BLUE SCARS

BLUE SCARS    В тишине ночного города слышатся лишь тихие всхлипы и звук маленьких колёс скейта. Он мчится быстро. Почти ничего не видит перед собой, но не может остановится. Тело до сих помнит каждое прикосновение. Ездит на скейте: не вытирая слез, не поправляя растрепанные волосы. Смотрит перед собой и мчится.  Будто за ней идёт.  Будто сможет догнать.  Будто вернёт.  И если он упадёт, разбивая колени, то всё равно не намерен остановиться.    Потому что уже всё равно. Потерял её.  Сколько бы не кричи и не плачь, не вернёшь. А Джисон кричал каждую ночь.  Закрывал уши руками, падал на колени и кричал — громко, молча, бесконечно. Её имя повторял, так много раз просил вернуть или дать ему уйти к ней. Разбивая свою душу. Ломая себя раз за разом.  Но никто ведь не вернёт её.  Полное отрицание, что он потерял того, кого любил больше себя. Для неё жил практически. Открывал глаза и бежал к ней. Работал усерднее, чтобы добиться всего и изменить её мир.  Но в итоге его мир рухнул прямо перед его ногами.  И он не готов дышать без неё.      У Джисона чувство, будто весь мир предал его. Разрушил. Выбросил. Ломал кости. И этот мир больше не спасти. Сколько не беги, не кричи и не повторяй.   Джисон не чувствует себя нужным. Не чувствует, что когда-либо научится заново дышать. Для него воздух покинул землю, он- чужак. Потерял всё. Самого себя потерял. И хотя к нему протянуты много рук, он не может хвататься, если эта рука не её.  Потому что от чужих прикосновений ему до смерти холодно.    Ведь Джисон научился ненавидеть холод благодаря ей. В её объятиях для него всегда было тепло. А сейчас, как ему жить тут, без её тепла, если мир омерзительно холоден к нему?   В нем боль. В нем так много боли. Так, что распори грудь- вытечет. Так много боли, что голова кругом. Как человеческое тело может вытерпеть это?  А он терпит.  С каждым движением.  С каждым вдохом.  Тело ломает. Больше не выдержать. А он жив. Если то, что осталось можно было называть жизнью.    И в этой пустоте Джисон не готов пускать других . Все двери стучат для него, но он на колени стоит посреди пустоты в его голове, а подняться на ноги так чертовски больно.   Кто-нибудь прекратите эту боль..прошу.   Сотрудники компании переглядываются между собой, пока Джисон медленным шагом идёт по-направлению лифта. Он не помнит , как попал туда. Катаясь на скейте по кругу, снова и снова.  Падая раз за разом, нацарапав свои колени до крови… просто оказывается тут.     Джисон бледный до ужаса, его вид пугает людей. Каждый хочет приблизиться и спросить как тот себя чувствует, но не осмеливается.       Он долго стоит перед лифтом, не чувствует сил в руках, чтобы давить на кнопку, но для него это делает другой. И он входит в лифт.      Дверь комнаты Бан Чана открыт. Оттуда ни звука не слышно. Он думает, что тот наверное вышел ненадолго, поэтому решает тихо сидеть в углу, пока не вернётся, но Бан Чан был там. Парень встаёт на ноги, когда видит кто вошёл, но на его приветствия Джисон просто кивает головой.       Никто не говорит. Бан Чан изредка бросает взгляды на него, что-то быстро печатая, а тот сидит неподвижно с тех пор, как пришёл. Бан Чан пытается завести разговор, но получает ответы очень тихо и быстро. Игнорирует бесконечные звонки. Какой-то момент медленно вынимает телефон и выключает его.  -Ты что-нибудь хочешь? -Да, умереть,- Бан Чан сожалеет о заданном вопросе, потому что ответ прозвучал так искренне, что очередная порция боли пронзила сердце парня.  -Может закажем кофе? -Я не пью больше кофе,- Джисон закрывает тяжелые веки,- закажи для меня яд.      Бан Чан сдаётся без шанса на победу. Он несколько секунд смотрит на Джисона, потом снова начинает печатать. Не понимает его. Он несомненно рад, потому что тот пришёл к нему первым, потому что Джисон больше никуда не идёт, кроме парка, где катается на скейте весь день. И Бан Чан реально рад ему, хотя Джисон молчит и блокирует любой разговор. У него рваные джинсы, окровавленные колени, разрушенный мир. У него пара тусклых глаз и тусклая жизнь. У него было все, чтобы жить, но сейчас- пустота.  -Чан, а нормально любить того, кого не вернуть больше?,- Джисон улыбается. Бан Чан упускает тот миг, когда у того меняется настроение.  У него кажется все слёзы высохли, больше нечего вытолкнуть из глаз. Поэтому тот просто улыбается. По-сумасшедше, полузакрытыми веками, царапинами на лице.   Парень открывает тяжелые веки. У Джисона склеры глаз больше не белые, они красные, с выразительными сосудами. У него даже зрачки не видны. Бан Чану от этой картины трясёт. Его пальцы остаются на клавишах, плечи опускаются.  В ужасе.    Он весь напуган из-за выражения лица Джисона. В нем нет ничего и одновременно так много эмоций, что тот мог бы взорваться любой момент. У него выходит дышать через раз: медленно, бесшумно. Чан мог бы подумать, что его друг не дышит, потому что у того плечи не двигаются даже. Он сидит на кресле в студии друга, руки в карманах и не двигается. Ни разу, как пришёл сюда. На нем вчерашняя одежда. У него видны ссадины и раны на локтях, которые он отказался обработать после падения. Даже если Минхо устроил скандал ему. Джисон вновь ушёл из дома утром , вечером вернулся весь пыльный, а когда увидел Минхо в гостиной, выбросил скейт в прихожей и вышел из дома, не оборачиваясь на зов.      Чан обо всём знает. Как тот калечит себя, днями не разговаривает со всеми, потом резко выходит из дома утром, возвращается домой ночью, когда все уже спят. Они забирают нетронутую еду из его комнаты, выбрасывают и, под вечер, когда все уходят в свои комнаты, оставляют новую порцию , прекрасно зная, что утром заберут нетронутую еду и пустые бутылки воды.       Бан Чан знает, что ему плохо.       Нет.         Ему смертельно плохо.       Он видит новые шрамы на запястьях, не осмеливаясь спросить что-либо. Тихо смотрит и сожалеет, что ничем не может помочь. Потому что Джисон никого не пускает близко.Запретил Хенджина приходить в его комнату и вылил всю синюю краску на него. Они перестали пытаться. Минхо замолк, он не обращал на него внимания. Только вот собирал грязную, пыльную, порванную одежду, потом клал их в шкаф уже чистыми. Феликс ночью подходил к комнате, приоткрывал дверь, видел, как тот спит в одежде, не сняв даже грязные кеды, обнимая свои колени и плача во сне. Тихо накрывал его пледом, не трогал, чтобы тот не проснулся и не начал прогонять его. Просто накрывал его, почти не дыша, а потом уходил, задерживаясь перед дверью и смотря на Джисона глазами полон слёз и сожалений. А когда дверь за ним закрывалась, Джисон открывал глаза и шептал в след: «прости».    Прости, что сломан.    Слаб.   Пуст.    И такой трус, что боюсь вас близко подпускать.    За всё прости.       Чан всё это знал и молчал. Он пытался поговорить, но Джисон максимально закрыт для него. Он не истерит, слаб до невозможности для этого, просто молчит. Часами. Днями. Неделями. Он оборачивался спиной, прогоняя его, надевая наушники, делая вид, будто занят написанием песни. Но на самом деле тот ничего не мог писать. Чанбин видел, что его заметки пустуют, там лишь маленькие рисунки, порванные страницы, какие-то каракули. У него даже мысли, казалось, опустели. Из талантливого гения остался лишь...нет.    Из него ничего не осталось.     Чан хочет обнять его и забрать хотя бы половину боли. Но эту боль никак не вытащить из него. Она с кровью связана, в легких спрятан, больше половины сердца сделала своей. Джисона не спасти от этого, но и оставить там его он не хочет.  -Что ты так смотришь? Я же...       Замолкает, когда Бан Чан встаёт, а потом поворачивает руки вокруг плеч. Улыбка медленно спадает, возвращая дрожь в нижней губе, и Джисон даже не может прикусить губу, чтобы остановить слезы. У него нет сил.     Он поднимает глаза, чтобы слезы остановить хотя бы так, но когда моргает, одна капля падает на плечо Чана. Тот сильнее обнимает, пальцами гладя спину, пытаясь успокоить, но сам уже тайно плачет, так же бегая глазами по стенам.  Джисон не обнимает в ответ. Сил простих нет для этого. Он прячет голову в изгибе его шеи, шмыгает носом. У Чана футболка мокрой стала от потока джисоновых слёз. И тёплым, пока тот пытался дышать через рот и не задыхаться в своей же боли. Но воздуха категорически мало. Его, кажется, даже нет. -Ты можешь любить её, пока твоё сердце бьется,- он шепчет. А Джисон лишь может думать, бьется ли его сердце вообще? Оно у него вообще осталось? Он стука своего сердца больше не слышал с тех пор, как её сердце под его руками перестало биться. Тогда почему эта любовь не исчезла? Как её вырвать корнями из груди и умереть вместе с ней, только прекратить это всё? Ну же, Бан Чан, ты же знаешь все ответы...тогда, ответь мне... -Мы все будем любить её,- дверь студии медленно открывается. Сынмин застывает. Чан кладёт палец на губы, прося не издавать звука,- очень сильно любить, даже если вернуть не в силах.      Тогда меня к ней отпусти.     Джисон всё ещё не двигается. Для него даже произнести слово выходит через огромную силу. Поэтому он молчит, отвечая у себя в голове. Но так хочется кричать.    Ответы.    Ему нужны ответы, ему нужно кричать и истерить хотя бы раз, чтобы не умереть, но он не может заставить себя открывать рот. Поэтому молчит. Но, как долго?    Сынмин закрывает рот рукой, чтобы не издавать звуков, пока сильно сжимает ручку двери и плачет вместе с ними. От беспомощности кости ломает. Он даже на коленях умолять готов, только ему дали шанс вытащить Джисона из этого состояния. Он готов не спать с ним ночами, не есть и даже не пить, если это поможет его другу. Сынмин...любой из них готов бросить всё ради него, только найти способ вытащить его уже.  -Мне бы...,- ломается. Осколки от Джисона в ничто превращаются. В руках Бан Чана ничего нет, он почти испарился. Но тот не готов, не намерен просто так дать ему исчезнуть. Никогда. Он обещал, что соберет его обратно, удержит рядом с ними, если будет нужно из ада достанет своими руками, борясь с самым дьяволом, но не даст ему уйти. Потому что Бан Чан держит своё слово.  -Помолчи,- сильнее цепляется,- ты сделал достаточно. Ты справлялся хорошо, ладно? Дай нам сделать всё остальное для тебя, Джисон. Доверься и помолчи, хорошо?  -Если бы я мог сказать ей не вредить себе, а не смотрел на её шрамы, говоря, что она прекрасна даже с ними...      Падает. Сынмин отпускает ручку, рвётся вперёд, но Чан снова останавливает его одной рукой, не разрешая приближаться.      Боится отпугнуть снова.       Боится потерять этот шанс снова.    Поэтому не пускает Сынмина. А тот понимает и снова цепляется за ручку, чтобы не падать от слабости в коленях и молчит.  -Если бы у неё был друг, не как я, а как ты. Друг Бан Чан, который надежный и сильный, а не друг Хан Джисон, который сам слабый и неуверенный в себе трус...может быть она бы могла жить. У неё были мечты, хён... -Помолчи,- снова повторяет Чан. У него самого голова трещит от слёз, но Джисона не заткнуть больше. Он говорил, через невероятный поток слез, через неописуемую боль. Каждая буква давила на раны в душе. Каждая буква могла бы снова открыть шрамы на запястьях и заставить кровоточить снова. Пока Джисон не опустеет окончательно. И вместе с кровью вышла бы всё.       У Джисона дохрена шрамов. Жизнь оставила их на теле и на душе. Особенно на душе. Их так много, что Джисон временами думал, что он состоит из одних шрамов. Что он и сам большой и глубокий шрам в жизнях у тех, кто его знает. Так считал он.      И спрятал их всегда под длинными рукавами мешковатой одежды. Не мил руки, пока другие смотрят, наматывал их бинтами и говорил, что это для тепла, врач посоветовал. И парни не задавали вопросов.       Но однажды, когда тот нечаянно закатил рукава, забывая про свои голые запястья и просто умирая от жары танцевальной комнаты, парни увидели их. Тишина была единственной, что была в комнате: будто их души покинули помещение и они боялись даже дышать неверно. Оглянувшись вокруг, каждый старался спрятать взгляд, пока Джисон сам не станет нарушать тишину или не сделает хоть что-то, что последует для них знаком: «вы можете посмотреть на меня». Но тот лишь рассмеялся немного, потом прочищал горло и вышел, оставляя дверь приоткрытой.    Джисон не злился на них. Зачем? Они бы увидели это и их реакция вполне нормально. Ему неловко. Он не знает чего ожидал: что они спросят или всё таки ему нравиться, что они промолчали. Он сам не знает. И парни тоже не знают, что было бы лучше, поэтому каждый отвернулся, чтобы не задеть Джисона своим взглядом полон сожалений.       Ночью того дня в дверь его комнаты постучались. Он лежал на спину, в одно ухо ставил наушник и просто смотрел на трещины на потолке. На него та же одежда, что был днём, но сейчас его рукава были закатаны выше локтя, открывая шрамы. И когда он слышит стук, быстро закрывает руки и босыми ногами идёт открывать дверь. Думает, что это должны быть или Феликс, или Сынмин, наверное еду для него притащили, но по ту сторону стоит Хёнджин. У того другая, чистая одежда, волосы чуточку мокрые и падают на глаза. Он так же с босыми ногами, без украшений или чего-либо лишнего.  -Ты занят?,- Хенджин спрашивает вежливо, ломая костяшки пальцев, пока Джисон думает, что же стоит ответить.  -Ну...,- Джисон оглядывается вокруг, чешет голову и снова смотрит на него,- вроде нет. Валялся на кровати, слушал музыку.  -Прекрасно,- Хёнджин поворачивается, берёт чёрный, старый скейт в руки, а другой рукой держит банку синей краски,- цвет раздражает, давай менять. Одному скучно и я подумал о тебе.      Джисон немного смущён. Он шире открывает дверь, пропуская его внутрь, и пока Хёнджин ставит скейт на пол, достаёт кисти и открывает банку краски, он не осмеливается подойти. Стоит и смотрит молча, пока Хёнджин вновь не завет его. Джисон не закатывает рукава, как делал это Хёнджин, лишь надевает перчатки поверх них, и начинает красить скейт вместе с ним.  Хёнджин всё замечает. Он видит каждый взгляд, каждое его движение, но молчит, будто он занят только краской. Им обеим неловко, потому что они никогда не были близки. Хенджин предпочёл бы идти к Сынмину или Чонину, чем к Джисону, потому что они такие разные, а воздух между ними всегда казался тяжелым. Но не сегодня. В одно мгновение Джисон ставит кисть рядом с собой, поднимается на ноги и что-то ищет у себя в шкафу.  -Знаешь, эта доска- моя самая любимая. У неё, правда, много трещин, я катался на ней достаточно долго, со времён средней школы,- Хёнджин молчит несколько секунд, будто что-то вспоминая из прошлого, но мгновенно улыбается, поднимая взгляд на спину Джисона,-эта доска, она так много раз упала, и на неё так много раз наступали,- Джисон молчит. Он не понимает его совсем. У них ведь не самые лучшие отношения среди всех, они даже друг друга игнорировали, уходили из комнаты, если оставались наедине. Сегодня первый раз они разговаривают дольше минуты, первый раз одни и первый раз Хёнджин сам пришёл, чтобы просто покрасить свой скейт в другой цвет. С Джисоном. И у Джисона лишь одна мысль: почему он это делает?   Жалеет?   От этого хочется исчезнуть, спрятаться в этом же шкафу, уехать или выгонять Хёнджина. Джисон не хочет жалости. Он не жалкий. Сломан, закрыт, напуган- может быть, но не жалкий.  -Я люблю кататься на ней, когда устал или не вижу больше выхода. Она как-будто лучший друг,- Хёнджин всё продолжает рассказывать о доске, пока проходит синей краской по ней. У него в голосе какая-то скрытая печаль, боль из прошлого, что не отпустила до сих пор. Джисон ловит это мгновенно, но молчит и не спрашивает, доставая из шкафа то, что долго искал.  -Повезло тебе,- он возвращается с пачкой разноцветных маркеров,- я хочу написать тут твоё имя...если ты не против.  -Джисон,-у того голос мягкий. В нем столько тепла для него, что Джисон на мгновение чувствует это тепло на сердце. У него глаза улыбаются очень ярко, пока тот смотрит на Джисона,- сколько бы трещин ты не имел, сколько бы раз жизнь не пыталась уронить тебя или наступать, чтобы сломать, ты продолжаешь быть очень важным для меня человеком. Я не знаю твою историю, знаешь, не знаю, что ты пережил, но,- Хёнджин ставит кисть рядом с собой, снимает резиновые перчатки и притягивает руку, взяв спрятанные запястья Джисона,- ты всё ещё Джисон, с кем я хочу пройти весь этот путь. -Что ты... -Нарисуй на них свою новую историю синим цветом,- берет синий маркер, рисует поверх его шрамов,-это цвет печали, поэтому,- недолгая пауза,-мне жаль, что ты это пережил,- Хёнджин рисует облако,- но так же это цвет комфорта и олицетворение человека, который хочет забрать все твои переживания к себе,- он рисует улыбку.       Рисует улыбку на его руке.   Рисует улыбку в его глазах, на лице.    Через слёзы, что нарисовал тоже он.    Хёнджин не видит их. Он только чувствует, как трясётся рука Джисона в своей. Как тот опускает взгляд, дышит часто и сжимает губы, чтобы не закричать, и плачет, роняя слезы на свои серые штаны.    Это не жалость, Джисон.    Это любовь и понимание. Не осуждение. Это просто забота о тебе. И между вами не может быть никакой жалости. Потому что в их глазах, в глазах у Хёнджина, у кого слёзы предательски пеленой закрывают всё перед ним, но он продолжает улыбаться и рисовать твою новую историю поверх твоей боли... в его глазах ты-борец. Самый сильный из всех. Никак иначе.  -Не надо прятать свои раны, потому что я собираюсь приходить каждый раз и нарисовать на них улыбку.       Хёнджин оставил свой скейт ему, перед тем как уходить весь заплаканный.   «Всё равно должен был купить новый».    Но на самом деле хотел, чтобы Джисон всегда вспоминал о нем каждый раз, как увидит синий скейт, и думал, что на свете есть человек, от которого не стоит спрятать свои шрамы.    На следующий день Джисон пошёл на практику в футболке, не спрятав руки. И хотя ему было трудно и он пришёл в куртке всю дорогу, но с того дня он больше не намеревался прятать свои шрамы от них. Только не от них.