И вовсе я не подслушивала!

После своей последней поездки в лифтах Гермиона рассудила, что тайные загадочные встречи Кингсли были еженедельным запланированным событием. Следовательно, не было никакого смысла тратить время своего вечера на то, чтобы шпионить снова, до следующей недели. Она могла, конечно, совершенно ошибаться, но интуиция подсказывала ей, что она права. ​ Гермиона удержалась от того, чтобы отправиться в это тёмное, секретное место на следующий вечер по множеству причин. Во-первых, она не знала, что делать с информацией, которая у неё уже была. Стоит ли ей кому-то рассказать? Кому? Даже если бы она рассказала друзьям, она не была уверена, что сможет пробудить в них достаточно боевого духа, чтобы выступить против этого. Многие из них уже были женаты и пытались создать семьи, так что их это не коснулось бы напрямую. Хотя, в зависимости от того, как всё обернётся, некоторые из этих браков вполне могли быть расторгнуты. ​ При этом у Гермионы не было ни интереса, ни средств, чтобы быть глубоко вовлеченной в крестовый поход против министерского произвола. Она просто хотела передать добытую информацию соответствующей стороне, умыть руки и вернуться к своим исследованиям. Всегда был «Пророк», но он вряд ли был образцом журналистской честности. Она предпочла бы вообще не иметь с ними никаких дел, если это возможно, даже анонимно. «Придира» точно так же не был вариантом. Она не смогла бы остаться с ними анонимной, так как они не принимали анонимные источники. ​ Она размышляла целую неделю, пока не настал Тот День. В тот вечер её рука замерла над кнопкой отправки лифта в Атриум. Гермиона ничуть не приблизилась к решению, что делать с той малой информацией, что у неё была, и не слышала никаких слухов ни от кого другого о каких-либо инициативах по восстановлению популяции, что означало, что это всё ещё было, в настоящее время, особо секретным знанием. ​ Не повредит послушать ещё разок. Просто чтобы убедиться. ​ Её разум опустел и начал блуждать, и бесцельный лифт начал свой медленный подъем в таинственное тёмное пространство наверху. ​ На этот раз что-то было иначе. Порыв воздуха и изменение давления — лёгкое ощущение растягивающейся неправильности создавало чувство, будто лифт прошел сквозь что-то. Она чувствовала это раньше в Комнате Пространства — реальность немного схлопывается сама в себя, чтобы вместить больше, чем должно, в требуемом пространстве. Обычно это случалось только тогда, когда возникал конфликт измерений. ​ Тревожное чувство прошло, когда лифт встал на место, а свет погас гораздо раньше, чем обычно. Иное осознание покалывало её кожу, когда хитроумное сооружение остановилось в темноте. ​ Она была не одна. ​ Гермиона потянулась за палочкой, но другой человек был готов к этому, выбив деревяшку из её рук, и та с безвредным стуком упала на пол. ​ Запах дорогого одеколона окутал её, когда мужчина быстро заломил её руки над головой и просунул жёсткое бедро между её ног, дополнительно обездвижив её резко пробормотанным «Инкарцеро». Всё закончилось меньше чем за три секунды. Её руки и лодыжки были связаны вместе и магически приклеены к стене, и как бы она ни извивалась и ни корчилась, она не могла разорвать хватку. Не без своей палочки. ​ Резкий свет палочки внезапно осветил лифт, и Гермиона была ослеплена внезапной яркостью. ​ — Надо же, ну что ж, это довольно неожиданно, — беззаботно произнес её похититель. — Вы не тот тип людей, кого я ожидал обнаружить шныряющим вокруг и подслушивающим в тайных местах, мисс Грейнджер. ​ Этот голос! Таинственный посетитель Кингсли был здесь вместе с ней. ​ Образ, который проявился, был не совсем многообещающим. Голос принадлежал Люциусу Малфою. ​ Потому что, конечно же, из всех волшебников это должен был быть именно Он. Малфой-старший только что обнаружил, что она шныряет там, где ей быть не положено, и подслушивает то, что ей слышать не следует. Последнее, что она слышала — он находился под домашним арестом, но это было более пяти лет назад. (Ну, вообще-то, последнее, что она слышала — они с женой проходили через грязный, публично скандальный развод, но она не считала подобного рода сплетни своим делом). ​Как бы то ни было, Люциус не мог использовать это против неё, не скомпрометировав самого себя, в этом она была уверена. Тот факт, что он знал о лифтах, был тревожным сам по себе, но ничуть не удивительным. ​ И впрямь кошмар для безопасности. ​— Ну что ж, маленькая проныра. Что и как много вы знаете? ​ — Понятия не имею, о чем вы говорите, — упрямо сказала Гермиона. ​ Он пошевелился, как и освещение: сияющее заклинание Люмос сорвалось с кончика его палочки и рассеянно повисло над ними. Шарик теплого твердого металла оказался у неё под подбородком — эта его ужасная палочка с головой змеи, — приподнимая её голову и заставляя встретиться с ним взглядом. ​ Его голос понизился, имитируя интимность. ​ — Вы действительно собираетесь попытаться изобразить неведение, дорогая? ​ Это фальшивое ласковое обращение покоробило её, и ни за что на свете она не признает перед Ним свою вину! Перед живым олицетворением гнусного коварства! Может, она и подслушивала, когда не следовало, но не она была замешана в какой-то тайной махинации с Министром Магии. ​ — Я оказалась здесь случайно. Я была… рассеянна, — заявила она. ​ — Возможно, в Первый раз это и могло быть правдой, — допустил Малфой, — но теперь вы наведываетесь сюда довольно часто, не так ли? ​ Гермиона сверлила его взглядом, стиснув зубы и отказываясь отвечать. ​ — По моим подсчетам, как минимум дважды. Но учитывая вашу неуступчивость, полагаю, мне следует забрать по меньшей мере месяц, просто чтобы быть уверенным, — произнес Малфой непринужденным тоном, и набалдашник его палочки отпустил её подбородок, пока он элегантно прокручивал её в руке, чтобы нацелить прямо ей в лоб. ​ Сердце Гермионы ёкнуло. Он собирался стереть ей память! ​ Целый месяц её жизни исчезнет, или, что ещё больше, если он плох в этом заклинании. Она категорически отказывалась вверять неприкосновенность своего разума рукам Малфоя. ​ — Нет, подождите! Пожалуйста! Я... я не расскажу. Я никому не говорила. Мое исследование — я не могу позволить себе потерять месяц работы. ​ Люциус Малфой сделал паузу, склонив голову в раздумье и проницательно оглядывая её. ​ — И что вы предлагаете мне делать, мисс Грейнджер? Вы явно знаете достаточно, чтобы нанести вред моим целям. Более того, вы раскрыли секрет того, как направлять лифты сюда. Я не могу позволить вам уйти без гарантий, и я знаю вашу породу. Вы слишком праведны, чтобы ваше молчание можно было купить. ​ Он не мог подкупить её традиционным способом — это была чистая правда. ​Неужели она действительно настолько отчаялась, чтобы предложить Непреложный Обет? Это могло оказаться проблематичным, когда информация станет публичной, поскольку у магии не было способа проверить, является ли информация общедоступной. Он касался бы только того факта, что она не должна раскрывать то, что знает. Но она была умна; Гермиона была уверена, что сможет найти способ обойти это. ​ — Я дам Непреложный Обет, — сказала она, слегка запрокинув голову, чтобы решительно посмотреть ему в глаза. Ртутные и изменчивые, они удерживали её взгляд. ​ — Как бы ни было для меня занимательно стать причастным к вашей невольной кончине, когда новости станут общественным достоянием, полагаю, у меня есть гораздо более целесообразное и взаимовыгодное решение. ​ Что он... Он нанёс удар прежде, чем Гермиона успела до конца осознать свою мысль; его губы заскользили по её губам, пока его пальцы переплетались с пальцами её левой руки, вдавливая тяжесть вдоль её безымянного пальца. Магия вздыбилась вокруг них, и она ахнула — мистер Малфой воспользовался этим, его язык скользнул между её приоткрытыми губами, властный, вторгающийся — и чёрт, он действительно был весьма хорош в этом. Он не имел абсолютно никакого права быть настолько хорош в этом. Ей хотелось сказать, что это была битва и что она не осталась в долгу, но на самом деле Гермиона боялась, что сдалась почти мгновенно — поцелую, ощущению, магии. ​ Чёрт! Магия. ​ Гермиона оторвала свой рот от его. Его серые глаза мрачно сверкали, глядя на неё сверху вниз в тускло освещенном лифте. ​ Её губы покалывало. Другие её части, которые не имели никакого права покалывать в отношении Люциуса Малфоя, покалывало. Ярость от её положения вернула Гермионе способность ориентироваться. ​ — Что вы сейчас сделали? — потребовала Гермиона. Её соски чувствовались так, словно они царапали ткань лифчика. Она была смущающе сверхчувствительной и вся изнывающая от желания . ​ Он вскинул высокомерную бровь, его губы искривились в раздражающе самодовольной улыбке. ​ — Ограничил угрозу.  Кстати говоря, не стоит благодарности, , неблагодарная маленькая негодница. ​ — Неблагодарная? — взвизгнула она. — Вы только что применили ко мне неизвестную магию и до сих пор не объяснили, что вы сделали. ​ Путы спали, и она помассировала запястья, разглядывая кольцо — кольцо-печатку с огромной, пафосной буквой «М», вырезанной на верху. Гермиона потянула его с пальца — только не сняла; проклятая штуковина вообще не поддавалась. Её сердце рухнуло в желудок, когда поле возможностей значительно сузилось. ​ Брак. Бастарды-полукровки, как он пренебрежительно сказал Кингсли. ​ — Вы ведь не серьезно, — всполошилась Гермиона, в её голосе появились слегка истеричные нотки. — Я не выйду за вас замуж. ​ — А, так вы в курсе грядущих мандатов. Скажи мне, Гермиона, что ещё ты знаешь? ​ Она захлопнула рот, прикусив нижнюю губу зубами. Глаза Люциуса зорко проследили за движением, и она отпустила губу почти мгновенно. Он использовал её имя, и она бы солгала, если бы сказала, что бесконечно малой части её не понравилось, как это звучит из его уст. Невероятно неуместные «мурашки» вернулись. ​ Она официально свихнулась. ​ — Ну, ну, не надо так, дорогая. Ты хотела избежать обливиации, а в качестве моей нареченной жены — я имею гарантию, что твоя лояльность прежде всего принадлежит семье Малфоев. ​ Это отдавало старой династической магией. Она, скорее всего, не сможет публично выступать против него так, чтобы это могло скомпрометировать репутацию семьи, что разоблачение его тайных махинаций с министром, безусловно, могло бы сделать. Она весьма сомневалась, что это работает и в обратную сторону. ​ — Это совершенно варварски! ​ — Полагаю, ты имела в виду прагматично ​ — Я не давала согласия на это, следовательно, твоя предполагаемая помолвка недействительна, — возразила Гермиона. ​ — Ты ответила взаимностью на мои знаки внимания. Магия не закрепилась бы, если бы ты не была восприимчива. ​ Ей хотелось придушить его, но чем больше они спорили, тем больше она возбуждалась. Она всегда закатывала глаза на предательство тела у главных героинь в тех немногих любовных романах, что она читала, но её собственное тело в данный момент, к ужасу, предавало её. Это было ни в коей мере не нормально. ​ Словно настроившись на её смятение, Люциус поднес руку к её лицу, его пальцы нежно скользнули по её челюсти, задержавшись там, пока его большой палец захватил её нижнюю губу. Прикосновение было электрическим, посылая разряд прямо в её нутро. Люциус не остался безучастным — краткий миг удивления промелькнул на его лице, прежде чем он оглядел Гермиону с пристальным, новым интересом, который не предвещал ничего хорошего для её рассудка. ​ — Что происходит? Что ты со мной сделал? ​ — Похоже, мы разделяем подобие. Подобие между представителями магического народа мало чем отличалось от сказок о родственных душах у маглов. Лучшим объяснением, которое она смогла уловить во всем этом, было то, что подобие подразумевало естественное влечение и связь, которые усиливались сексом и магией, разделяемой обеими сторонами. Была также некая запутанная связь с прорицанием, которую она не исследовала дальше упоминания, прочтенного в каком-то тексте. Как и всё, хоть отдаленно связанное с прорицанием, Гермиона находила это понятие сущей ерундой на множестве уровней. ​ Но этот волшебник верил в пророчества, если судить по его давнему аресту в Отделе Тайн. И она содрогнулась, представив, какого рода вещи Люциус Малфой мог бы пытаться предсказать с помощью секса.