. Странная, болтливая, гиперактивная, временами раздражающая… Но по-настоящему хорошая, понимающая и действительно в важный момент знает, что нужно сказать. Так что Майк даже почти поддается, у него уже открывается рот… Но тут с громогласным: – А вот и мы! – врывается широко ухмыляющийся Дастин, а за ним и все остальные. Так что Майк резко отшатывается и наглухо закрывается, мысленно чертыхаясь из-за того, как чуть себя не выдал. Мимо его внимания не проходит то, что Робин бросает на прибывших немного раздраженный, по-настоящему раздраженный взгляд, но быстро оттаивает. Очевидно, что она по ним очень скучала – как и они по ней, в общем-то. Так что на бесполезное раздражение тратить время не желает.

***

Майк не знает, хорошо или плохо то, что до ее отъезда им так больше и не выдается возможности поговорить наедине. Хорошо или плохо то, что теперь он обо всем не догадывается. Теперь он знает.

***

А вместе со знанием приходит и уйма мелочей, на которые Майк раньше не обращал внимания, но теперь те сами бросаются ему в глаза. Они с Уиллом продолжают уйму времени проводить вместе, и каждый раз, когда он начинает чувствовать себя виноватым и думать о том, не стоит ли избавить его от своей компании, не причиняет ли боль одним своим присутствием рядом – то напоминает себе о словах Робин. Почему-то они звучат внушительнее, чем любое самоубеждение. Все-таки сам себя Майк может и обманывать. Но она? У нее нет никаких причин лгать ему ради бессмысленного утешения – очевидно, что об Уилле Робин заботится больше, чем о нем. А Майк, вообще-то, искренне этому рад. Его лучший друг заслуживает людей, которые будут полностью ему преданы. Так что теперь он все сильнее замечает, насколько разниться отношение Уилла к нему с его отношением к остальным людям, их общим друзьям. На первый взгляд может показаться, что особой разницы нет, он со всеми добрый, участливый, отличный слушатель, всегда готовый помочь. Но, несмотря на мягкий, теплый характер, Уилл все-таки может огрызнуться, оттолкнуть, съехидничать. Он в состоянии выслушивать чужое нытье едва не часами, но если оно становится совсем уж неприкрытым бессмысленным нытьем, то может и ткнуть в это носом. Его забота и доброта по отношению к другим людям все же придерживаются граней, которые не переступают. Со всеми. Но не с Майком. Их единственной серьезной ссорой и единственным временем, когда Уилл огрызался на него, остаются те дни в их четырнадцать, когда один был помешал на Эл, а второй хотел продолжать играть в ДНД, но его никто не слушал. Ну, теперь-то понятно, почему девчонки всегда оставались за рамками интересов Уилла. Но с тех пор он, кажется, вообще ни разу ни одного плохого слово Майку или о Майке не сказал, даже тогда, в Калифорнии, когда тот вел себя отвратительно. О, то кошмарное рукопожатие вместо объятия… уф, до сих пор стыдно за себя. Но Уилл продолжает снова и снова защищать его, в том числе и от самого себя. Серьезно, его пришлось буквально уговаривать назвать Майка идиотом, тогда как кто угодно другой охотно сделал бы это сам! Уже только это о многом говорит. Любой его тупой треп Уилл всегда выслушивает до последнего, и не думая перебивать или, тем более, останавливать; всегда подыскивает самые правильные слова для ответа; начинает беспокоиться, если замечает, что с Майком хоть немного что-то не так, и каждый раз пытается помочь всем, чем может и чем не может. Остается с ним таким мягким, понимающим, чутким и хорошим, что это невыносимо. Но в хорошем смысле невыносимо. А его взгляды… Конечно, Уилл сдерживается, когда внимание Майка сконцентрировано на нем, но вот когда думает, что тот ничего не заметит, у него в глазах появляется столько тоски, обреченности и боли, при этом смешанным с нежностью и теплом, что от этого самому становится больно. Сейчас все кажется настолько очевидным. Как вообще можно было не замечать годами?! Но, сколько Майк ни пытается понять, что ему с этим делать, ни к каким выводам прийти так и не может. То есть, на первый взгляд может показаться, что ответ достаточно очевиден – раз он тот, кто может сделать Уилла счастливым, и это у них вполне обоюдно. То какие могут быть причины отказываться от всего? Причины очевидные. Перед глазами Майка – образ Эл, стоящей там, во вратах Изнанки, пока на фоне разворачивается ад, готовый утащить ее за собой. В ушах Майка – голос Эл и ее последние отчаянные слова. Последний аккорд перед финалом, который она сама себе выбрала. На губах Майка – привкус соли от их последнего поцелуя, который даже не произошел в реальности, потому что для этого у них не осталось шанса. Сколько бы он ни придумывал варианты того, как именно Эл могла спастись, от правды не убежать – ее нет здесь, с ними. Она не может гулять с ними по улицами, подшучивать с ними над слащавостями Лукаса и Макс, заканчивать с ними школу, играть с ним в ДНД, становиться вместе с ними счастливой. Делать свой собственный выбор того, чего она хочет от жизни. Это несправедливо. Это неправильно. Идти дальше одному, когда Эл не может этого сделать… Чувство вины душит Майка с такой силой, что ему хочется провести пальцами по горлу и проверить, не душит ли его что-то на самом деле. Попытаться это от себя отцепить. Или, наоборот – просто смириться и попросить прикончить уже. Снова и снова он представляет себе ее осуждающий взгляд, ее обвинения, ее презрение, когда Эл поняла бы, что чувства Майка к Уиллу могли появиться, еще когда они были вместе. Или, наоборот – что они появились уже после того, как она исчезла. Что Майк настолько быстро кем-то ее заменил. Не просто кем-то – ее братом, своим лучшим другом. Само это слово, замена, звучит просто ужасно, потому что Уилл не может быть заменой никому, в том числе и Эл; он прекрасный, яркий, светлый человек, который заслуживает намного, несоизмеримо большего, чем быть чьей-то заменой, да и его самого не заменить никем. Это просто невозможно. А Майк даже сам боится заглядывать в прошлое, пытаясь понять, как давно эти чувства начали в нем появляться. Не уверен, что выдержит это. Не уверен, что будет хуже – понять, они и правда начали формироваться уже давно. Или понять – они появились только сейчас. Вдруг он действительно относится к Уиллу, как к замене? Но невозможно. Нет. Ни за что. Даже в теории звучит настолько ужасно, что вызывает в нем мощнейшее отторжение, омерзение к самому предположению, и это простое знание, истина, аксиома – никакой заменой он не может быть. Только не Уилл. – Тогда, значит, ты просто забыл меня и легко нашел кого-то получше? – едко отзывается в ответ на это голос Эл в его голове, и Майк знает – она бы никогда не сказала ничего такого. Вся суть ее самопожертвования была в том, что обезопасить их всех, подарить им возможность быть счастливыми без того, чтобы постоянно оглядываться в страхе, не вернется ли опять Изнанка, не начнет ли грозить очередной конец света, который придется останавливать, не появится ли еще один Векна. Наверняка она была бы разочарована не тем, что Майк счастлив. А тем, что Майк добровольно отказывается от счастья. Он понимает. Понимает это головой, понимает это и сердцем. Но чувство вины, кислотное, изъедающее сами кости – оказывается сильнее и разума, и сердца, напоминает о том, что это только его догадки, размышления о том, что Эл могла бы сказать и почувствовать. Но на деле ему никогда не узнать, что она сказала бы и почувствовала. Возможно, Майк лишь обманывает себя, притворяясь, будто она одобрила бы его идти-дальше-и-быть-счастливым, а на самом деле ей было бы мерзко от того, как быстро он обо всем забыл и принялся спокойно жить эту жизнь. По итогу знание того, кто именно является тем самим парнем для Уилла, только делает ситуацию хуже. А ведь Майк догадывался, что так будет. Догадывался. Но все равно начал тот разговор с Робин.

***

Потому что он что? Идиот. Очевидно.

***

Конечно же, окружающие его близкие люди быстро замечают – с ним что-то происходит и вместо того, чтобы постепенно улучшаться, как в случае со всеми остальными, для него ситуация только ухудшается. Но у Майка, к счастью, нет никаких проблем с тем, чтобы послать всех с их вопросами, заботой и попытками помочь. Всех. Кроме Уилла. Его физически не получается заставить себя послать. Появляются страх и паника при одной мысли о том, что он воспримет это всерьез и больше вообще никогда с ним не заговорит. Да и сложно заставить себя сказать хоть одно грубое слово в ответ на сплошную мягкость, доброту и поддержку. Но и ответить на вопрос о том, что происходит, Майк, конечно же, не может. Только вот это Уилл. Так что он отпускает, не допытывается, просто остается рядом и ласково отвечает: – Если тебе понадобится поговорить – то я всегда здесь, Майк. В любой момент. Для тебя. Как абсолютную истину, которую ничто не сможет сломить и тем более уничтожить. От этих слов, от уверенного и мягкого взгляда, от грустной и доброй улыбки, от понимания, которым фонит от Уилла – так больно. Больно. Больно. Майк не заслуживает его. Не заслуживал Эл. Так каким образом настолько прекрасные люди вообще появляются у него в жизни? Почему в принципе выбирают его, если он только лажает и подводит их снова, и снова, и снова? Что, если… Вдруг, он проклят? Не обязательно в буквально смысле, как в какой-нибудь кампании ДНД. А фигурально. Проклят своим идиотизмом. Проклят на то, что близкие люди, доверившись ему, обречены на плохой исход. Как Эл. Будет ли также с Уиллом, если позволить их дружбе стать чем-то большим? Майк ненавидит тот факт, что заставляет его беспокоиться, но сделать с этим что-то, угомониться, перестать сходить с ума в собственной голове – не может. Это слишком для него. Он не в состоянии просто идти дальше, когда у него нет возможности спросить у Эл, а не против ли она, чтобы он шел дальше. Становился счастливым. Без нее. Шанса на это просто нет.

***

Конечно, нет. …или?

***

Но затем, в один из дней, когда Майк открывает глаза – он вдруг осознает себя погруженным в абсолютную, непроницаемую черноту, в которой нет ничего, кроме его собственного тела, единственного, что он может видеть. Страх длится всего лишь какую-то секунду. А потом до него доходит. Именно здесь, в этом месте, они с Эл попрощались. Ощутив, как сбивается сердечный ритм, он тут же судорожно оглядывается вокруг себя, выискивая глазами в черноте нужный силуэт, да хоть что-нибудь выискивая. Особой веры в том, что искомое отыщет, у него, конечно же, нет. Но вот отчаянная надежда все нарастает и нарастает… Вот оно. Майк застывает. Недоверчиво. Благоговейно. Расплывается в неуверенной, пораженной улыбке. Срывается с места. Где-то на полпути друг к другу он сгребает бегущую навстречу Эл в охапку и приподнимает ее, сжимая в объятиях, ощущая, как хрупкое, непонимающее счастье затапливает его изнутри и вырывается вместе со смехом, синхронно которому звучит чужой, такой знакомый смех. Как же он все-таки скучал по этому звуку. Вновь поставив ее… на пол? – здесь есть вообще пол, в этом нигде? – Майк заглядывает Эл и в глаза, ошалело улыбаясь, и сбивчиво произносит: – Но что… Как? Это же не… Его улыбка медленно соскальзывает с губ, счастье приглушается, смывается горечью, и он уже куда тише, отчаяннее произносит, когда до него наконец все-таки доходит реальность: – Мне все это просто снится, да? – Кто знает, – пожимает плечами Эл, с короткой ухмылкой и хитрыми глазами на него глядя. – Может, снится. Может, я каким-то чудом выжила – насколько я помню, у тебя даже есть версия, как это могло произойти. Неплохая версия, между прочим. А может, я дотянулась до тебя из посмертия, потому что ты вел себя, как идиот. Несмотря на тоску и отчаяние, которыми сменило счастье, Майк от последних слов все-таки фыркает с намеком на веселье, а когда Эл вскидывает бровь, мол… …поясни. Качает головой и говорит: – Просто я был прав. Даже ты без проблем называешь меня идиотом. Но вот Уилл… – любое мимолетное, смазанное веселье тут же испаряется, а к тоске и отчаянию примешивается теперь еще и чувство вины. Зато вот выражение лица Эл светлеет, и она с улыбкой кивает. – А, я поняла. Это ты о том случае, когда сначала вел себя, как идиот, чтобы заставить Уилла называть тебя идиотом, но потом начал вести себя, как еще больший идиот, разрушив очень хороший момент, который у вас был? Ошеломленно моргнувший Майк на секунду ощущает, как внутри него опять пытается вскинуться надежда. Но тут же опять сникает, когда осознает… – Ты это знаешь только потому, что это знаю я, как и про сюжеты, где ты спаслась, да? Если ты мое подсознание или вроде того, то, конечно тебе все это известно, – уныло произносит он. На это Эл пожимает плечами и отвечает: – Или так. Или, может быть, я просто очень по вам всем скучаю, так что периодически поглядываю, чем вы тут занимаетесь. С осторожностью, а то я не хочу наткнуться на что-нибудь, чего мне не стоит видеть, – демонстративно морщится она, но тут же вновь воодушевляется, продолжая веселее: – Но этот момент мне понравился. Приятно видеть, что Уилл наконец назвал тебя так, как ты заслуживаешь – идиотом. Жаль только, что ты испортил финал. Как писателю, тебе должно быть стыдно. – Мне должно быть стыдно за то, что я вообще допустил существование той сцены, – брякает Майк, и когда видит, как опускается и становится пасмурнее лицо Эл, ругает себя за то, спешно и виновато отворачиваясь. – Я так и знала, – доносится до него тяжелый вздох. Он не уверен, что именно это должно значит и не уверен, хочет ли знать – это, видимо, только доказывает, какой Майк трус. У него тут появилась возможность вновь с ней встретиться, пусть даже порожденной собственным подсознанием, а он все равно боится правды и продолжает от этого бежать. Отказывается узнавать, как даже воображаемая ее версия на такое отреагирует. Тем не менее, когда Эл тверже и громче просит: – Майк. Посмотри на меня. Ослушаться он не может. Только глубоко вдыхает, пытаясь приготовить себя к осуждению и презрению в знакомых глазах, но, понимая, что к этому невозможно подготовится, заставляет себя поднять на нее взгляд. Чтобы увидеть в глазах Эл только мягкость и понимание, когда она осторожно спрашивает: – Это Уилл, да? Тот, кто делает тебя счастливым и с кем ты хотел бы пойти дальше? Слова, сказанные вот так, вслух, да еще в ее исполнении, бьют Майка еще больнее, чем он ожидал, вырывая из него тяжелый, рваный выдох, вместе с хриплым и сломленным: – Эл. Мне так жаль… – Не надо, Майк. Здесь не о чем жалеть, – тут же качает головой Эл, не оставляя ему возможности продолжить. – Все, что я сделала, было ради того, чтобы вам и остальному миру ничего больше не угрожало. Никаких новых порождений Изнанки, Векны, Истязателя разума. Чтобы вы были в безопасности и счастливы. Чтобы ты был в безопасности и счастлив. Но ты почему-то от этого отказываешься, и я не понимаю, – тише и грустнее договаривает она, выглядя искренне озадаченной. Хотя подсознание Майка точно должно понимать. Или оно и само слишком сильно запуталось в собственных же рассуждениях? Он настолько потерялся в самом себе, что теперь себя же понять не может? Но ему казалось, что уж в этой части никогда сомнений не было, ему точно известно, откуда сомнения. Пусть Майк и думает, что это очевидно, но он все-таки отвечает вопросом, криво улыбнувшись: – Как я могу быть счастлив, когда ты уже не можешь? – Майк… – тихо выдыхает Эл, и глаза у нее распахиваются шире. Но Майк не оставляет ей возможности продолжить. Вдруг теперь, когда он начал говорить, сказал первую фразу, и все остальное против воли принимается рваться из него наружу – все то, что он замалчивал неделями, месяцами, трамбовал в себя, пытаясь неумело притвориться, будто все в порядке. А сейчас наконец озвучивает, пусть даже только в своей собственной голове. Это ощущается одновременно страшно, больно и облегчением. – Как я могу идти дальше, когда ты не можешь? Как я могу играть в ДНД, улыбаться, смеяться, ходить в школу и заканчивать ее, притворяться, будто худшее осталось в прошлом и теперь все в порядке, если ничего не в порядке, потому что тебя нет? Если ты, настрадавшаяся сильнее всех нас, как никто заслужившая спокойную, мирную жизнь и право гребаного выбора – лишилась всего этого в шаге от того момента, когда могла наконец заполучить? А все потому, что я не смог убедить тебя. Остановить. Достучаться. Объяснить тебе, что ты должна жить, и пошел весь мир нахрен. Хотя у меня была такая возможность. Эмоции льются через край и сжирают его, вырывают слова смесью уязвимости и злости, отчаяния и боли, тяжелым хрипом дыхания и жжением, появляющимся у него в глазах. Последняя фраза вырывается, как ярость и как мольба. Как вина и скорбь. А мягкий и грустный, понимающий взгляд Эл становится жестче и тверже. Потянувшись вперед, она обхватывает лицо Майка ладонями, не позволяя опять отвернуться, когда он уже близок к этому, и решительно заявляет: – Майк. Это не твоя вина. Ему хочется от этих слов скулить. Он знает, что настоящая Эл именно так и сказала бы – потому, возможно, именно это и говорит, ведь это же все-таки его подсознание. Но она не позволяет отмахнуться от этого, вновь повторяя еще тверже и уверенней: – Не. Твоя. Вина. Майк. Это был мой выбор, – мрачно продолжает Эл. – Только мой. И только я несу за него ответственность. Ты не мог меня от этого отговорить. Никто не мог. Хоппер пытался, так, так сильно пытался. Почти умолял меня побороться за себя, и, поверь, мне очень хотелось это сделать. Мне хотелось жить. Но моя жизнь не стоила того, чтобы рисковать ради нее вашими. Не спорь с этим, – припечатывает Эл, когда возмущенный Майк действительно собирается заспорить. – Вы и так через многое прошли из-за того, что я просто существовала. Я хотела жить, Майк. Но я не хотела, чтобы ради моей попытки жить был уничтожен весь мир. Я могла поговорить только с одним человеком напоследок, и я выбрала тебя, Майк, потому что ты – первый, кто протянул мне руку, поверил в меня, помог. Ты важен мне, и я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты причиняешь мне боль не своим счастьем, а тем, что отказываешься от него. Отказываешь в нем Уиллу. Он мой брат. Он был мне лучшим братом, о котором только можно мечтать. Если вы делаете счастливыми друг друга, то я не понимаю, почему ты это рушишь. Ты пишешь истории, Майк. Так почему отказываешься писать собственную? Откуда это желание оставить для себя плохой финал? – Говорит мне та, кто пожертвовала собой ради мира, – фыркает Майк немного влажно, ощущая, как щеки становится мокрыми. Эл осторожно вытирает их ласковыми пальцами и улыбается, пожимая плечами: – Кто знает. Может, и не пожертвовала. Твоя версия моего финала мне очень нравится и звучит правдоподобно. У тебя талант. Сердце Майка запинается. Есть ли вероятность, что происходящее сейчас… Взаправду? Вдруг где-то там Эл и правда жива и строит новую жизнь, где не будет ни Изнанки, ни Векны, ни лаборатории? Да, может, они никогда и не встретятся больше, но это не так важно, если она все еще может быть счастлива. Но Майк понимает, что не может задать этот вопрос. Настоящая перед ним Эл или лишь подсознание, она в любом случае не сможет ответить – это явно слишком опасно, а иначе не скрыла бы от них то, что выжила. То, что Эи – если допустить, что это все-таки Эл – пришла к нему вот так, это уже огромный риск для нее. Конечно, Майк никому не расскажет, ни за что, ни под какими пытками не подвергнет ее такой опасности. Но все-таки… Риск остается риском. Так что ему лучше не знать, правда это или вымысел. – Ты не выглядишь сильно удивленной тем, что это… Уилл, – вместо этого тихо, виновато произносит он, едва удерживаясь от желания отвести взгляд – возможно, и удерживают-то только ладони Эл, которые все еще у него на щеках. Но она все еще не выглядит обвиняющей или осуждающей, только тепло улыбается, отвечая: – Сейчас, когда думаю об этом, в этом есть смысл и все кажется логичным. Ты всегда заботился о нем так, как не заботился ни о ком больше. – Ну да. Он же мой лучший друг, – смущенно произносит Майк. Для него это всегда имело смысл. Это же нормально, когда друзья заботятся о друзьях? Тем более, лучшие друзья. Здесь не обязательно должно быть что-то большее! Но Эл скептично вскидывает бровь и фыркает: – Возможно. Но если прибавить к этому то, как ты иногда на него смотрел и, кажется, крутился вокруг него, как спутник вокруг своей планеты – уже сложно сказать, что дело только в дружбе, – немного насмешливо произносит она. Ощущая, как щеки немного теплеют, Майк ворчит: – Ты точно мое подсознание. Настоящая Эл так не ехидничала бы. – Просто я училась у лучших. У меня было достаточно хороших учителей среди вас, – смеется она. Какое время они просто смотрят друг на друга, и Майк пытается насмотреться на нее, ощущая, как же сильно по ней все-таки соскучился. Но… Не так, как парень должен скучать по своей девушке. Просто как человек, скучающий по своему хорошему другу, одному из самых важных людей. Это плохо? Может быть. Но и Эл смотрит на него не как на своего парня, а как на своего друга, так что, возможно, это как раз на самом деле хорошо Посерьезнев, она наконец говорит твердо: – Майк. Для того, чтобы быть счастливым, иногда тоже нужна огромная сила. Так будь сильным. Если не можешь ради себя, то сделай это ради себя. Ради Уилла. Ради всех людей, которым ты дорог. Пожалуйста, Майк, – хрипло, просяще договаривает она, и Майк сипло отвечает: – Я попытаюсь. Ему бы очень хотелось пообещать ей все, чего только ни попросила бы, но друзья не лгут, а он не уверен, что одного разговора со своим вероятно-все-таки-подсознанием будет достаточно, чтобы суметь переломить это в себе и просто… ну… быть счастлив. Кажется, Эл права. Для этого и правда иногда нужна огромная сила, а Майк, так уж вышло, никогда не был сильным. Улыбнувшись, она тянется к нему, чтобы вновь обнять, и он притягивает ее ближе, прикрывая глаза и наслаждаясь этим моментом, когда Эл мягко выдыхает ему куда-то в плечо: – Мне пора, Майк. Нет, только не сейчас. Майк не готов. Ему мало. Он бы и на всю жизнь с радостью остался здесь, вместо с Эл. Но… Все-таки, как бы дорога она ни была – там, по ту сторону, его тоже ждут дорогие люди. Ждет Уилл. Так что Майку придется ее отпустить, хочет он этого или нет. Когда Эл начинает осторожно отстраняться, он заставляет себя разжать хватку, даже если это стоит немалых усилий. Жадно вглядывается в нее, пытаясь насмотреться, пока еще есть возможность, и, не удержавшись, все-таки сипло спрашивает: – Это происходит только у меня в голове? – Даже если это происходит у тебя в голове, кто сказал, что это не может быть правдой? – грустно и с каким-то странным значением улыбается Эл. Услышанные слова кажутся Майку смутно знакомыми, и ему требуются несколько секунд хмурых, сосредоточенных размышлений, рысканий по собственной памяти прежде, чем он наконец осознает и то ли воодушевленно, то ли возмущенно выпаливает: – Эй! Ты мне сейчас ответила фразой из Гарри Поттера? Улыбка Эл становится шире, и она вновь смеется – как же Майк будет по этому звучу скучать. – Так уж вышло, что я несколько лет водилась со сплошными ботаниками, вот и научилась у них всякому. Хотя лицо Майка, только-только начавшее высыхать, теперь вновь исчерчено солеными влажными дорожками, а перед глазами все плывет, уголки его губ все-таки приподнимаются, и это грустная, но светлая, теплая улыбка. – Будь счастлив, Майк, – просил Эл напоследок, и Майк подхватывает: – Ты тоже, Эл. Где бы ты ни была. – Я попытаюсь, – отвечает она его же недавними словами. Еще один, прощальный взгляд друга на друга, с тоской и теплом, а потом чернота поглощает ее, и его самого следом, становится абсолютной. Непроницаемой…

***

…а когда Майк в следующий раз открывает глаза, то обнаруживает себя тяжело дышащим и пялящимся в безошибочно узнаваемый потолок собственной комнаты. Это даже не разочарование. Без того знал, что это был сон. Сон же, да? Повернув голову вбок, он видит спящего рядом, мягкого во сне Уилла, и впервые, когда от представившегося вида нежностью сжимается сердце, Майк не чувствует из-за этого вины. Или почти не чувствует. Но, видимо, его пробуждение и копошение в кровати были ощутимыми, потому что уже в следующую секунду глаза Уилла приоткрывается, и первая его реакция на того, кого видит перед собой – это теплая улыбка… Которая быстро сменяется беспокойством, с которым придвигается чуть ближе, тревожно спрашивая: – Майк… В чем дело? Что-то случилось? – Что? Нет… С чего ты взял? – озадаченно спрашивает Майк, уверенный, что сейчас в выражении его лица не должно быть ничего, что привело бы к таким выводам. Но во взгляде Уилла появляется мягкая грусть, он осторожно тянется вперед и ласково проводит большим пальцем по щеке Майка – касание такое похожее и такое не похожее на касание Эл-из-сна-или-что-это-было. Вроде бы, и там, и там мягкость – но посыл какой-то разный. Как и реакция. Потому что касание Эл точно не заставляло что-то настойчиво шебуршить крыльями в животе Майка, так страшно, так прекрасно и так трепетно. Кажется, с ней вообще таких ощущений не было, и мысль отзывается не настолько мощным чувством вины, как можно было бы ожидать. Но затем Уилл показывает ему тот палец, которым провел по щеке, и внимание переключается на это, когда становится понятно, что на нем соленая влага. О. Так Майк не только во сне… – Может быть, тебе приснилось что-то плохое? – осторожно спрашивает Уилл, как всегда мягкий и бережный, готовый в любую секунду отступить и перестать спрашивать, если понадобится. А Майк ловит себя на том, что улыбается, когда качает головой: – Нет, не плохое. Может, немного грустное… Но в хорошем смысле грустное. Может, как грустный фильм со счастливым финалом. Счастливым ли? Сложный вопрос. Может быть, скорее горько-сладким, как у Толкиена, когда все вроде бы хорошо, Саурон побежден, но Фродо уже не будет прежним и ему приходится уехать из Шира. Вот так и Эл пришлось от них уехать, где бы они сейчас ни была. А может ли быть счастье для остальных? Но когда Уилл ощутимо расслабляется и тепло улыбается с кивком: – О. Тогда ладно. Майк вспоминает слова Эл… …для того, чтобы быть счастливым, иногда тоже нужна огромная сила. Была ли она все-таки настоящей или лишь порождением подсознания? Он никогда этого не узнает. Но ему нравится верить, что где-то там и у нее есть свой счастливый финал, который она сама строит. Как и у Фродо, у нее еще есть шанс быть счастливой, просто больше не в Шире. А Майк… Есть кое-что, что он знает точно. Настоящая Эл действительно именно так ему и сказала. Она была бы недовольна тем, что он сам себе пишет плохой финал. Так что Майк может быть сильным. Попытаться. Ради нее, ради Уилла, ради всех близких людей, которые находят в себе силы идти дальше и быть счастливыми. Если бы они этого не делали, то жертва Эл ради них была бы напрасной. Так, может, и Майку пора перестать делать эту жертву напрасной? Прежде чем передумал бы, опять струсил бы, утонул в чувстве вины, он сипло спрашивает, гладя в теплые глаза Уилла и находя свою силу в них: – Уилл… Тот парень, из-за которого ты осознал, что гей… Это я? Свет в глазах напротив тут же омрачается, перетекает в страх, даже панику, покасам Уилл отшатывается, весь позеленевший, выглядя так, будто его сейчас стошнит, и это точно не та реакция, которой Майк хотел бы. Но она подтверждает его слова. Заставляет сердце сильнее сбиваться с ритма, вновь принимаясь грохотать. Ему нужно было узнать это от самого Уилла, не от Робин или кого-то еще, чтобы уже нельзя было от этого знания бежать и скрываться. Чтобы нужно было что-то с ним делать. Сколько можно бежать от своего счастья, Майк Уилер? – Майк… Мне жаль, я… Мне так жаль… Я никогда… Это не… Я собираюсь навязываться… Или… – принимается сбивчиво лепетать Уилл, и на этот раз сердце Майка уже сжимается уже от чувства вины за то, что случайно настолько его испугал, заставляя просить прощения там, где точно не должен этого делать. Ему хочется объяснить все. Донести… Но Уилл выглядит близким к панической атаке, он начинает тяжело дышать и задыхаться, смотрит огромными, испуганными глазами, в ужасе настолько, насколько не приходилось видеть его в ужасе даже перед демогоргоном, Истязателем разума, Векной. А Майк не уверен, что способен ли сейчас его лучший друг уловить хоть какие-либо объяснения. Осознать их. Потому он решает, что, возможно, стоит продемонстрировать все наглядно, таким образом донести мысль. Так что просто подается вперед, обхватывает лицо Уилла ладонями и прижимается губами к его губам. Тот на секунду-другую застывает, и Майк успевает испугаться, что, возможно, не стоило этого делать, может быть, он слишком поспешил и надо было успокоить как-то иначе, а затем все-таки попытаться словами все донести. Но затем Уилл рвано, шумно выдыхает, и наконец все-таки отвечает на поцелуй с отчаянием человека, который месяц бродил по пустыне и наконец наткнулся на родник с чистой водой. Ох. Это такое облегчение, что почти сносит с места его силой. У них выходит немного неловко, и неуклюже, и они сталкиваются зубами, носами, слишком поспешные, разделяющее одно отчаяние, пусть и с разными оттенками, на двоих. Но это все равно восхитительно. Впервые с тех пор, как они в последний раз выбрались с Изнанки – а может быть, и намного, намного дольше – Майк чувствует себя способным по-настоящему дышать, даже если при этом контрастно задыхается в поцелуе. Когда они отрываются друг от друга, то он видит в широко распахнутых глазах Уилла с их расширенными зрачками и мириадами звезды, отражение собственного клокочущего внутри безумия. На собственных губах уже начинает растягиваться оглушенная, счастливая улыбка… Но мириады звезд в глазах напротив тем временем насыщаются ужасом. – Майк, я… Я не могу… – сбито, безнадежно выдыхает Уилл, и улыбка Майка гаснет раньше, чем успела бы во всю мощь засиять, а болью прошибает внутренности навылет так, что странно даже, каким образом он до сих пор живой. – То есть, я… Ты мой друг, Майк. Ауч. Больно. Это так было больно Уиллу каждый раз, когда Майк называл его другом? – И я всегда им буду, Майк. Всегда, – немного тверже, настойчивее произносит он, но затем вновь сбивается со что-то уязвимое и болезненное: – Но я… Я просто не могу. Я не выдержку, Майк. Если тебе просто нужен кто-то, чтобы… Чтобы справиться с потерей Джейн… Эл… То я… Это не могу быть я… Я хочу, я так сильно хочу, но… Это разрушит меня, Майк. Когда ты пойдешь дальше, а меня оставишь позади – разрушит. Так что я… Не надо, Майк. Я буду рядом, поддержу тебя во всем, но не… Только не это… Я слишком слабый для этого, Майк. Я не справлюсь. Последние фразы вызывают внутренне возмущение – это Уилл-то? Слабый? Да он один из самых сильных людей, которых Майк знает! Но у него не остается возможности ответить на это – он слишком отвлечен тем, что до него медленно начинает доходить значение всех остальных услышанных слов. Ох. Так это отказ не потому, что Уилл не хочет Майка. А потому, что он все очень, очень неправильно понял. Настолкьо неправильно, насколько возможно. Вот поэтому и нужно было начинать со слов и нормальных объяснений, а не с того, чтобы своего лучшего друга засасывать! Все-таки Майк Уилер – идиот. Очевидно. – Нет. Нет, Уилл. Ты все не так понял, – спешит немного панически пояснить Майк, слова наслаиваются и наскакивают друг на друга, но у него вдруг такое ощущение, что если не выпалить все прямо сейчас единым духом, но он упустит тот шанс, с которым и так слишком долго тянул, продолжая мучить их обоих. – Ты никакой не способ справиться с потерей Эл. Ты… Это ты, – немного беспомощно произносит он, потому что как ему объяснить, какими словами вообще, что Уилл – это как… Как целый мир. – Ты – целый мир, – по итогу и выдыхает Майк, глядя в недоверчивые, настороженные звезды глаз Уилла. – Я бы никогда, ни за что не стал использовать тебя, как… Как способ. Как замену. Думаю, я… Мои чувства к тебе… Кажется, они начали появляться уже давно. Еще когда я… Был с Эл. Слова бьют болью и виной, но Уилл заслуживает знать правду, потому он заставляет себя продолжить: – Но я даже не задумывался о том, что мог бы испытывать к тебе что-то такое. Все проявления этого считал дружескими. Просто держи в голове, что я идиот, Уилл. Тогда все становится понятнее. Фырканье получается он наполовину веселым, наполовину горьким и виноватым. Вновь посерьезнев, Майк произносит: – Но после того, как ты открылся нам всем, когда мы разобрались с Векной и выбрались с Изнанки… У меня остались только две мысли. Об Эл. Боль по ней и чувство вины перед ней. И о тебе. То твое признание перед нами. Теперь, когда я вообще задумался о том, чтобы начать смотреть на тебя с такой стороны, то не мог перестать об этом думать, понимаешь? Да я сам едва понимаю! – немного отчаянно выдыхает он, изо вех сил пытаясь объяснить. – Но я… Я чувствовал себя таким виноватым… Перед тобой, перед Эл… Ты делаешь меня счастливым, Уилл. С тобой мне так хорошо. По-настоящему хорошо. Не только в дружеском смысле. Ты такой красивый, что это просто нелепо, а я постоянно, постоянно пялюсь на тебя, как какой-то идиот. Но я… Я не заслуживаю счастья, Уилл. Я не спас Эл. Я был дерьмовым парнем для нее. Я был и остаюсь дерьмовым лучшим другом для тебя. Я знаю, знаю, что ты скажешь. Видя, как Уилл хмурится, выглядя очевидно недовольным последними словами Майка, уже явно готовый начать спорить, тот фыркает и произносит сам: – Что это чушь, будто я не заслуживаю счастья. И что это чушь, будто я идиот. Но только идиот такую мысль себе в голову и вольет, Уилл! Я же понимаю. Я понимаю, что Эл не хотела бы этого. Она… Она сделала то, что сделала, чтобы мы все были в безопасности и счастливы, и то, что я отказываюсь быть счастливым – это наплевательство на то, что Эл сделала ради нас. Один… Один человек сказал мне – для того, чтобы быть счастливым, иногда нужно быть сильным. Ему пока что не хочется рассказывать, кто был этим человеком. Пока что Майк не готов делиться с кем-то, даже с Уиллом этим сном-реальностью-подсознанием, чем бы оно ни было. Может быть, однажды, но не сейчас. А тот, всегда тактичный и деликатный, не допытывается, лишь внимательно, сосредоточенно слушает, пока Майк продолжает, пытаясь нацарапать внутри всю решительность, на какую только способен. – И я хочу попытаться быть сильным, Уилл. Не знаю, получится ли у меня. Может быть, я опять сорвусь, начну чувствовать себя виноватым, думать о том, что не имею права идти дальше, раз этого не может сделать Эл. Но ты – это ты, Уилл. Ты нужен мне потому, что это ты. Всегда был нужен, просто я идиот и не понимал, не видел. Но я вижу сейчас. Эл всегда будет мне важна, это так, но я… Не чувствую к ней этого. Я чувствую это к тебе. Так что, если ты готов потерпеть такого меня и дать мне шанс… Может, мы попробуем быть счастливыми и сильными вместе? – осторожно, опасливо улыбается Майк, чувствуя себя так, будто протягивает Уиллу свое сердце, а теперь со страхом ждет, не попытаются ли его запихнуть обратно в разодранную грудную клетку. Но и Уиллу смотрит так, будто в ответ протягивает собственное. С недоверчивой, хрупкой надеждой, внимательно вглядываясь в Майка чуть не с отчаянием, когда хрипло спрашивает: – Ты уверен, Майк? – Думаю, я никогда ни в чем не был уверен сильнее, Уилл, – твердо отвечает Майк. Еще пару секунд Уилл внимательно всматривается в него, будто что-то ищет… А в следующую уже подается вперед, на этот раз сам почти врезаясь в губы Майка своими, от чего тот с облегчением, счастливо смеется, притягивая его к себе и ощущая, как отпускает напряжение. Будто многотонный вес на спине… нет, не исчезает полностью, это вряд ли возможно, но становится ощутимо легче. Он думает о том, что наверняка опять сорвется. Будут и вина, и страх, и кошмары… Но. Пока Уилл рядом, Майк готов к этому, самому сложному, самому страшному и самому прекрасному испытанию в своей жизни. Быть счастливым и быть сильным.