И вовсе я не подслушивала!

— Это полная чушь, — пожаловалась Гермиона, — подобие — это сказка для детей. ​ — Напротив, дорогая моя. Редкое, безусловно. Неожиданное, в данном случае, согласен. Но оно весьма реально. Возможно, тебе требуется демонстрация. ​ Прежде чем она смогла выразить в недвусмысленных выражениях, что она не желает и не нуждается в демонстрации, Люциус снова атаковал её рот. Умело. С языком. ​ Её только что освобожденные руки вцепились в лацканы его одежды — чтобы оттолкнуть его, разумеется. Он развернул бедро, чтобы прижаться к её естеству, и все рациональные мысли исчезли. ​ Прошло так много времени с тех пор, как она вообще ходила на свидания, что она, пожалуй, забыла, как приятно это может ощущаться с другим человеком. Хотя это выходило далеко за рамки «приятно»; Гермиона не была уверена, что кто-то заставлял её чувствовать себя настолько возбужденной раньше. Почему, черт возьми, из всех волшебников это должен быть именно Люциус Малфой? ​ Он оторвался от её рта, ведя горячую линию вдоль её челюсти и вниз по шее. ​ — Малфой, я не буду заниматься с тобой сексом в лифте, чтобы ты мог доказать какой-то дурацкий под... о! ​ Он остановился у основания её шеи, его рот греховно присосался к чувствительной коже в этом месте. ​ Стон непроизвольно сорвался с её губ, когда он принялся за изгиб её шеи губами, языком и зубами. Колени Гермионы — глупо, разумеется — выбрали этот момент, чтобы ослабеть, и она могла бы сползти по стене, если бы не его бедро, удерживающее её прижатой к месту. Его руки скользнули по её бокам, чтобы схватить её за бедра и притянуть её вплотную к себе, прижимая доказательство своего возбуждения к её животу. ​ Если бы она была хоть сколько-нибудь в здравом уме, она могла бы попытаться нащупать, куда он спрятал свою трость, и положить конец этому абсурду. ​ Гермиона не была в здравом уме. ​ Она на самом деле чувствовала, что становится всё мокрее. ​ — Что ты там говорила? Что-то про сказку? — насмешливо промурлыкал он ей на ухо; его дыхание было горячим и сводящим с ума, прежде чем он прикусил мочку. ​ Гермиона издала недостойный звук, который слишком близко граничил со скулежом. ​ — Я чертовски ненавижу тебя, невыносимый ты ублюдок! ​ Он отстранился ровно настолько, чтобы рассмотреть её лицо. У неё не осталось ничего, кроме напускной бравады, и Люциус Малфой, проклятое он создание, знал это. ​ — Чувство совершенно взаимно, — протянул Люциус; его пальцы уже ловко расстегивали пуговицы на её блузке. — Проникаешь туда, где тебе не место. ​ Почему она выбрала именно сегодняшний день, чтобы отказаться от верхней мантии? Ах, да. Было не по сезону тепло. Глупо. ​ — Разгуливаешь тут в этих непристойных магловских тряпках. ​ Почему-то из всего этого именно этот комментарий вывел её из себя. Она запустила пальцы в его шелковистые платиновые волосы и дёрнула. ​ — Я не разгуливаю! ​ В отместку он рывком распахнул её блузку, и оставшиеся пуговицы улетели в чернильную пустоту. ​ — О да, моя злобная маленькая негодница, именно это ты и делаешь. Она намеревалась спросить, когда у него была возможность видеть, как она «вертится», достаточно часто, чтобы сформировать такое мнение. Она намеревалась сделать едкое замечание по поводу его трости и того, что он явно что-то этим компенсирует (хотя было предостаточно доказательств обратного, настойчиво упирающихся ей в живот — её оскорбления не обязательно должны были быть правдивыми; они просто должны были задеть). Она намеревалась ответить, что если кто здесь и негодяй, так это явно он, но именно в этот момент его большие руки, унизанные кольцами, легли на её обтянутую лифчиком грудь, и всё это вылилось в единственное изобличающее «м-м-м». ​ — Выставляешь их напоказ в своих нелепых, слишком тесных блузках. Ты невыносимая, скверная маленькая дразнилка. ​ — И когда это вы были в том положении, чтобы наблюдать за мной и решать это? ​ — Я нахожу благоразумным изучать свои потенциальные инвестиции. ​ Прежде чем она успела спросить, что это должно значить, его руки скользнули прочь, и ещё один громкий треск и порыв воздуха, закружившийся вокруг её ног, возвестили о конце её юбки. Её пальцы предупреждающе сжались в его волосах. ​ — Ты собираешься уничтожить всю мою одежду? ​ Её лифчик был без промедления уничтожен. ​ Все новые вопросы, зревшие в её голове, отпали, совсем как её бюстгальтер, пока Гермиона стояла с открытым ртом, оскорбленная. ​ — Мне нравился этот лиф. Это был мой любимый. ​ — Я куплю тебе новый. Я куплю тебе тысячу, — сказал Люциус, прежде чем снова поцеловать её. ​ Гермиона оторвала свой рот от его: ​— Я не хочу новый. Я хочу этот. ​ А затем, решив, что это довольно несправедливо — стоять здесь почти голышом, в то время как он полностью одет, она попыталась немного сравнять счёт. ​ Она отпустила его бедные, истерзанные волосы, чтобы с силой дернуть его мантию. К сожалению, та, должно быть, была зачарована на невосприимчивость к обычным видам повреждений, и Гермиона отвлеченно подумала, что ей следует так же зачаровать всю свою одежду, когда представится случай. ​Всё же она дернула снова из принципа, ослабляя мириады туго уложенных складок. А затем, не совсем по прихоти, поскольку она обдумала это и не стала бы действовать, если бы не была уверена в своей точности — скрытой угрозы этого было пока достаточно — Гермиона наложила беспалочковое, невербальное Диффиндо. Удовлетворяющий звук рвущейся ткани наполнил лифт, и вместе с ним открылся его удивительно твердый торс. ​ Чисто эстетически, с его разрезанной мантией, спадающей по бокам, Гермиона могла беспристрастно признать, что Люциус Малфой был весьма в хорошей форме. Она ненавидела его за это. ​ — Нетерпеливая, злобная маленькая негодница, — сказал он голосом, окрашенным темным весельем. ​ Гермиона вызывающе вскинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. ​ — Вряд ли нетерпеливая. Просто зуб за зуб, мистер Малфой. ​ Его глаза опасно сверкнули, и Гермиона вздрогнула, когда его руки скользнули вверх по её бокам, чтобы обхватить её обнаженную грудь, а его большие пальцы принялись дразнить чувствительные вершинки её сосков. ​ — Неужели? ​Жар бросился ей в лицо от её совершенно непреднамеренной двусмысленности. ​— Это не то, что я... арх! — огрызнулась она, шлепая его по рукам, пока он смеялся. — Ты невыносимый... ох! ​ Рука, которую она отшлепнула первой, добралась до резинки её трусиков, скользнув под ткань и неустрашимо пробираясь на юг. ​ — Ты что-то говорила? — вкрадчиво спросил он; его пальцы погрузились в её лоно, находя её более чем мокрой и готовой. Его большой палец очерчивал круги на её клиторе со сводящей с ума точностью, пока указательный и средний пальцы неглубоко вдавливались внутрь неё. ​ Что она там говорила? Это внезапно показалось неважным. Бедра Гермионы непроизвольно дернулись — ища большего, более глубокого контакта. Он уступил, и, честно говоря, неужели он обязан быть настолько хорош в этом? Это было просто нелепо. Она стремительно теряла контроль, а он едва ли делал что-то примечательное, кроме того, что его пальцы попадали именно в нужные точки. ​ — Знаешь, ты была в моем списке, — светским тоном произнес Люциус, словно он сейчас не был по костяшки пальцев внутри неё. ​ — Что? — спросила Гермиона, не желая отвлекаться на его пустые слова, когда ей нужно было сосредоточиться на чем-то гораздо более важном. ​ — Моем списке кандидаток на брак. Но если бы я знал, что ты будешь такой, я бы соблазнил тебя раньше. ​ Гермиона фыркнула: — Ты не смог бы меня соблазнить. ​ — Нет? — Его пальцы изогнулись внутри неё, и она ахнула; на этот раз её колени действительно подкосились. Он прижал её к стене, поддерживая. ​ — Определенно нет, — повторила она. ​ — Тогда, полагаю, нам стоит быть благодарными, что ты назойливая маленькая шпионка и вынудила меня действовать, хм? — сказал он, а его пальцы продолжали свой безжалостный штурм. ​ Она стремительно приближалась к разрядке, её удовольствие нарастало до крещендо. ​ — Умоляй меня. ​ Конечно, он выбрал именно этот момент, чтобы всё испортить. ​ — Что? Нет! Я не буду тебя ни о чем умолять. ​ — Будешь, — возразил Люциус, останавливая руку. — Ты будешь умолять меня кончить. А потом будешь умолять наполнить тебя до краев. ​ Она содрогнулась от его грязного заявления. ​ — Этого. Не. Будет, — процедила Гермиона, даже толкаясь навстречу его неподвижным пальцам. ​ Люциус возобновил свои ласки с мучительной медлительностью, продолжая бормотать свою маленькую фантазию, которой никогда не суждено сбыться. Нет уж. ​ Но, прокляни его Годрик, если его видение не было притягательным. ​ Гермиона прикусила губу, чтобы сдержать стон. Её тело дрожало от его грязных маленьких требований и обещаний; так близко к разрядке, но его действия были тщательно выверены, чтобы не дать ей сорваться за край. ​ Проклятый мужчина точно знал, что делает. ​ Её голова с глухим стуком откинулась на стену лифта. Она может игнорировать его, решила Гермиона, закрывая глаза. Она может представить, что это кто-то другой, и использовать собственное воображение, чтобы получить разрядку. ​ Только у неё ничего не выходило. Все её предыдущие любовники были довольно… милыми по сравнению с ним. Она не могла вызвать в памяти ни одного из них под постоянный речитатив порочных непристойностей Люциуса, звучащий прямо ей в ухо. ​ И она была так близко. ​— Пожалуйста. ​ Непрошеное слово вырвалось без её сознательного одобрения, прежде чем она успела поймать себя. ​ ЧЕРТ. -Что это было? — спросил он; его пальцы снова изогнулись внутри неё, заставляя волны удовольствия расходиться по её нутру. Глубже, в этот раз. ​— Не заставляй меня повторять это, — процедила Гермиона, зажмуриваясь ещё крепче, чтобы не видеть его глупое, самодовольное лицо. ​ Достаточно было того, что она слышала ухмылку в его голосе. ​ — О, но я должен настоять, — промурлыкал он. — Думаю, ты способна на куда большее. Это едва ли была мольба; я даже понятия не имею, чего ты хочешь. Прискорбно. ​ Он сделал движение, чтобы отстраниться. ​Глаза Гермионы распахнулись, её ярость и похоть достигли пика — в отличие от остальной её части. ​ — Ладно! Пожалуйста, ты, законченный ублюдок. Пожалуйста, дай мне кончить. ​ Люциус властно наклонил голову, его усмешка была острой и хищной. ​ — Лучше. Хотя над твоими манерами нужно ещё много работать. ​ Его пальцы выскользнули, и он полностью убрал руку из её трусиков. ​ Вот же конченый мудак! ​ — Нет! Что ты делаешь? Верни обратно! — её голос дрогнул, звуча  более отчаянно, нежели требовательно, пока она пыталась схватить его за руку. ​Люциус лишь цокнул языком, отмахиваясь от неё, поднес палец к своим губам и... о. ​ Прежде чем мозг Гермионы смог снова заработать как следует, он втянул её в грабительский поцелуй, и она почувствовала вкус самой себя на его языке. Это было настолько пьянящее сочетание, что она почти пропустила звук рвущейся ткани, когда её трусики разорвали надвое. Его губы отпустили её, когда он отстранился на волосок; что-то горячее и твердое уперлось в неё. ​ — Я хочу быть внутри тебя, когда ты распадешься на части для меня в первый раз. ​ Она понятия не имела, когда он нашел время освободить свой член, но Гермиона вряд ли собиралась жаловаться в данный момент. ​ Но именно тогда она поняла, что их расположение было немного неудачным. Почему он должен быть таким чертовски высоким? ​ Словно прочитав её мысли, Люциус приподнял её, прижимая к стене и ловко решая эту маленькую проблему с логистикой, и она обвила ногами его талию, когда он наконец погрузился в неё. ​ Забытая магия, возникшая ранее, вспыхнув ожила, словно прочерчивая прямую линию оттуда, где на её пальце покоилось вычурное кольцо, к её нутру, где они были соединены. ​ Гермиона издала протяжный стон — звук, который был бы унизительным при любых других обстоятельствах. Сквозь прищуренные глаза она обнаружила, что на Люциуса это подействовало схожим образом — он содрогнулся, заполнив её до основания; напряженная мышца на его шее призывно дернулась, умоляя о внимании. ​ Но, может быть,чуть позже. Она была наполнена им до краев, но Люциус, казалось, купался в роскоши усиленной магии, бурлящей между ними, вместо того чтобы сосредоточиться на том, чтобы довести её до разрядки, как он обещал.